Эрик любил, вернувшись домой, хорошенько умыться. Поднимался в спальню, снимал пиджак и галстук, закатывал рукава, пускал воду под четой Арнольфини, мыл руки, мыл лицо, с силой вдавливая в него воду, мыл шею, оглаживая ее ладонями, особенно сзади, где ее весь день натирал воротничок. Потом вытирался, в холодные месяцы надевал кардиган или джемпер и спускался обратно, иногда насвистывая. Но сегодня не насвистывал. Он стоял у стены гостиной и смотрел, как Айрин разжигает камин. Собиралась заняться этим раньше, но пошла наверх переодеться и уснула на кровати. Проснулась – надо было принять божеский вид и идти на кухню готовить.

Она положила растопку на страницу «Геральд» за прошлую неделю; из золы ей улыбалось смятое лицо Кеннеди (у них молодой Кеннеди, у нас старик Макмиллан – этим все, пожалуй, сказано). Когда загорелось и пошла тяга, она выпрямилась и сказала, что приготовит выпить ему и себе. На ней было темно-синее платье с кремовым воротником. Она надела новые чулки, в ушах – жемчужные сережки-гвоздики, губы накрашены (цвет – снежно-розовый), мазнула шею и запястья шанелью. Эрик вернулся мрачный как туча. Он только теперь увидел ее по-настоящему – платье, серьги, причесанные и заколотые волосы – и спросил, не ждут ли они кого.

– Нет, просто пятница, – ответила она. – Я…

– Я на вызовах все выходные, – сказал он.

– Я думала, Габби.

– Ты зря так думала.

Подобные его настроения не были редкостью. Очень долго, как правило, они не длились. И она понимала, понимала прекрасно, что ее роль, помимо прочего, в том, чтобы вбирать их в себя, абсорбировать. Кто знает, с чем ему пришлось иметь дело днем. Выпустить немножко пара у себя дома – его полное право.

– Пива или покрепче? – спросила она.

– Пива.

Она вышла на две-три минуты. Когда вернулась, он орудовал в камине кочергой.

– Я напортачила там? – спросила она.

Он повесил кочергу, взял у Айрин пиво и поблагодарил не глядя. Себе она налила сладкий вермут. Беременность изменила ее вкусовые предпочтения. Раньше это питье ей бы не понравилось, показалось бы приторным, но сейчас оно было как раз. Отпила, и в горле потеплело. Ей очень хотелось прикосновения.

– Скоро поужинаем, подожди немного, – сказала она.

Они оба стояли. Он уставился на огонь. Она все никак не могла до конца привыкнуть к возникающему вдруг ощущению, что они словно чужаки друг другу в некой приемной. Не во всяком ли браке так? Да, думала, скорее всего. Но об этом ведь не станешь расспрашивать знакомых.

– Трудный был день?

– А что такое?

– Выглядишь уставшим.

– Да?

– Немного.

Он кивнул.

– А почему не сядешь? – спросила она.

– Потому что хочу постоять. А ты почему не сядешь?

Она села на софу, вермут держала между ладоней. Совсем легонько потерлась кольцами о поверхность бокала, о его кожу.

– А у меня была гостья, – сказала она.

Он взял ведерко и всыпал в камин несколько кусков угля. Огонь задохся. Он ругнулся и вновь принялся шуровать кочергой.

– Когда заказываешь уголь, – сказал он, – заказывай правильный сорт. Этот как кирпичи.

– Какой сорт правильный? – спросила она.

– Я что, торгую углем? Скажи ему, чтó нам нужно. Опиши. – Он еще раз ткнул кочергой и выпустил наружу язык голубого пламени. – «Картошка», вот какой сорт.

– «Картошка»? – переспросила она, и секунду они балансировали на грани смеха. Взглянули бы друг другу в глаза… Но нет, он еще не готов. Ей нужно запастись терпением.

– Миссис Симмонс с фермы, – сказала она. – Зашла, принесла яйца.

Он оглянулся, посмотрел на нее.

– О чем ты? Не понимаю.

– Гостья у меня была. С Мокрой фермы. Рита Симмонс.

– И что она?

– Пришла с коробкой яиц.

– Что ей было нужно?

– Ничего.

– Что-нибудь наверняка было нужно. Сколько она взяла за яйца?

Ей был знаком этот поворот. Означало: я вырос там, где цены имели значение. Если в ближайшем магазине дорого, шли в следующий. Одежду покупали на рынке. Носки-чулки штопали. Воротники перелицовывали. Постельное белье ремонтировали. Не роскошествовали. При всем том она предполагала, что это было так только в его раннем детстве, а потом они с отцом вполне благополучно жили в симпатичном доме в пригороде Бирмингема. В ее собственной семье, в доме, где тикали высокие напольные часы, где пахло пчелиным воском, за всем этим постоянно чувствовалась молчаливая тревога из-за денег.

– Яйца были в подарок, – сказала она.

– Который ты приняла.

– Просто яйца же.

– И теперь мы обязаны предложить что-то взамен. Ведь это так работает, нет? Не дай бог мне услышать, что ты их пригласила на этот проклятый День подарков.

– Они наши соседи, – сказала она.

– И?

– Соседей приглашают, разве не так?

– Ты хочешь сказать, что твоя мать бы пригласила. Честно говоря, – он взял новый курс, делая поправку, – не представляю себе, чтобы твоя мать пригласила фермершу на какое-нибудь свое мелкое празднество. Если пустила бы ее вообще, то с черного хода, который для торговцев.

– Она беременна, – сказала Айрин.

– Я знаю, – сказал он. – Я тебе об этом говорил.

– Приятно было побеседовать с женщиной.

Он кивнул.

– Ездил ты в больницу? – спросила она.

Он кивнул еще раз.

– Что-то неотложное?

– Ничего особенного. – Он поставил стакан на каминную полку и нашарил сигареты. – Ты ведь знаешь, кто у них там?

– В больнице?

– Да, в ней. В психушке.

Она покачала головой. Ждала. На нее напала странная нервозность.

– Отец твоей новой подруги.

– Риты?

– Именно.

– Он там работает?

– Лечится.

– Ее отец?

Он зажег сигарету и движением кисти отправил спичку в камин.

– Да. Ее отец.

– Пациент?

– Пациент, больной.

– Что с ним?

Он усмехнулся, делая вид, что находит вопрос забавным.

– Что, по-твоему?

– Но ты его знаешь? Видел его?

– Конечно.

– Он… очень нездоров?

– Ты хочешь знать, образцовый ли он псих? Каких показывают в телеспектаклях по сценариям людей, которые не знают ни шиша? Нет. Не такой.

– Она у него бывает?

– Понятия не имею.

– Какой ужас.

– А неизвестно. Он, может быть, счастлив до невозможности. Трехразовое питание, крыша над головой. Житуха.

– Он выйдет оттуда?

– Они все выйдут. Это новый план. Психушки освободить, пускай они живут в обществе. Прелесть будет. Она тебе, выходит, ничего не сказала.

Айрин покачала головой.

– Ну и о чем же вы беседовали?

Услышанное смутило ее; она не смогла сразу вспомнить, о чем. Да, о мужьях, конечно, но про это ему лучше не говорить.

– О фильмах, – сказала она.

– О фильмах? И что, черт возьми, она в них смыслит?

– Ты знаешь, она, похоже, очень даже в них смыслит.

Стол был накрыт на кухне. Лежали салфетки в серебряных кольцах. Она поставила свечу в терракотовом подсвечнике, который они купили в медовый месяц на Мальорке. Зажгла свечу, принесла из медленной духовки кастрюлю. Она приготовила «петуха в вине» по французскому рецепту. Свиных стейков в магазине не оказалось, но была курица, разделенная на четвертины. В прошлый раз ему понравилось, но тогда он был в совсем другом настроении. Когда она подала ему еду, он спросил, какое вино она использовала, и, услышав ответ, слегка поморщился.

– Не надо было такое хорошее? – спросила она.

– Могла кулинарное какое-нибудь взять.

Начали есть. Они были словно в одежде из дерева, едва способные в ней двигаться, от силы с дюжиной слов, самых бедных, в распоряжении у каждого. Она слегка побаивалась его – вернее, за него. У него было лицо человека, которого тянет на безрассудство. Она хотела бы крикнуть: «О, гляди!» и показать на что-нибудь – на падающую звезду, на стигматы, вдруг расцветшие на ее ладонях. Но они оба, склонив головы над отличной едой, только работали челюстями, как оголодавшие. Их тела были слепы и благодарны за подкрепление сил.

После ужина сидели в гостиной – Айрин на софе, Эрик в кожаном кресле с подголовником – и смотрели телевизор. Шел «Доктор Килдэр»[34]. Когда Эрик в первый раз это увидел, он то и дело фыркал и отпускал замечания, из-за чего весь фильм казался набором глупостей; впоследствии, однако, он смотрел уже молча, ему, очевидно, нравилось. Айрин тоже получала удовольствие. Она обнаружила, что не прочь смотреть самое разное, она быстро справилась с неловкостью из-за того, что просто сидит, не делает ничего полезного. Когда автофургон только привез им телевизор, первый месяц она всегда, садясь, открывала коробку с шитьем, но потом перестала так делать. Трудно было припомнить, как они до этого проводили время. Больше разговаривали? Больше читали? Раньше ложились в постель?

После «Килдэра» было шоу Бенни Хилла. Эту передачу они согласились не смотреть, но сегодня посмотрели-таки. Ухмыляющееся лицо, вытаращенные глаза. Пару раз ей делалось смешно, она почти находила что-то остроумным. В девять пятнадцать посмотрели новости. Главной темой был ночной лондонский смог. Показали медленно идущих людей, еле ползущие машины. Интервьюируемые говорили, что это хуже, чем отключение света или затемнение в войну.

Был сюжет об испытании британской водородной бомбы в Неваде. Власти подчеркивали, что это делается ради насущных военных нужд. Совершенствование взрывателя. Испытание подземное, так что никакого грибовидного облака. На предприятиях Форда трудовой конфликт не исчерпан. С обеих сторон страсти накалены. Завтра облачно, в меру прохладно, на севере и на западе небольшие дожди. К воскресенью похолодает.

Начали смотреть «Телетеатр», но через двадцать минут, после очередной сигареты, Эрик сказал, что идет спать. У лестницы приостановился, повернулся к Айрин и совсем другим голосом, отличным от нескольких, которые использовал в течение вечера (голосом актера за кулисами, уставшего, уже никого не представляющего), сказал:

– Ты не напрасно на меня тратишь свои кулинарные усилия?

– Нет, если тебе нравится, – ответила она.

Он кивнул и стал подниматься. Она смотрела дальше. Показывали какую-то комедию. Ей между тем слышно было, как он наверху идет по коридору в ванную. Ей бы, конечно, тоже подняться. Желала ведь. Томительно желала несколько часов назад. Пошла, однако, на кухню, оставив телевизор включенным. Заняться уборкой. Вылизать кухню безукоризненно. Особое внимание – поверхностям. Всюду протереть. На сушилке ничего не оставлять. Пол подмести. Накрыть стол для завтрака. Стереть все следы сегодняшнего вечера. Ее мать иногда заводила речь о распустехах. Распустеха – то, чем тебе нельзя становиться. Хорошая жена выжимает ткань, отполоскав ее в горячей чистой воде, она замачивает столовое серебро в растворе полироля, она надевает резиновые перчатки для защиты рук, потому что важно, чтобы они оставались нежными, как будто она и не трудится вовсе, разве только срежет розу-другую в саду.

Она принесла совок. Подумалось – сочла бы ее мать Риту распустехой? Распущенной дочкой сумасшедшего отца. В сумасшествии Айрин плохо разбиралась. Порой видишь кого-нибудь на улице, обычно старика или старуху, странно одетое существо, ведущее разговор без собеседника. Это передается наподобие вируса? Наследуется? Или что-то с тобой должно произойти, что-то настолько ужасное, что тебе с этим не совладать? Надо быть очень, очень осторожной, не упомянуть при ней ни словечком. Иначе страшная, непростительная неловкость. Вообрази себя на ее месте, своего отца в таком состоянии! И на мгновение, яростно глядя на совок в руке, вообразила-таки, увидела: казенные лохмотья, встречный взгляд запавших глаз, череп вместо головы…

Отнесла совок обратно в чулан, проверила печь – достаточно ли топлива до утра. Взглянула на часы и вернулась в гостиную. Там было накурено, дым створаживался под потолочными балками. Завтра хорошенько проветрить дом, на час открыть окна настежь, пускай день вкатывается, как волна прибоя. И выйти на прогулку, подняться, может быть, на холм. Вредно так подолгу сидеть в четырех стенах. Она скинула туфли и подошла в одних чулках к телевизору. Комедия уже кончилась. Теперь шла судебная драма – лица крупным планом, полные эмоций. Нажала хромированную кнопку выключения, но не отошла сразу – когда, интересно, это вошло в привычку? Смотрела, как точка посреди экрана пульсирует, словно сердечко или гаснущая звезда, а затем с обычной внезапностью, мигнув напоследок, гаснет.