Рита склонилась над радиоприемником. В одной руке горящая сигарета, другой она пыталась настроиться на «Радио Люксембург»[35]. Звук появлялся и пропадал. Из-за тумана? От «рейберна» несло сосисками, превращающимися в уголь. Рядом со сковородой кипела кастрюля воды. Картошка лежала в раковине.

Внезапно музыка зазвучала с идеальной отчетливостью. Рита очень мягко отняла пальцы от колесика и шагнула назад. Билл, войдя, снял сковороду с плиты. Стал искать глазами, куда ее поставить. На столе, воткнутые в винные бутылки, горели две свечи разной длины. Он положил на стол сложенное вдвое полотенце и поставил на него сковороду. Рита смотрела на него.

– Готовы? – спросила она.

– Несъедобны, – сказал он.

– Почти все на свете съедобно, – сказала она. – И у нас ведь есть мясо для сэндвичей.

Он не был сердит, не был даже раздосадован. Он только что принял ванну. Вода была горячая, и ее было вдоволь. Божество «рейберна» проявило благосклонность. Он нежился в воде и смотрел воображаемый фильм про первый день, когда он, скотник и Тедди – да, минимум трое, иначе не управиться, – будут загонять привезенный грузовиками скот в переделанный ангар, в зимнее обиталище. А оттуда он домой в пыли и помете, и все будет под угрозой, все, и так будет намного лучше теперешнего. Он пробудится. Получит то, за что нужно биться. То, что потребует смекалки.

Она поставила перед ним стакан и наполнила его мутным сидром. С сидром он все еще практиковался – сразу ничто не дается. В кухне было дымно от горелой еды и Ритиных сигарет. Кроме свечей, сбоку, на столике с полками для посуды, светилась лампа с оранжевым абажуром из рафии, которую Рита забрала из своей комнаты в Бристоле. Радиосигнал ушел; она снова взялась за колесико. Несколько секунд кто-то говорил – быстро, взволнованно – по-русски, или по-арабски, или бог его знает по-каковски. Голос, казалось, взывал к ним, сообщал нечто важное, неотложное; потом вновь музыка, Марси Блейн с ее шлягером «Bobby's Girl». Рита повернулась к Биллу, посмотрела на него через стол. Шевеля губами, начала беззвучно полувыговаривать, полувыпевать начальные слова песни. Стала покачивать бедрами. Взгляд – глаза в глаза. Это было шоу. Для него лично. Он смотрел, улыбался, хоть и не без задней мысли.

«Есть у меня ответ… Хочу быть много лет…»

Клуб, разумеется. «Пау-вау». Он знал про него, знал, где он находится в Бристоле, проходил однажды мимо днем, когда название и неоновый вигвам не светились. Ничего там особенного. Позднее питейное заведение, погребок с баром, с игрой музыкальных групп. Публика, как выражаются в газетах, «разнородная». Что именно там делала Рита, он не так твердо знал, но вряд ли вела бухгалтерию.

– Девчонкой… – она уже пела, а не изображала пение, – Билли, да, девчонкой Билли бы-ы-ы-ы-ыть хочу-у!

Конец шоу. Он постучал по столу, как бы аплодируя. Она пила джин. Была чуточку нетрезвой – так, слегка. Он взял со сковороды сосиску. Подгорела, но в армии, когда служил срочную, бывало и хуже. В школе уж точно бывало хуже.

Рита принесла мясо для сэндвичей. Открыла банку маленьким ключиком, накручивая на него узкую полоску жести; затем вытряхнула мясо на тарелку – оно легло большим, блестящим, наглым куском. Отрезала два толстых ломтя хлеба. Нашла сыр. Положила все это на стол. Теперь изображала собой официантку в чайной. «Вас все устраивает, сэр?» – другой голос, другой акцент. Он, бывало, видел, как она меняет с полдюжины личин, по одной в минуту.

Он спросил, тошнило ли ее сегодня. Сказала – нет. Кажется, зубы могут выпасть, но в остальном… Она сидела напротив него. Ее сигарета тлела в пепельнице. Это была маленькая латунная пепельница из бристольского паба с рельефным Уинстоном Черчиллем. Странновато было гасить сигареты о его лицо.

Некоторое время не разговаривали – слишком проголодались. Атаковали мясо с противоположных сторон, под конец остался тонкий ломтик посередине, и Билл аккуратно разрезал его надвое. Подошла кошка, и он кинул ей кусочек. Засмеялись: кошка обследовала его и не стала есть.

– Я сегодня в доме доктора была, – сказала она.

– Ах да. – Он и забыл про записку на письменном столе. – Я видел его утром на дороге. Я мешал ему проехать, и он был не очень этому рад. Человек с весьма развитым сознанием собственной важности.

– А он важный и есть, – сказала она.

– Ты так думаешь?

– И ты тоже важный.

– Спасибо большое.

– Она беременна.

– Да, я от тебя же и знаю.

– Мы наговориться не могли.

– О младенцах.

– Я на месяц от нее отстаю. У нее милый такой маленький холмик. Хорошо, когда можно с кем-то про это.

– Про ее милый маленький холмик?

– Про то, как с начинкой живется.

– Мужчинам не понять, – сказал он.

– Не очень-то они стараются, по-моему, – сказала она. – Ты, кстати, ничего, довольно понятливый.

– Спасибо еще раз. – Он отрезал еще хлеба. – Что-нибудь пряное у нас есть?

– Есть горчица.

– Сыр с ней едят?

– Нас пригласили в гости на Рождество, – сказала она.

– Не люблю ходить по гостям, – сказал он. Это была полуправда.

– Тебе полезно, – сказала она.

– Думаешь?

– Как я одна пойду? Они и так уже считают, что ты меня бьешь.

– Мы с ними не знакомы.

– Я буду помогать с угощением. Мы козу собираемся жарить.

Он зевнул. Навалилась сумасшедшая усталость.

– Как, еще раз, их зовут?

– Ты знаешь как, – сказала она. – Айрин и Эрик.

– Я знал одного Эрика в школе. Вороватый был малый.

– У нее есть сестра в Америке.

– Она не из простых, – сказал Билл. – Мы встречались, здоровались. Определенно не из простых.

– И ты тоже, – сказала Рита, – но я зла на тебя за это не держу.

– Я из неправедно нажившихся, дорогая моя. Ничего общего с теми, кто не из простых, для них мой отец выскочка, бывшая иммигрантская мелкота, и возразить на это нечего. Они бы отправили его обратно, если бы могли скумекать, откуда он явился.

– Так тепло у них там. Можно все снять, в одном белье сидеть.

– Ты сняла?

– Мне она нравится.

– Это я вижу.

– Да, она совсем не из простых.

– Но ты на нее зла не держишь.

– Как тебе кажется, ей одиноко?

– А для чего тогда при ней этот, как его? Когда у них гости-то?

– В День подарков.

– Коров и в День подарков надо доить.

– У Друзиллы родился кто-нибудь?

Он повернул самую почерневшую сосиску другим концом.

– Нет еще. Я позже ее проверю.

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Не хотелось заканчивать день сообщением о мертвом теленке. Можно сказать ей завтра – если она вспомнит, спросит. Тело он оставил в сарае у входа, прикрыл брезентом. Надеялся, что ночью никакая тварь на него не позарится. Драч, который разъезжал в автофургоне «коммер» с веревками и пистолетом для забоя, сказал, что заедет завтра. Это был теленок, не телочка, оставлять его он бы все равно не стал. Он вздохнул. Кусочки дня двигались сквозь него тряской чередой. Машина врача в тумане, бык в нескончаемой своей меланхолии, Ритины волосы на подушке. Ангар с его беспрестанной мягкой моросью света…

Она смотрела, как он засыпает, неловко складываясь на стуле, вытянув ноги в толстых серых носках – один с дыркой под большим пальцем. Она умела штопать, но большого желания не испытывала.

– Что такое крокеты? – прошептала она.

Его губы шевельнулись, но ответа не прозвучало. Она выключила радио, вытряхнула из пачки еще одну сигарету. Если пойти завтра за новой пачкой, можно встретить в магазине Айрин. Есть шанс – но маловероятно. А снова зайти? Так скоро – как это будет выглядеть?

В День подарков – да, конечно, но это сколько еще ждать, и там ведь будут ее друзья, старые друзья и подруги, люди ее сорта. Те же корни, тот же класс.

Она выпустила дым через ноздри; провела пальцем по бровям, разглаживая их. Нужен был план, и долго его придумывать не пришлось. Он включал в себя поездку на поезде и требовал нескольких шиллингов свободных денег. Ничего сложного, если Айрин проявит готовность; а почему бы ей не проявить? Что бы ни говорили голоса, Айрин взаимно к ней расположилась. Не просто вежливость.

С коврика у задней двери на нее смотрела кошка – ждала, чтобы выпустили. Сражаться с дверью и будить Билла Рита не хотела. Вышла в коридор, кошка следом. Открыла переднюю дверь, и кошка скользнула мимо, семенящим шагом направилась к тележному сараю и растаяла в тумане. Что ей там надо в такую ночь? Чего она хочет?

Рита стояла в дверном проеме, скрестив руки под грудью. Животные вели себя тихо. Она представила себе быка в его выгородке, голова – большой мешок, пропускающий через себя ночь, словно реку. Мир, объятый туманом, мир в хрупком стеклянном футляре наличной минуты отчаянно ждал прибытия. Вглядись пристально, всматривайся долго – и, может быть, это происходит уже, фигуры скапливаются во дворе, потом один отделяется, тощий, как узник, и сообщает поразительную весть. Спасательная миссия, сбор всего ценного. И она поведет их через поле забирать Айрин (с собой ничего не надо, у них все есть). Две женщины украдкой из дома в резиновых сапогах, в пальто поверх ночных рубашек. Разговоры будут идти годы: две молодые жены в декабрьскую полночь пропали бесследно, сейчас они, может быть, обитают в Ледоме[36] или на Марсе. Нахлынут газетчики, ученые от правительства, будут фотографировать выжженную траву там, где аппарат сел и где он взмыл в вышину. Миссис Кейс из магазина – «Что знаю, то знаю» – станет знаменитой…

Она отступила в дом и закрыла дверь. Можно было запереть ее на большой ключ и засовы, но она не стала. Кому придет в голову лезть в такое жилье?

В кухне он по-прежнему спал. Через некоторое время она его разбудит, они вместе поднимутся и лягут в холодную постель. Она налила чайник и поставила греть воду для грелки. Ее книга была прислонена к корзинке для яиц. Она кинула на пол подушку и села спиной к «рейберну». Нашла страницу и, слегка хмурясь, начала читать – одной рукой держала книжку, другая ладонь под одеждой ощущала жар живота, того места, все еще очень странного ей, где жизнь удваивалась.