Кухонный стол был уставлен тарелками и сервировочными блюдами. Иные из тарелок прикрывала фольга. На самой из них красивой в центре стола были разложены долмадес. Она написала в Лондон по адресу магазина в Сохо, и виноградные листья пришли обратной почтой.

Рита оказала помощь. Резала морковь на палочки для макания, чистила крутые яйца (из-под своих кур), вылавливала из банки маслины, резала на кубики сыр гауда. Потом пошла с Айрин наверх взглянуть на ее наряды. На кухне она была сущий ребенок, но в одежде разбиралась. Заставила Айрин перемерить четыре варианта. Вначале, стоя перед ней в одной комбинации, Айрин стеснялась, по-дурацки стеснялась, но Рита не обратила на это внимания. Она была сейчас продавщицей в модном магазине, в бутике. Застегивала-расстегивала молнии и крючки, проверяла длину подола, разглаживала ткань на животе. Четвертое платье – тонкие красные линии на кремовом фоне, большой симпатичный мягкий воротник – Айрин прошлый раз надевала еще до свадьбы. У него был тканевый пояс, его Рита отпорола маникюрными ножницами. Затем, потянув материю так и сяк, зашла Айрин за спину, ее руки скользнули вниз сквозь незастегнутую спинку платья, и она сделала два быстрых надреза в подкладке по обе стороны талии.

– Латаем-штопаем-чиним[45], – сказала она и, подойдя к туалетному столику, начала перебирать украшения в шкатулке.

Достала пару яшмовых сережек. Сказала, что у нее на ферме есть красные бусы, сейчас она сходит и принесет, и мгновенно сходила туда и обратно. Бусы были дешевенькие, даже, может быть, пластиковые, но, наброшенные свободными петлями, выглядели они на Айрин впечатляюще. Выглядели именно так как надо. Потом выбрали губную помаду, и к платью подошел браслет из стекла под мрамор (подарок от Вероники, когда она в первый раз приехала из Америки). С обувью было непросто. Ступни немного опухли, кажется? Рита встала на колени, заползла в гардероб, извлекла из глубины туфли-лодочки и вытерла с них пыль рукавом.

После этого она ушла, и вдруг настало время переодеваться обратно в повседневное и спешить на станцию – встречать лондонский поезд, которым ехала Тесса со своим драматургом. Тесса говорила не умолкая, в ней, когда она вышла из вагона со слишком увесистым для двухдневной вылазки багажом, было что-то почти отчаянное. Драматург, которого звали Дэвид, казалось, искал, что бы тут могло ему не понравиться, но ничего не находил, кроме любопытной тоски зимних сумерек на сельской дороге. Много из этого не выжмешь.

Она провела их в гостевую комнату в дальней части коттеджа. Две односпальные кровати, в окне сад перед домом. Ванная и туалет – через коридор.

Перед их приездом ее некоторое время беспокоил вопрос: поселяя их в одной спальне, пусть даже с отдельными кроватями, не становится ли она сообщницей адюльтера? Поделилась своим сомнением с Эриком, и он высказался в том смысле, что она, мол, поет с голоса своей матери, а затем продолжил помягче: «Они взрослые люди, правда же? Это их забота, а не твоя».

Не поспоришь. На нее подействовала уверенность, с которой он дал ответ. Но на каком основании он его дал? Как решать подобные вопросы? Если ее потворство никого здесь не ранит, то в чем проблема? Но, может быть, кого-нибудь оно ранит? Кого-нибудь, кто считает такое предосудительным?

Как только они с Тессой оказались вдвоем в кухне, Тесса заговорила о том, каким жутким, жутчайшим было у нее Рождество. Дэвида пожирало чувство вины. У него были телефонные разговоры с женой, которые звучали как сцены из его пьес. К ланчу он уже надрался, отказался есть лазанью, которую она приготовила, потом заснул в кресле, потом проснулся и съел ее холодную почти целиком. К тому времени, конечно, она сама была малость под градусом, бросила ему: «Ну и двигал бы к ней назад, раз это все так чертовски невыносимо». Он посмотрел на нее как на идиотку. Вечером – его манера, его способ заглаживать обиды – стал читать ей свои путевые заметки, а она из-за этого всегда нервничает, ведь он хочет что-нибудь от нее услышать, мысли, соображения и все такое, и это похоже на экзамен. Она обняла Айрин и заплакала. Спросила, каково быть беременной, правда ли, что это чудесно, что беременность придает всему смысл. Ей самой безумно хочется материнства. Приняла ванну, долгую. Дэвид спросил, можно ли от них позвонить. Десять минут, пока стоял с Айрин внизу перед лестницей, он был с ней воплощением очарования и ума.

Эрик, который обещал вернуться в четыре, вернулся в шесть тридцать. Поднялся в спальню переодеться, спустился, потрогал манжеты рубашки, потрогал пиджак и снова пошел переодеваться. Не похоже на него. Айрин налила ему выпить. Он начал есть коктейльные сосиски, и она предложила разогреть ему банку супа, сделать сэндвич. Он ответил, что не голоден. Взял еще одну сосиску, положил палочку на край тарелки. Если бы ее попросили записать с долей уверенности хоть одну, хоть какую-нибудь его мысль, она бы не смогла. Теперь он был в гостиной, разговаривал с Дэвидом. До нее что-то донеслось – осторожное прощупывание почвы, стоившее, казалось, неимоверных усилий обоим.

Все ли готово? Еда, питье, антураж? Больше всего ей нравилось, как смотрится большая ваза в столовой, куда она поставила три красных и три белых амариллиса. Цветы за два дня до Рождества привезли в автофургоне в коробке, лепестки были сомкнуты, толстые стебли холодны на ощупь. Она держала их в неотапливаемой детской, а накануне вечером перенесла в столовую, с трудом подняв тяжелую вазу. Момент выбрала безупречно. В столовой было не так тепло, как в гостиной, но за ночь большие мясистые клювы раскрылись. С каждым разом, когда проходила через комнату, цветы делались пышнее. Они стали средоточием дома, благой вестью.

Позвонили в дверь, и она вздрогнула. Увидела себя в кухонном окне – мало что, помимо кремового платья; похоже на плохо проявленный диапозитив.

В кухню вошел Габби. Он напоминал птицу, чей прилет предвещает улучшение погоды. На нем был коричневый вельветовый костюм с бордовым галстуком-бабочкой. Он поцеловал ей руку и исполнил маленькую пантомиму изумления при виде еды. Он явился один. Никакой миссис у него не было. Эрик сказал Айрин, что он не проявляет интереса, но не сказал к чему. К женитьбе? К сексу? Он спросил, позволено ли ему будет попробовать один из долмадес. Съел маленький сверток двумя кусками, не уронив ни рисинки.

– В вас течет греческая кровь, – сказал он. – Иначе никак не объяснишь.

Он помог ей перенести часть тарелок в столовую. Притронулся к белым лепесткам одного из цветков. Она посмотрела на него, имея в виду сказать что-нибудь, задать, может быть, какой-нибудь вопрос, но ничего не извлекла из себя.

Опять дверной звонок. Мимо них прошел Эрик.

– У тебя гениальная жена, – сказал Габби.

– Я знаю, – ответил Эрик не глядя, идя к двери с каменным лицом.

Это были Дакуэрты, соседи, живущие дальше по дороге, – Филлип и Кристина. Филлип Дакуэрт был антиквар. Они вошли, потирая руки. У жены от холода порозовел нос.

– В центральных графствах уже снегопад, – сказала она, – и он движется на юг со скоростью курьерского поезда.

– Последняя сводка от синоптиков, – добавил ее муж, топая ногами на коврике.

Пальто, шапки и шарфы складывали в пустой детской. Айрин повела Дакуэртов в гостиную. Она виделась с ними в августе на сельском благотворительном празднике, а потом на вечере со сбором средств для Конго (болезненного вида молодой человек пел песни Дауленда[46]). Сюда они пришли в первый раз. Мистер Дакуэрт приостановился рассмотреть графин из синего бристольского стекла, стоявший в нише над софой.

– Очень симпатичный экземпляр, – проговорил он.

Айрин познакомила их с драматургом. На нем под кожаным пиджаком была синяя рубашка – рабочая блуза, сказал он ей. Он шуровал в камине, держа в другой руке стакан с пивом. Дакуэрты восхитились елкой. Эрик налил им выпить (неразбавленный скотч, на два пальца). Айрин принесла сырные палочки. Габби поставил пластинку: Акер Билк[47], «Stranger on the Shore».

– О, прелесть! – воскликнула миссис Дакуэрт. – Это мне никогда, никогда не надоест.

– Кто-нибудь, – сказал драматург, – должен его до смерти отколошматить его собственным кларнетом.

Вниз сошла Тесса.

– Здравствуйте все, – сказала она. – Я там уснула. Мне снились поезда, я не могла сойти…

Она привезла бутыль водки и стала теперь объяснять Айрин, что это особый напиток, от нее не так сильно толстеют, это практически единственное, что она себе сейчас позволяет. Бутыль была у нее в руке. Эрик принес ей стакан. Она налила в него до половины и подняла стакан над головой. «Лехаим!» – провозгласила она. Габби опустил глаза в пол. Когда Чехов умирал, сказал драматург, когда он знал, что умирает, знал наверняка, уже не ложная тревога, он послал за шампанским. Миссис Дакуэрт спросила, не был ли Чехов евреем.

– Он был врач, – сказал драматург.

– Можно быть и тем и тем, – сказал Эрик.

– Я не еврейка, – сказала Тесса, – но иногда себе ею кажусь.

Звонок.

– Я открою, – сказал Эрик. Вернулся через полминуты и, проходя мимо Айрин, бросил: – Твои приятели с фермы.

Она подошла и увидела, как они разматываются, снимают сапоги и пальто. На Рите было очень короткое зеленое платье, переливчатое – темная лесная зелень и голубоватая зелень. Если хорошенько присмотреться (если ты женщина или врач), видно, что она беременна: покажется, потом взглянешь еще раз и уверишься. Глаза она себе сделала под египтянку, губы яркого вишневого цвета. Она подняла повыше сетчатую сумку.

– Я пластинки принесла!

Билл отнес их пальто и резиновые сапоги в детскую. Айрин до этого видела его только в рабочей одежде и, как правило, с покрытой головой. В костюме с галстуком он выглядел очень стильно. Улыбнулся ей застенчивой улыбкой. Кого-то он ей напоминал, но не приходило в голову, кого именно.

В гостиной она представила их как своих соседей с Мокрой фермы. Рита сделала книксен, и все засмеялись.

– Благодаренье господу! – сказал драматург. – Вот люди с честной чернотой под ногтями.

– Дэвид боготворит землю, – сказала Тесса, доливая себе.

– Дэвид не боготворит землю, – поправил ее драматург. – Дэвид всего лишь пришел к выводу, что мы году эдак в тысяча пятисотом страшно ошиблись, повернули не туда.

– О чем вы говорите? – спросила миссис Дакуэрт. – Куда мы повернули?

– Нас начали интересовать деньги.

– По-моему, мы начали проявлять к ним некоторый интерес задолго до тысяча пятисотого года, – сказал мистер Дакуэрт.

– Некоторый – да. Но они не были всем. Имелась религия. Религия, а не нынешняя воскресная пошлость. Бог был жив, и каждое поле в Англии было ему ведомо!

Последнюю фразу он прокричал. Короткая тишина, а затем возобновил свои мечтательные рулады кларнет Акера Билка. Рита подошла к Габби, и они поздоровались за руку. Драматург придвинулся к Биллу. Он спросил, чувствует ли Билл кровную связь с животными.

– Мне надо их остерегаться, – ответил Билл. Помянул быка.

– Бык, замечательно! – воскликнул драматург. – Зря вы его с собой не привели. Здешней компании его не хватает.

Дакуэрты теперь разговаривали друг с другом. Айрин подумала, не подойти ли к ним (куда Эрик делся?), но вместо этого вышла в кухню и закрыла за собой дверь. Навыки общения в компании почему-то покинули ее. Раньше она умела это неплохо. Не так, как Вероника, но Вероника – исключение. У нее талант. И все же у Айрин, так или иначе, раньше это получалось – циркулировать по комнате, пристраиваться то к одному, то к другому разговору, давать людям почувствовать свой интерес к ним (чаще подлинный, чем напускной).

Она открыла кухонное окно и высунула в него нос. Беременность обострила ее и так хорошее обоняние. Она ощутила запах древесного дыма. Ощутила запах топливного бака (обещали ведь, что он не будет пахнуть). Ощутила запах воды, земли и чего-то еще, скорее приятного, идущего из темноты. Что там сказала миссис Дакуэрт про курьерский поезд? Она подставила этому лицо и в тот же миг почувствовала, как шевельнулось дитя – уже не колыхание, не бабочкины крылышки, а толчок изнутри, заставивший ее охнуть.

– Не подскакивай! – крикнула ей Тесса, входя в кухню с бутылью и стаканом. – Эти сволочи не стоят того. – Она засмеялась. – Есть лед? Нет – не переживай. Просто не такой бензиновый вкус, если ее охладишь.

Льда было вдоволь. Айрин подержала лоток под струей воды, а потом они по очереди выбивали кубики молотком для мяса.

– Похоже, Дэвид, – сказала Тесса, – не может решить, кого из них соблазнять.

– Ты о ком?

– О твоих фермерах. Да, она очень мила на свой лад, этакая девушка из кордебалета, но ему, по-моему, хочется изобразить Беркина – ну, ты помнишь, у Лоуренса. Который в чем мать родила бешено боролся у камина – с кем там? С Томом? С Джеральдом[48]?

Айрин кивнула.

– Мне кажется, он иногда пошаливает со своим полом. Или думает об этом. Тебе, может быть, противно слышать.

– Да нет, нет, – сказала Айрин. – Ты не видела Эрика?

– Кто-то сказал, что он вышел наружу.

– Наружу? Зачем?

– Кому это ведомо, дорогая моя? Вечеринка же.

Фары черного «зодиака» рыскали в поисках хорошего места. А то зажмут, и не выедешь. Эрик помахал, но вряд ли они его увидели. Потом он попал под яркие лучи. Свет, казалось, чуть не поднял его в воздух. Он сощурился и показал рукой. Машина свернула вбок и встала – два колеса на обочине. Фары погасли, зажегся свет в салоне, тусклый желтый свет, в котором все трое делали чуточку разное: Фрэнк говорил, Элисон смотрела мимо него на коттедж, подросток на заднем сиденье кивал, слушая отца. Водительская дверь распахнулась.

– Вы уверены, что ее тут не раздавит пескоразбрасыватель? – спросил Фрэнк.

– Нет, не раздавит, – подал голос Эрик. – Хотел взять фонарик, забыл. Простите.

– Ничего, – сказал Фрэнк. – Мы и в темноте видим. Натренировались. Верно говорю, Джон?

Они и впрямь шли без труда. Мужчины пожали друг другу руки. Эрик повел гостей в дом.

– Акер Билк, – сказал Фрэнк. – Очень сладко выводит.

– Кажется, он тут на повторе, – сказал Эрик.

На подростке Джоне было что-то вроде школьной формы. Крупное отцовское тело, куда он в свои пятнадцать уже начинал врастать. Глаза Элисон – да, ее глаза на лице Фрэнка. На Фрэнке был деловой костюм. Галстук завязан толстым узлом. Это не был галстук учебного заведения – Фрэнк не кончал университетов. И не полковой: как и большинство здесь, он по возрасту не участвовал в войне, был на пару лет моложе, а на память о срочной службе с ее скукой галстуков никому не вручали. Может быть, Ротари-клуба или Молодежной торговой палаты. Или просто галстук, который выбрала ему Элисон во время одной из своих дневных неспешных вылазок на Парк-стрит с ее магазинами.

Она отдала Эрику пальто. В секундном уединении посмотрела на него полновесным взглядом. Он видел ее до этого, наверно, на десятке вечеринок, большей частью у нее дома. Но видел ли он ее такой? Ее красота была торжественной. Щедрость губ, кожа, в которую, казалось, вмассировано сливочное масло. Однако выглядела невыспавшейся, словно глухой ночью внимала, как Священному Писанию, нашептываниям ведьминского часа. Потом вспышка улыбки, направленной ему за спину (мистер Дакуэрт там искал туалет), и вес с него был снят. Про свое платье цвета овсянки она позже скажет фермерше, а он услышит, что это французский твид. На шее жемчужное ожерелье в три ряда (знакомое ему, итальянской фирмы Булгари), на руках браслеты – три или четыре серебряных, один из светлого золота, лимонного цвета. Пока нес их пальто в детскую, пока возвращался спросить, что им налить, пока вел их в гостиную, он зондировал себя, ощупывал свое темное нутро, этот затаившийся город без света. Что у него с ней – пошлая буржуазная ерунда или то единственное в жизни, что ощущается как жизнь, то, чем он на самом деле горд? Совесть нас умаляет – это он понимал. Переберешься через границу в более обширную жизнь, и мир найдет способ отбросить тебя назад, или не мир, общество, одним из столпов которого он, местный врач, должен по идее быть. Но вот же здесь этот драматург, поскрипывает себе кожаным пиджаком и поглядывает через комнату на свою любовницу, и ни тот, ни другая не выглядят отщепенцами. Их не чураются. Никому и дела нет. И не в первый раз пришла мысль, что у Фрэнка, может быть, в Бристоле кто-то имеется; и если сегодня разговориться с ним в укромном месте, когда оба хорошенько наберутся, из него, может быть, удастся выудить признание…

Он пошел на кухню налить питье. Фрэнку пиво, Элисон джин, подростку имбирное пиво. Поставил стаканы на поднос, туда же еще одну бутылку пива драматургу (он начал ему симпатизировать), туда же бутылку виски «Блэк энд Уайт», чтобы долить Дакуэртам. Когда давал Фрэнку пиво, Фрэнк, послышалось, сказал что-то о том, что он хороший официант. Может быть, он не говорил этого.

– Налить чего-нибудь, Габби?

Габби приподнял свой стакан, где было еще много.

– Я нагероинился перед уходом, – сказал он с улыбкой, как будто это была между ними старая шутка.

– Понял. Что ж, на кухне у нас пива порядком. Дорогу знаешь. Может, и героин в доме найдется.

Драматург взял свое пиво. Дакуэрты позволили подлить им виски. Оба, судя по всему, могли его потребить немало.

– И мне, пожалуйста, – сказала фермерша.

Он положил горлышко бутылки на край ее стакана.

– Скажите, когда хватит.

– Когда хватит, – сказала она, глядя на него, а не на стакан.

Он отвернулся, на мгновение потерял ориентировку, но затем сориентировался.

– Тут чудесно, – сказала ему Элисон и, взяв с подноса два оставшихся стакана, дала один из них сыну.

– Правда?

– Чудесно, чудесно, сами знаете.

Он спросил подростка, что ему подарили на Рождество.

– Новую биту, – ответил он.

– Старую он сломал, когда отбил мяч за раздевалку и заработал шесть очков, – сказала Элисон.

– Впечатляюще.

– Подозреваю, что у вас лучше получалось подавать, чем отбивать.

– И то и другое не особенно.

– Но сейчас у него регби, – сказала она. – А мне стоять на ветру у кромки поля и кричать: давай, давай.

– Это не обязательно, – сказал парень тоном не подростка, а скорее взрослого, уже уставшего от женских причуд.

– А мне только этого и надо, – сказала она.

Улыбнулась сыну яростной улыбкой, которую тот впитал в себя, принял как должное. Как ужасно иметь детей, подумалось Эрику.

Следующим явился Халлам, врач-глазник в больнице на Лоуэр-Модлин-стрит. Они с Эриком вместе учились в Манчестере и некоторое время дружили. Эрик иногда направлял к нему пациентов. Он, похоже, знал свое дело. Сейчас привел с собой приятеля лет на десять моложе, которого представил как Терренса.

– Ты же не будешь против, Парри?

– В тесноте, да не в обиде, – сказал Эрик.

Терренс ухмыльнулся. У него не хватало переднего зуба. Замша его туфель лысела. Он выглядел несчастливцем – казалось, провел детство в приюте и теперь пользуется недолгой передышкой перед новыми бедствиями.

Пальто, напитки. Эрик подвел новых гостей к Габби – это было самое простое. Габби знал Халлама и должен был найти, о чем беседовать с Терренсом. Оставил их втроем, подпер открытую дверь между гостиной и столовой рыболовным поплавком из пузырчатого стекла. Несколько человек переместились к столу и начали брать что-то с тарелок. Проигрыватель стоял в столовой в старинном шкафчике или сундучке темного дерева, спереди дата (1712) между двумя грубо вырезанными цветками шиповника. Рита подняла крышку и сняла иглу с пластинки. Она крутилась теперь беззвучно.

– Спокойной ночи, мистер Билк, – сказала Рита.

Нашла футляр и вернула пластинку на стеллаж сбоку от диска, где стояло еще несколько. Стала смотреть, что еще тут есть. Фрэнк Синатра (он ей не нравился), «Музыка Испании» (несколько исполнителей). Потом футляр с большим ликом Христа, будто нарисованным мелом на школьной доске, глаза Христа обращены к небу, лоб утыкали прямые, как гвозди, шипы венца. У нее были теории насчет Иисуса Христа, ей стало любопытно. Поставила пластинку просто на пробу, но затем замерла, не способная шевельнуться, от этих крадущихся звуков, неостановимо набегающих сквозь темное пространство. Когда явились голоса – а они подло явились, грянули из пыльного динамика, ошеломили ее, – возник и доктор Парри. Потянулся мимо нее и поднял иглу.

– Нет уж, спасибо. – сказал он.

– Извините, – сказала она. – А что это было?

– «Страсти по Иоанну». Не для вечеринки музыка.

Он убрал пластинку и вынул альбом, стоявший рядом.

– Как насчет этого?

– Пусть у мамы есть деньги, пусть у папы есть деньги[49]… – пропел Терренс. Он заглядывал им через плечо – в одной руке стакан, в другой треугольный свисающий кусок пирога.

Эрик положил пластинку, поставил на нее иглу. Терренс крутанулся на одной ноге и пошел обратно к столу. В отличие от остальных, он, похоже, был не на шутку голоден.

– Я слышала от Айрин, что ваш папа водил поезда, – сказала Рита.

– Не совсем так. Он работал на железной дороге, но поездов не водил. Начинал путеукладчиком – знаете, что это такое? В итоге стал помощником начальника станции в Бирмингеме, вокзал Нью-стрит.

– Я была в Бирмингеме, – сказала она.

– Не буду спрашивать, как вам там понравилось. Обычно людям не нравится.

– Смотря чем там заниматься.

После резких звуков саксофона музыка замедлилась до тихого шага, зазвучала исповедально. Голос, слетавший, казалось, с онемелых губ, причинял боль.

– Виделись вы вчера с отцом? – спросил он.

– С отцом? Да, была у него.

– И как оно там?

– Как прошло рождественское утро в психбольнице?

– Да.

– Кто-то обнаружил коробку с бумажными коронами. И все их напялили. Включая персонал. Вы знаете, почему персонал носит белые халаты?

– Скажите, почему.

– Без них не поймешь, кто персонал, а кто больные.

Он кивнул.

– Там был один со шрамами на лице, – сказала она. – На нем была красная корона. Довольно опасный на вид.

– Я знаю, кто это, – сказал Эрик. – Капитан. Или, может быть, майор.

– Папа говорит, он ничего, когда познакомишься с ним как следует.

Она усмехнулась.

– Другой взгляд, взгляд изнутри, – сказал он.

– Из окопов.

– С чего это началось?

– Что?

– У вашего отца. Его… нездоровье.

– У папы? – Она наклонила голову. – Война, видимо.

– Худо ему там пришлось?

– Видел там всякое.

– И разочаровался.

– Разочаровался?

– В нас.

– Интересно выразились, – сказала она. – А в чем вы сами разочаровались?

– Я? Не знаю. Может быть, в прошедшей молодости?

– Я думала, мы еще молодые.

– Я тоже так думал.

– Айрин – прелесть, – сказала она.

– Говорила она вам об этом?

– О прошедшей молодости?

– О разочаровании.

– Мне – нет.

– Вы знаете, вашему отцу уже нет большой нужды там находиться. Через несколько лет все равно старые больницы будут закрывать. Пациенты – на выход. Может быть, ему бы на ферме у вас понравилось?

– Он ее сожжет напрочь, – сказала она.

Они совместили взгляды на крутящейся пластинке, где подрагивал световой клинок.

– Пойду сотворю кувшин чего-нибудь крепкого, – сказал Эрик. – Народ наполовину трезв, что такое. Есть идеи?

– Джин плюс еще что-нибудь, – сказала она. – Льда побольше.

Он отошел. С полминуты она думала об отце, видела его, как видела вчера, по другую сторону столешницы из слоистого пластика с рассыпанными, будто зерна, крапинами ожогов от сигарет. В углу несколько женщин раз за разом пели первую строчку рождественского гимна про доброго короля Вацлава и его пажа, идущих по глубокому снегу дать милостыню бедному крестьянину. Она сказала отцу, что беременна, а он сказал ей про мертвого парня в сушильне. Как два быстрых хода в игре.

Она опустила крышку шкафчика. Когда повернулась, Терренс танцевал сам по себе. Улыбнулась ему: ей нравилось, когда человек умеет быть несчастливым.

Звонок в дверь, и Айрин пошла открыть. Повеяло более холодным воздухом, донеслись голоса здоровающихся женщин, а затем раздался мужской голос, без усилий взявший верх над их щебетом. Мужчина вошел изрядно закутанный – верблюжье пальто, шарф с персидским орнаментом. В руках картонная коробка. Он посмотрел на Риту.

– Позволите мне, сэр, вещички ваши? – спросила она одним из своих голосов, голосом прислуги за все.

Он оскалил желтые зубы. Откуда-то из-под верблюжьей шерсти вырвался залп хохота.

– Прошу вас, – сказал он. – Будете первая, тяните на счастье.

Он поднял коробку повыше. Она подошла. Там были сигареты и сигары, уйма пачек симпатичного вида, обтянутых целлофаном.

– Ничего, если я возьму, сэр?

Она взяла «эмбасси».

– Счастливого Рождества, – сказал он.

Он был старше остальных мужчин лет на двадцать и, может быть, в двадцать раз богаче. Юджин иногда устраивал для таких, как он, вечеринки, эксклюзивные встречи не в «Пау-вау», а в разных домах города, большей частью в Клифтоне. Риелторы сдавали квартиры на полдня. Шампанское, белье. Ничего такого ужасного.

– Познакомьтесь, это Эдвард Стрэнг, – сказала Айрин. – Рита и ее муж – хозяева фермы около нас. Называется – Мокрая ферма.

– Вы, значит, фермерша. Надо же, я бы не догадался.

Вошла миссис Стрэнг. Искушенная на вид, слегка утомленная, этакая хранительница неприятных секретов. На ней была светлая норковая шуба. Следом девочка-подросток – Касси, так ее представили. Слишком юная для их дочери и слишком великовозрастная для внучки. Нечто вроде воспитанницы. Она посмотрела на Риту с тем злым выражением, с каким, должно быть, ехала всю дорогу в большой темной машине на вечеринку, на которую ей не хотелось.

Избавившись от пальто и шарфа, от кожаных водительских перчаток, от черной шапки (Айрин и Рита потрудились вдвоем), новый гость вступил в гостиную, потряхивая коробкой. Элисон знала его: это был работодатель Фрэнка из табачной компании. Она взяла пачку «пассинг клаудс». Эрик взял зеленую пачку «три каслс». Глазник предпочел сигары – «кастелла» средней крепости. Мистер Дакуэрт тоже взял сигары. Терренс спросил, нет ли «ротманс», и Эдвард Стрэнг закатил глаза: «О боже». Кто-то объяснил Терренсу, в чем дело. Эрик следовал за Стрэнгом, в одной руке зажигалка, в другой стеклянный кувшин, где позвякивал лед.

– Что там плещется? – спросил чей-то голос.

– Пейте, и узнаете, – ответил Эрик.

– Как по-вашему, Габби? Безопасно?

– Он врач, – сказал Габби. – Он клятву давал.

Почти весь вечер Габби стоял на одном месте подле телевизора. Время от времени кто-нибудь приблизится, поговорит немного и отойдет. Они с Эриком не были сегодня на вызовах. Подрядили молодого валлийца, который спал сейчас в амбулатории на раскладушке.

Кувшин имел огромный успех. Эрик отправился на кухню, чтобы наполнить его еще раз. Джона и девочку подвели друг к другу и оставили посреди гостиной. Она раскраснелась, была не в своей тарелке. После подсказки со стороны они обменялись названиями школ, а потом замолчали. Элисон поручила им обносить всех тарелками с едой. Тесса разговаривала с Дакуэртами. Зря она попыталась тягаться с ними в питье. Стояла у камина, привалившись к стене, и начала уже гнуться. Фрэнк беседовал с женой Эдварда Стрэнга. Сам же Стрэнг уговаривал Айрин взять что-нибудь из коробки. («О, все это ерунда, – сказал он. – Сущая ерунда».) Драматург, потея в кожаном пиджаке, объяснял коротышке в коричневом костюме – это был Тилли, аптекарь при амбулатории, – в каком состоянии находятся лондонские театры.

– Чем дальше, тем хуже, – говорил он. – Лоуренс Оливье в театре «Сэвилл» вляпался бог знает во что: там все изображают акцент северных графств и делают вид, будто их вырастили жирные мегеры в трущобах. А на самом-то деле у них у всех огромнейшие дома поблизости от Лондона! Их всех воспитывали гувернантки! Невыносимо. Уж лучше я пойду на похабнейшее «Микадо»[50]. По крайней мере заранее знаешь, что это будет абсолютное дерьмо.

Возгласы: «Кувшин вернулся! Трижды ура Эрику!»

Вновь зазвучал Акер Билк. В столовой Терренс вытащил один из красных амариллисов и играл на нем как на кларнете. Глазник, проходя мимо Риты, погладил ей бедро. Она обернулась, но он уже говорил что-то жене Эдварда Стрэнга, которая позволила себе крохотную улыбочку.

– Это ваш муж? – спросила Элисон, показав подбородком в сторону лестницы, у которой нерешительно стоял Билл.

– Да, – ответила Рита. – Он всегда на вечеринках немного теряется.

– У вас самый красивый из мужчин, каких я тут вижу.

– А где ваш? – спросила Рита.

– О, где-то.

– Мне платье ваше нравится.

– Французский твид, – сказала Элисон, – но я его купила из-за подкладки.

Она нагнулась и подвернула подол. Рита пощупала ткань.

– Шелк-сырец, – сказала она. – И шелковые чулки у вас симпатичные.

– Уж не решили ли вы поменяться платьями? – спросил Эрик.

– А что, можно, – сказала Элисон. – Пошли с нами наверх, пособите с пуговками.

Он долил им и отошел. Они зажгли сигареты.

– На каком вы сроке? – спросила Элисон.

– Кажется, пятнадцать недель. Можно у Габби узнать.

– Габби, я так понимаю, не отец ребенка, а ваш врач.

– Я тоже так понимаю, – сказала Рита.

– А вот мой ребенок идет, – сказала Элисон.

Подошли Джон и Касси. Она несла миску с розовым соусом, Джон нес тарелку с морковными палочками и крекерами.

– «Кукушки Мидвича»[51], – сказала Элисон. – Читали?

– Я фильм видела, – ответила Рита. – «Деревня прóклятых».

– Да, фильм, – сказала Элисон. – Жуткий, правда?

– Поберегитесь! – раздался голос (мистера Дакуэрта?). Тесса пыталась добраться до лестницы. Ее веки были опущены.

– Ну, конечно, – сказал драматург. – Как же без этого.

Билл подхватил ее, когда она начала падать.

– Тут ужасно накурено, еще бы, – сказал он.

– Сама она лестницу не одолеет, – заметил глазник.

– Возьми ее на руки, Билл, – сказала Рита.

Он так и сделал. Фермерство укрепило его мышцы. Он нес ее наверх, думая о теленке Друзиллы. Айрин шла следом. Иные из гостей захлопали в ладоши.

– Комната в конце коридора, – сказала Айрин. – Дверь справа.

Он положил ее на ближнюю к двери кровать. Айрин зажгла настольную лампу. В комнате было спокойно, радиатор под занавешенным окном давал приятное тепло. Вечеринка едва слышалась, была как шум дальнего прибоя.

Первой их весной в коттедже отец Эрика провел в этой комнате последние недели жизни. У него нашли рак печени, который вскоре распространился по всему телу. Он пожелтел, ссохся, был вначале охвачен паникой, но потом, благодаря изнурению, смирился, сдался. В конце было так, что они сидели, она и Эрик, каждый по свою сторону постели, держа его отца за руку. Прошло некоторое время, может быть, час, близился вечер, птицы за окном прочерчивали сад темными линиями. Вдруг Эрик встал и надвинул на лицо отца простыню. Это поразило ее. Она никакой перемены не заметила. Ей казалось, что в истонченном запястье еще прощупывается пульс. «Нет, нет, – сказал Эрик, – кончено». Как тут поспоришь? И сын, и врач. Так что она отпустила эту руку и положила ее на кровать – так, сидя в лодке, могла бы отпустить руку, протянутую из воды. Он очень ей нравился. Порядочный человек, лишенный воображения. Ее долго тревожила мысль, что он, возможно, был под простыней еще жив. Она и доныне ее тревожила.

– Меня сейчас вытошнит, – сказала Тесса.

Айрин принесла из-под раковины в ванной пластиковый тазик. Тесса села над ним, схватила его за бортик и начала блевать. Это длилось минуты две-три. Когда кончилось, Айрин поставила тазик на пол. Тесса звучно плакала. Билл стоял со скрещенными руками, поджав губы.

– Я теперь справлюсь сама, – сказала Айрин. – Большое вам спасибо.

– Ничего, пустяки, – сказал Билл. – Риту тошнило неделями, я привык.

Он оставил их вдвоем. Айрин взяла Тессу за руки. Тесса просила прощения, потом снова заплакала.

– Я жуткая, никчемная, жалкая…

– Ничего подобного, – сказала Айрин.

– Да, да. Это так, ты сама знаешь. – Она застонала. – Во всем чертовом мире нет ничего гаже, чем женщина, которая… крадет чужого мужа.

– У вас все несколько сложнее, правда же? – сказала Айрин.

– Знаешь, ведь я знакома с ней. С его женой. Я тебе говорила, что она актриса? Гедда Габлер в театре «Гаррик». Он читает мне все отзывы на ее игру. Называет ее образцовой сукой, но испытывает перед ней трепет. И дети. Дивные…

Она задохнулась от слез. Исступленно замахала, зовя тазик. Айрин поднесла его. Вышло мало что.

– Всегда и везде ценник, черт бы его драл, – сказала Тесса. – Никому ничего с рук не сходит. Если сходит, то мужчинам только. – Она подняла на Айрин взгляд ребенка, которому давно пора спать. – Можно я немного подремлю?..

– Да, – сказала Айрин. – Подремли немного. И тебе гораздо лучше станет.

Она стянула с Тессы туфли, взяла с другой кровати одеяло и накрыла ее. Постояла, глядя, как ее подтягивает к границе сна. Ей было ее жаль, хотя она отчасти была согласна с ее оценкой самой себя. Она не стала гасить лампу и понесла тазик через коридор. Начала открывать дверь туалета, и тут мужской голос рявкнул: «Стой, кто идет!» Она с извинением захлопнула дверь. Уже готова была вернуться в комнату (двигаться приходилось осторожно, тазик был полон почти наполовину), когда дверь распахнулась и вышел Эдвард Стрэнг. Он уставился в тазик.

– Надеюсь, не ваше.

– Нет, – сказала она. – Не мое.

– Чудесный вечер.

– Спасибо. Я так рада, что вы смогли прийти.

– Вопрос, – сказал он, – сумеем ли мы выбраться.

– Вы имеете в виду погоду?

– Я имею в виду эти кувшины с джином, которым ваш муж нас потчует.

– Да, – сказала она. – Я не знаю, откуда он столько берет.

– Во имя Отца, и Сына, и лондонского сухого джина, – сказал Эдвард, застегивая молнию брюк. – Я вижу, вы хотите от этого избавиться.

– Да, – сказала она.

– Вперед!

Он зашагал по коридору. Над лестницей подвижным столбом стоял дым. Он вступил в него и начал спускаться, словно погружался в море. Она вошла в туалет. Он был маленький, и в нем воняло. Она вылила тазик, спустила воду, открыла окошко и, пятясь, вышла. Глубокий вдох сделала только в ванной. Ополоснула тазик, вымыла руки. Отнесла тазик обратно в комнату и оставила у кровати. Тесса крепко спала, ее лицо было повернуто набок, между бровями пролегла складка, которую Айрин захотелось разгладить большим пальцем. (Как-то раз во время войны, когда она готовилась к конфирмации, священник из англокатоликов нанес ей на лоб пепельный крест, и это ей понравилось.)

Она двинулась было к лестнице, но, дойдя до своей спальни, задержалась. Прежде чем идти вниз, хорошо бы минутку для себя – проверить косметику, может быть, чуточку духов. А то, чего доброго, спустишься с запашком того, что навалил Эдвард Стрэнг! Она вошла в спальню, но остановилась у двери. Там была женщина – стояла перед умывальником, глядя на чету Арнольфини.

– Добрый вечер, – сказала Айрин.

Женщина обернулась.

– Простите меня, – сказала она. – Я немножко заблудилась.

– Ничего страшного, – сказала Айрин.

– Чудесная вечеринка.

– Благодарю вас.

– Как себя чувствует бедняжка?

– Тесса? Гораздо лучше, спасибо. Она спит сейчас.

– Самое правильное.

– Да.

Они смотрели друг на друга через кровать в маслянистом свете прикроватной лампы. Айрин виделась уже с ней в разных гостях, обменивались парой слов, ничего запоминающегося. Последний раз, кажется, летом, был прием в саду с купанием в бассейне, многолюдно, Эрик не очень-то жалует эту публику: бизнесмены, руководство табачной компании. В какой-то момент один гость (очень толстый, Джеффри, фамилия вылетела из головы) нашел стрелу, притворился, будто она в него попала, проковылял через лужайку и с неимоверным всплеском рухнул в бассейн. И правда очень забавно было.

– Нравится она вам? Картина.

– Все никак не могу разобраться, – сказала Айрин. – Странно этот мужчина смотрится.

– Эта огромная шляпа.

– Да.

– Супруга, кажется, тоже не очень в нем уверена.

– Она далеко-далеко.

– Есть версия, что этот их портрет – в ее память. Что он был написан после ее смерти. Если так о нем думать, в нем больше смысла, правда?

– Про эту версию я не знала, – сказала Айрин. – Надеюсь, что она ложная.

– О, скорее всего, ложная. Я понятия не имею, в сущности. На каком вы сроке сейчас?

– Примерно девятнадцать недель.

– У вас дивный вид. Цветущий.

– Спасибо.

– А бывает, женщина выглядит страшно изможденной.

– Да, бывает такое.

– От чего, интересно, это зависит?

– От освещения, – сказала Айрин. Она предполагала пошутить, но прозвучало не совсем как шутка.

– Это милое создание в зеленом платье. Она ведь тоже с животиком, да?

– Рита? Да, она тоже.

– Счастье, когда есть с кем про это поговорить. Кто понимает.

– О да. Несомненно.

– Смех берет, какие мы забывчивые. Моему парню в феврале будет шестнадцать. В День святого Валентина. Как рожала, я, конечно, помню. Такое не забывается. Но беременность… – Она развела руками. – Я была не очень хорошей мамой. Я и сейчас не ахти, но, когда он родился, я представления не имела. Мне был двадцать один год. Не сказать, что души в ребенке не чаяла. Знаю, непростительно такое говорить. Патронажная сестра ужас на меня наводила. Она просто не выносила мам, которые не справляются. Я приладилась в конце концов, но на это ушел, может быть, год. В чем я была вполне уверена – это в том, что второго мне не надо.

– Он чудесный юноша на вид, – сказала Айрин.

– Хулиган он на вид. Он очень способный. Меня порой поражает. Но они ведь и пугают, как вам кажется? Дети. Эта их яростная жажда жизни. Ваш-то, конечно, будет ангелом. Вы будете великолепной мамой.

– Не знаю, – сказала Айрин. – Заранее, по-моему, невозможно знать.

– А Эрик, как вы думаете, каков будет в роли отца?

– Он был очень близок со своим отцом. Отец вырастил его фактически.

– Железнодорожник.

– Да. Он вам про него говорил?

– Кажется, говорил. – Она пожала плечами. – Но вы ведь не поболтать сюда зашли. Я жутко невежлива. Оставлю вас в покое.

– Ну что вы, не переживайте, – сказала Айрин. – Мне очень приятно было.

– И мне, – сказала Элисон. Она улыбнулась и обошла кровать. Приблизившись к Айрин, остановилась и поглядела обратно в комнату.

– На какой стороне он спит? – спросила она.

Люди наконец начали перемещаться в столовую. В гостиной было так накурено, что стояло сизое облако, эту атмосферу могли выносить только особые люди – такие, как Дакуэрты. Большая часть еды в столовой была съедена. Эрик отправился посмотреть, что еще есть на кухне, и, когда Айрин туда вошла, он стоял у плиты и резал на тарелке сыр. Сказал, сделает сэндвичи. Посмотрел на нее блестящими от джина глазами. Спросил, не поменяла ли она платье.

– Нет, – сказала она. – Платье то же самое.

В кладовке у нее было приготовлено еще с полдюжины тарелок. Сладости и пряные закуски. Она сняла с тарелок фольгу.

– Как там дела наверху? – спросил он.

– Тессе было нехорошо, но сейчас, я думаю, все в порядке. Она спит. Потом я натолкнулась на Эдварда Стрэнга. Потом беседовала с женой Фрэнка Райли.

– С женой Фрэнка?

– Да. Она была в спальне.

– В нашей спальне?

– Сказала, заблудилась.

Он помолчал некоторое время. Начал резать один из ломтиков чеддера на тонкие полоски.

– И о чем вы беседовали?

– Да о том о сем. О новорожденных.

– О новорожденных? Что она знает о новорожденных?

– И еще она спросила, на какой стороне кровати ты спишь.

– Ты ей сказала?

– Не увидела причины не говорить.

– Это не ее собачье дело. Как тебе такая причина?

– Пустяки, – сказала Айрин. – Не откроешь в гостиной окна? Там в обморок впору упасть.

Она понесла поднос в столовую. На одной стороне подноса были фарфоровые формочки с фруктовым пюре в заварном креме, в каждой вместо ложки – бисквитная палочка. Драматург, куривший одну из сигар Эдварда Стрэнга (он предпочел «уиллз уиффс» большим «кастелла»), взял формочку и тут же уронил сгусток крема на пиджак. Уронил и не заметил. Утром Айрин увидит окурок его сигары в формочке. Один из амариллисов она обнаружит в туалете первого этажа, один из долмадес – под софой, два стакана, почти погребенные, – на лужайке. Один стакан, добравшийся до заднего сада и поставленный как подношение у декоративной яблони, она увидит в середине марта, через неделю после отъезда Эрика и незадолго до своего собственного отъезда.

Кто-то спросил, где молодые люди, и кто-то ответил, что они вышли. Фрэнк сказал, что пойдет поищет. «Зачем?» – спросила Элисон. Он пожал плечами и не стал выходить. Похлопал себя по карманам и вынул розовую пачку «пассинг клаудс». Несмотря на цвет, эти сигареты предназначались в равной степени мужчинам и женщинам.

Около обеденного стола, у того конца, что ближе к незанавешенному окну, у Билла начинался разговор с Габби Миклосом. Последние полминуты Билл пытался привлечь внимание Риты, подать ей сигнал, что пора уходить. Говорили об этом, когда шли сюда с фермы, вернее – он говорил. Мол, он изобразит дойку: мелкие движения вверх-вниз. Но Рита была занята, кружила по комнате, смешила людей, меняла голоса. Сейчас стояла перед крупным мужчиной, который пришел с коробкой табачных изделий. Он любовался на нее, глядя сверху вниз. Тем временем Габби говорил что-то Биллу в правое ухо. Прозвучало как вопрос, но язык – не английский.

– Нет, – сказал Билл. – Меня никогда этому языку не учили. Мой отец, я думаю, хотел оставить все это позади. Только пел, бывало, когда в хорошем настроении.

Габби кивнул. Да. Оставить позади. Но все же – на каком-нибудь уровне? Глубоко внутри?

Несколько раз за вечер у Билла появлялось чувство, что Габби хочет завязать с ним беседу. У него, однако, по некой причине желания не возникало, и он старался не встречаться с Габби взглядами. Не та обстановка. Слишком шумно, слишком накурено, необычно жарко. Но не та обстановка для чего? Они, подумал он, стоят сейчас ближе друг к другу, чем необходимо. Да, в комнате шумно, но не тесно. Они, должно быть, выглядят так, словно у них секретный разговор. Он вновь попробовал подать Рите молчаливый знак – ведь должно же это срабатывать между мужем и женой? – но она, если и уловила знак, пренебрегла им. Она развлекала собеседника шуткой. Билл знал, какой именно, хоть и не слышал. Так или иначе, поздно: Габби уже начал рассказывать про своего отца, энтомолога-любителя, почитателя Дарвина, хранившего в красивом шкафчике с изящными вытянутыми ящичками красного дерева коллекцию бабочек и жуков, приколотых к карточкам цвета слоновой кости с латинскими наименованиями, выведенными так мелко, что казалось, будто насекомое расписалось само, окунув лапку в чернила.

– В детстве я рассматривал их с наслаждением, хотя, надо признать, они и пугали меня немножко…

У них дома был радиоприемник – «весьма впечатляющий, „Зенит-стратосфера“, с маленькими деревянными дверцами, которыми закрывалась ручка настройки». Настал момент, когда иметь у себя такое стало опасно. Они перенесли радио в подвал и слушали Би-би-си в темноте. Дядья писали из Америки. С расстояния в пять тысяч миль положение дел было им видно отчетливей. Отец ворчал, что для отъезда у него уже не тот возраст, да и с какой стати, если разобраться? Поэтому ждали. Слушали по радио его речи. Это было очевидное безумие. Пройдет, утихнет. В мире достаточно цивилизованных людей. Не Средние же века. Отец верил в разум и благопристойность, уповал на них, даже когда его перестали обслуживать в магазинах, куда он ходил тридцать лет, даже когда его сыновей отчислили из школы, даже когда в клубах, к которым он принадлежал, где пил с коллегами кофе и обсуждал с ними Acherontia styx, ему дали знать, что лучше будет, для него же самого лучше, если он воздержится от посещений. Потом поношения, оскорбительные клички (ну, это не ново). Разбитое окно. Крысиный яд собаке. Деньги у них были. Последний фортепьянный урок прошел за два дня до распоряжения собрать чемодан и ждать перед домом. В числе получивших приказ был и учитель музыки. Их забрала местная полиция. На полицейских были головные уборы с зелеными… перьями?

– Плюмажами, – предположил Билл.

– Да, точно, – подтвердил Габби с довольным видом. – Плюмажами.

Их погнали на горку, к кладбищу. Неделю они жили там под открытым небом. Как-то раз – он был худощавый быстроглазый подросток – ему удалось сбегать домой за чем-то, что его мать припрятала. В доме он обнаружил нескольких соседей. Они рассматривали то и это, в том числе шкафчик с узкими ящичками, где хранились насекомые. Его появление их сильно удивило, слегка раздосадовало, но нисколько не смутило.

Он снова перешел на старый язык. Билл покачал головой. «Нет-нет. Я же сказал, помните?» Он увидел, как Рита выходит из детской с пластинками в сетчатой сумке. Глазник остановил ее. Хотел посмотреть, какие у нее пластинки, и она показала ему.

Некоторые думали, что с кладбища уже не уйти. Если на то пошло – самое подходящее место. Но нет, это было бы по-старому. Теперь делается иначе. Им запретили взять с собой чемоданы («и представьте себе, пожалуйста: вот вы приходите туда после нас и видите тысячу чемоданов среди могильных камней»). На сортировочной станции им приказали побросать на землю все ценное – деньги, кольца, все, что у них еще было. Попытка утаить что-то обходилась дорого, и совсем близко от того места, где он стоял, одна женщина изведала цену. Он был с ней знаком – не близко, но знаком. После этого два дня в поезде. Или один день, или пять.

– Простите, что я… – сказал Габби.

– Ничего, – сказал Билл.

В вагоне было окошко размером с человеческое лицо, и на каждой станции, где они останавливались, он выглядывал и видел, что все там как обычно, что для других мир каким был, таким и остался. Аккуратно выметенные перроны. Летняя листва (дело было в июле). На одной станции сонно дожидались другого поезда женщина с ребенком. Наконец после езды со скоростью медленно бегущего человека, езды через леса с их очень темной зеленью, мимо домиков с соломенными крышами, мимо полей, где крестьяне провожали поезд знающими взглядами, они прибыли туда, где никто еще не бывал, потому что это место прежде не существовало.

– Спрашивают сейчас, как это могло произойти, но «как» – очень хорошо известно, объяснено полностью. Есть множество документов. Отчеты о совещаниях, где все обсуждалось вплоть до крохотных мелочей. Как такое происходит, совершенно ясно. Тут секретов нет. Поэтому скажите мне, пожалуйста, какой вопрос мы должны задать вместо этого?

– Не знаю, – быстро ответил Билл.

Он чувствовал – но не хотел опускать глаза, чтобы убедиться, – что Габби держит его за рукав. Воздух между ними стал подобием кожи, мембраны. Он вибрировал. За окном столовой стояли на границе света, заглядывая в комнату, подростки. Они безучастно смотрели внутрь, то ли видя ровно то, чего ожидали, то ли видя нечто непостижимое, сцену из экспериментальной пьесы, то, о чем им придется старательно писать экзаменационное сочинение.

Когда Габби начал сызнова – Häftling, Sonderkommando, Judenlager[52], – Билл, глядя на оставленную на скатерти сырную палочку, стал отстраняться сердцем. Он делал это так деликатно, как только мог, мелкими перемещениями, которые, если повезет, будут незаметны (своего рода трюк с исчезновением, вынос трупа, завернутого в ковер, из-под носа у полиции), но все это было для Габби Миклоса прозрачно, как стекло, он все распознал мгновенно. Поднял глаза и улыбнулся Биллу. Что уж там, не первая его неудача.

– Ваша жена танцует, – сказал он.

Так оно и было – в центре несплошного кружка гостей, иные из которых пытались подхлопывать в такт. Танец на одном месте, требовавший умных повторяющихся движений ступней и щиколоток. Танец чуть более быстрый, чем песня.

– Называется – «картофельное пюре», – сказал Билл.

Утолщение талии, похоже, ей не мешало. Движениями рук она придавала воздуху устойчивость. Лицо отрешенное. Она выглядела какой-то менее знакомой ему, не пребывающей у него в собственности и почти не пребывающей в его воспоминаниях. Из двери, ведущей в гостиную, миссис Дакуэрт смотрела на танец с вежливым интересом, а затем покачнулась всего лишь раз, как будто они все вместе плыли на рейсовом судне и где-то в темноте над ними, на неосвещенном мостике, случилась перемена курса.

Танец длился полных три минуты. Аплодисменты. Эдвард Стрэнг сказал, что теперь надо всем вместе. Распорядился: «Поставьте еще раз!» Снял сливового цвета пиджак, сложил и бросил на пол. «Все, все давайте. Повторяйте за…» Он не смог вспомнить, как ее зовут. Показал рукой.

Разбирали одежду, оставленную в голой пока что детской. Пальто, перчатки, шарфы. Это ваше? Эрик вышел помочь машинам выруливать. Полые звуки хлопающих дверей, желтые лезвия фар. Подростков обнаружили в саду с блестящими от холода глазами. Рита помогла убрать со стола. А к Тессе кто-нибудь заглядывал?

– К кому? – переспросил драматург и засмеялся.

Он следовал за Биллом по пятам, излагал ему свои идеи насчет культурного возрождения рабочего класса. Генеральное наступление на бинго и телик. Готовится фестиваль в Мидлсбро. Духовые оркестры, фолк-музыка в пабах. Он сам пишет сценки по образцу «комедия дель арте». Арлекином будет профсоюзный активист, Панталоне – кто-нибудь из Национального угольного управления.

– Со мной непременно должна поехать ваша жена, – сказал он. – Она аутентична.

Габби выскользнул незаметно. Через день-два по почте придет от него благодарственная записка, с полдюжины строк на хорошей бумаге. Аптекарь нашел Айрин на кухне и поблагодарил с видом человека, которому открылись чудеса. Вошел Эрик, потирая руки, трезвый сейчас, каким бы он ни был до этого. Билл притронулся к Ритиной спине.

– Пошли, пошли, – сказал он. – Через пару часов мне уже доить.

Они сняли туфли и надели сапоги. У Билла был фонарь. Они стояли у задней двери.

– Тепло вам у себя будет? – спросила Айрин.

– Теплее некуда, – ответила Рита. Она наклонилась и чмокнула Айрин в щеку.

– Спасибо, что терпели нас, – сказал Билл.

В другом конце кухни Эрик открыл, положив на стол, один из журналов Айрин.

– Пока, – сказал он, не поднимая глаз.

Они вышли в темноту сада. Отыскали калитку за ясенем и двинулись через поле. Будто покинули гавань, и, как в открытом море, в поле было холодней.

– Габби пустился мне кое-что рассказывать, – сказал Билл.

– Габби?

– Да. Пытался, думаю, возбудить в мне товарищеское чувство, но я не тот человек.

– Завтра, – сказала Рита, – никто уже не будет помнить, что кому было сказано.

– Тебя помнить будут, – сказал он.

– Что? Эту толстую, которая танцевала под поп-песенку?

– Я чуть не врезал этому, как его. В кожаном пиджаке.

– Дэвиду.

– Говорит, ты аутентичная.

– Я такая и есть, – сказала она.

– Хочет, чтобы ты поехала с ним в Мидлсбро.

– А ты бы хотел, чтобы я поехала?

– Цель – спасти рабочий класс от бинго.

– Мне для начала средний класс надо спасти. Он в жутком состоянии.

– Гляди… – сказал Билл.

Вначале они увидели их в луче фонаря. Через секунду они коснулись их лиц: уха, щеки, глазной впадины. Билл направил луч вверх. В конусе света хлопья мелькали, кружились, вдруг взмывали в вышину вместо того, чтобы падать, потом решительно устремлялись вниз, наполняя тьму шепотом, лишенным ясного источника, центра. Они закрыли глаза. Попробовали на вкус эти прикосновения неба, отдававшие камнем, наполнявшие их громадным волнением, сулившие перемену. Стоя посреди поля, они смеялись. Потом она схватила его под руку, прильнула к нему, и, пригнув головы, они зашагали дальше, уже почти потеряв направление, вслед за лучом фонаря, скользившим туда-сюда по реющим завесам, которые то налетали на них, то раздвигались, пропуская.