Ворота были починены. Ну, не то чтобы по-настоящему починены, но сойдет, до более подходящей погоды они прослужат. Билл вымыл руки над кухонной раковиной. С горячим краном надо было аккуратно – иногда кипяток. Выстрелит из крана и обожжет. Плита «рейберн» была сердцем дома, но сердцем неуправляемым. Он уж точно не умел ею управлять.

Пошел наверх посмотреть, там ли до сих пор Рита, но кровать была пуста. Его пижамная курточка, та, что носила она, лежала на полу. Он поднял ее и, поглядев несколько секунд, поднес к лицу. Когда они только познакомились, она обычно душилась – чем-то неопределенным, отдававшим сиренью. Перестала? Или просто он перестал чувствовать? Ее запах, сохраненный тканью, был не от духов. Слегка терпкий, но без нечистоты: зимнее цветение кожи. И чуточку млечный? Да нет, молока еще, конечно, у нее не может быть. Вероятно, от его рук, от комбинезона. Что ж, по крайней мере она встала с кровати, уже кое-что. Последний месяц у нее вошло в привычку полдня в ней проводить – курить, читать, спать. Дело тут, разумеется, в ее положении – но отчасти и в самой Рите. Не такая уж прямо фермерша; но ведь и он не такой уж фермер. Он вдохнул ее снова, в нем встрепенулось неясное желание, и он бросил курточку на постель и спустился обратно.

В кабинете увидел на столе ее записку. Понесла яйца соседям! Буду позже. Он нахмурился. Непонятно было, почему врач должен получать яйца даром. Он этого не одобрял. Сложил записку и уронил в корзину для бумаг у своих ног. Корзина осталась от мистера Эрла. Судя по всему, он не видел для нее применения в своей новой жизни в бунгало.

Кабинет был в передней части дома. Окно глядело через двор на большой сарай. Скоро надо будет туда пойти, проверить Друзиллу. Наблюдая за ветеринаром, слушая его, он узнал, как надо залезать внутрь коровы, что там надо нащупывать, как во тьме ее тела определить положение, в котором находится теленок. Передние копыта или задние? Но Друзилла не горела желанием подвергаться обследованию. И он не знал, как в ней лежит теленок. Он смотрел на сарай, представляя в нем себя, целеустремленного, деятельного, затем прикрыл глаза на несколько секунд, на минуту, пока грачиная перепалка где-то вдалеке не вывела его из забытья и не заставила открыть их снова. Незажженный камин; просевшая, но удобная старая софа; поставленные им книжные полки со странным смешанным набором книг: одни о сельском хозяйстве, где оно изображено делом менее замысловатым, чем оно есть, другие из его обязательного чтения в Оксфорде («Книга заблуждений» Бентама, «О свободе» Милля, «Невидимая рука» Смита). Половину одной полки занимали романы, большинство в мягкой обложке: Лоренс Даррелл, Джойс Кэри, Невил Шют, Джордж Оруэлл. «Скотный двор» казался ему сейчас, когда он жил на ферме, совсем другой книгой. Надо бы перечитать и посмотреть, понимал ли Оруэлл что-нибудь в фермерской жизни. Ближний конец нижней полки занимали номера «Фермерского еженедельника» за пару лет. Полезное издание, кое-какие знания он оттуда извлек, но предназначено, думалось ему, в основном фермерам, у которых не тридцать два акра, которым есть где развернуться.

Он приказал себе: работай. Сел за стол, открыл журнал учета молока, отвинтил колпачок ручки. Дважды в день он взвешивал надой и записывал на бумажке огрызком карандаша, который лежал в доильне около банки с цетавлоном, кремом для сосков. Потом аккуратно переносил цифры в журнал. Цель была – сорок фунтов с коровы в день, но с сентября он добился этого только дважды, а в последний месяц не добился ни разу. Влияло многое, и большую часть факторов он не вполне понимал. Главный фактор – корм. Он лежал ночью без сна и думал про силос. Сопоставлял его с сенажом. И с сеном. Хорошее сено ни с чем не идет в сравнение. Не выращивать ли ему сколько-нибудь листовой капусты? Как сделать так, чтобы в траве было больше клевера? Что на следующий год вспахать и засеять заново? И чем засеять?

Под пресс-папье, которым служил манометр наддува с красной каймой, найденный им на аэродроме в первозданном виде и в упаковке, лежали письма из банка, в основном от директора мистера Гаррисона. Один раз Гаррисон побывал на ферме. На резиновых сапогах, которые он достал из багажника, не было ни пятнышка, и чудилось, что они, как и его костюм, тоже в солидную тоненькую полоску. Когда Билл обходил с ним двор, вышла Рита. Она поздоровалась с директором за руку, угостила его своей улыбкой баядерки, придвинулась к нему чуть ближе положенного. И ничего это не изменило. Заем каким был, таким и остался, полезным, но недостаточным, такие суммы его отец держал наличными в ящике стола в кабинете.

Он вписал цифры в журнал, закрыл ручку колпачком, подул на страницу; затем отъехал на стуле и проделал два шага до софы. Лег головой к окну. Спинка софы была накрыта ковриком для пикников болотного цвета, и он натянул его на себя. Его лицо мягко омывал свет – белый, беспристрастный. Остатки летнего загара уже сошли. Бледность не выглядела такой уж нездоровой, небольшие тени вокруг глаз говорили в основном об усталости, но еще и о наследственности от отца и всей линии его предков. Ни с кем из отцовских родных он не встречался ни разу, даже ни одной фотографии не видел. Воображал себе их по-разному: безмолвными слугами в замке посреди леса (шаги вверх по узкой каменной лестнице, в руке канделябр с оплывающими свечами), темноглазыми буржуа в доме с островерхой крышей на булыжной площади городка (шарообразные масляные лампы, покрытое тканью пианино, сливовые деревья в саду). А порой воображал, что это мешки, полные волос, ящики золотых колец и очков, одежда, вздувающаяся в волнах пламени…

Заснул на час. О том, что его разбудило, он не смог бы сказать, изнутри сна оно явилось или извне. Он выпутался из коврика и встал. Уставился на открытый молочный журнал, как будто там, в розовой разлиновке, в чернильных колонках цифр, содержался весь возможный смысл. Потом пошел к передней двери, всунул ноги в сапоги и торопливо двинулся через двор к сараю. Было чувство, что он, лишь чуть отставая, идет за волочащимся подолом сновидения. В сарае Друзилла стояла более-менее так же, но сейчас в соломе у ее копыт лежал теленок. Корова посмотрела на Билла, потом опустила голову и стала лизать темный скользкий бок детеныша. Теленок не шевелился. Лежал и лежал, обыденно и без всякой пользы. Билл чертыхнулся. Выругал себя. Может, конечно, быть, что он давно лежал в ней мертвый. Но не исключено, что был жив и надо было только пощекотать его в носу соломинкой, чтобы задышал. Он вышел из сарая и направился в доильню, где у него был фонарь «летучая мышь». Надо увидеть, что свисает у коровы сзади, что может еще находиться у нее внутри. Надо посмотреть, какого пола детеныш, чтобы знать размер потери. Позже попробовать связаться с драчом, хотя он не всегда хочет приезжать за теленком, и, если не захочет, придется закопать на ферме и долго потом, когда взгляд упадет на взрытую землю, вспоминать, что это произошло, когда он спал, по-детски закутавшись в коврик болотного цвета.

Одно к одному. Он перебирал свои ошибки и неудачи, пока искал фонарь, пока, найдя и увидев, что в нем кончился керосин, искал керосин и неловко заливал его в резервуар. Вылетел из Оксфорда без диплома. Импульсивно купил ферму, которая, как ни трудись, прибыли не даст. Импульсивно купил быка, который равнодушен к коровам. Женился – тоже импульсивно? – на такой, которая годится скорее в любовницы, чем в жены, на такой, в чье прошлое лучше сильно не углубляться. Множество вопросов к личным качествам – не столько ее, сколько своим. О том, кто ты есть и кем тебе следует быть. Все еще не в состоянии самоопределиться! Двадцать девять лет – и до сих пор не сформирован.

Сквозь все это, сквозь всю тусклую литанию самопорицаний проходила фигура отца – массивная голова, голубой с зеленью взгляд, впечатляющее своей громоздкостью тело, которое мальчиком он видел в ванне, где зеленая вода была присыпана пеплом сигары. Неудачи – это что, его способ борьбы с родителем, с отцовскими планами на его счет, с уродством таинственной отцовской жизни? Мать он тоже, конечно, не любил. Отец, думалось, выбрал ее потому, что она была надломлена и нелюбопытна, и, возможно, из-за ее бухгалтерских качеств; с матерью, так или иначе, он не боролся. Он рассказывал Рите об отце, иногда с ненужной настойчивостью в тоне, как будто она возражала ему, не верила, брала отцовскую сторону. О ее родителе у них тоже заходила речь, хотя и реже: стоит ли побывать у него вместе, лучше ли ему делается и можно ли вообще в его случае говорить об улучшении, можно ли считать прошлое чем-то таким, от чего рано или поздно выздоравливаешь (зеленая травка поверх развалин). Отцы были для них подходящей темой. Более простой, по тем или иным причинам, чем дети.

Сделав, что мог, в сарае, он приготовил себе в кухне ланч. Это был поздний ланч, у него уже плыла голова от голода. Нашел банку с супом из говяжьих хвостов, слегка его подогрел и поглотал еле теплым с ломтями хлеба. Все отдавало керосином.

Поев, отправился в кабинет, достал из длинного ящика ненадписанную картонную папку и вышел с ней к машине. Во дворе были еще дела, но не такие срочные. Он проехал задним ходом к доильне, погрузил три фляги молока и медленно двинулся к общей дороге по своей грунтовой. Поравнявшись с деревянной платформой (она была сооружена из старых шпал, которые летом сочились дегтем), поставил на нее фляги. Посмотрел на часы. Без десяти три. Грузовик примерно через час.

Он выехал на дорогу и направился не к своим полям, не к сломанным воротам, а в другую сторону. Здешние дороги были лабиринтом, но он постепенно его осваивал, учился ориентироваться. По пути то и дело попадались съезды на боковые грунтовые, на дорожки в выемках, на широкие зеленые тропы, на которые он ни разу не сворачивал, ведущие неизвестно куда. К бывшей ферме, к выработанному карьеру, к священному холму.

Этот путь он впервые проделал прошлым летом, в тот день стояла странная неанглийская жара, от которой переливчато мерцала даль. Услыхал кое-что и решил проверить, правда или нет. С тех пор ездил как минимум раз в неделю. Рита ничего не знала. И никто не знал. Ему нужно было давление, которое оказывает тайна. Раскроешь рот преждевременно, и услышишь себя, и прозвучит как утопия, как невозможность.

Еще миля – и живые изгороди сменились ржавыми столбами, между которыми проволочный забор мало где остался в целости. За забором пустое, ободранное пространство, расчищенная земля, там и тут строения, остатки строений, угловатые формы, от которых разит заброшенностью. Первым ему про это сказал Тедди, здешний старожил, который помогал с сеном и немного с дойкой. Двадцать лет назад он смотрел, как над головами коров взлетали самолеты, видел их тени на полях пшеницы. В местном баре он пил с летчиками и авиамеханиками, с шумными добродушными парнями, иной раз бог знает откуда – из Канады, Новой Зеландии. Один, сказал Тедди, все еще дивясь, был черный, как уголь…

Под слепыми окнами бывшего караульного помещения он повернул и поехал вдоль периметра аэродрома в сторону остатков диспетчерской вышки. За вышкой – цепочка бараков с асфальтовыми крышами. Он обследовал их уже – гниль и запустение, номера, нанесенные по трафарету, несколько фамилий около пустых шкафчиков, тоже по трафарету. Ряд туалетных кабинок – будто группа мужчин, склоненных в молитве. Его «мэсси», маленький трактор, способен повалить все это за час. И бараки, думалось, будут, может, только этому рады.

Еще ярдов сто – и единственная большая постройка, сохранившаяся более-менее в том же виде, в каком, вероятно, была в сорок пятом году: ангар для бомбардировщиков, этакий грандиозно увеличенный ниссеновский барак, способный вместить футбольное поле плюс изрядное число зрителей. Крыша – гигантский полуцилиндр, из которого сооружение состояло почти полностью, – подверглась погодным воздействиям, но в целом осталась малоповрежденной. Бетонный фасад с закрытыми стальными ржаво-синими воротами был возведен со странной основательностью для этого места, где все, казалось бы, должно было мыслиться как временное. К одному боку лепилась маленькая кирпичная пристройка с квадратной кирпичной трубой, из которой, как отверделый дым, торчала верхушка проросшего колючего деревца.

Он вошел через пристройку с ее краткой темнотой, с резким запахом отсыревшей кладки. В ангар свет проникал сквозь редкие прорехи и окна наверху, ниже он перемешивался в неподвижном воздухе и оседал на бетоне с причудливыми пятнами разлитого масла. Ему всегда нужна была минута-другая, чтобы привыкнуть к акустике. В ветреный день разнообразие стонов, хлопков и дребезжаний тут царило неимоверное, но сегодня если и дуло, то слабенько, и ангар издавал только низкое и почти неслышное гудение, словно от подземных кабелей.

Он прошел к тому месту пола, которое считал примерно серединой. Стоя там, медленно обернулся кругом. Кое-где виднелись брошенные остатки оборудования, невывезенный хлам. Обрывки цепей, стойки лесов, раскуроченный токарный станок. В дальнем углу – то, что осталось от пункта управления: деревянный письменный стол, стул на металлическом каркасе, телефон на стене. В один из своих приездов он поднял трубку и произнес идиотское: «Моя жена сегодня не в себе». Сказал – и вдруг почудилось, что за ним подглядывают; он почти в испуге уставился наружу закутка через люк без стекла.

Он выгнул спину и посмотрел вверх. Иногда можно было увидеть птицу, мелкое существо, приноравливающее свой полет к изгибу крыши. Влететь проще, чем вылететь. Он переместился на шаг – туда, где побольше света. Открыл папку. Там были цифры главным образом – цифры, схематичные рисунки и вопросительные знаки. В тот первый приезд план еще не пришел ему в голову, во второй тоже, но в третий раз, помнилось, он вошел сюда уже с планом, с основой его. Успел к тому времени навести справки. Выяснилось, что участок принадлежит людям, владеющим кусками земли по всему графству. Он им написал и получил довольно-таки обнадеживающий ответ. Деньги, он понял, их интересуют. Аэродром никакого дохода не приносит. Они готовы рассматривать предложения.

Ангар, по его мысли, следовало превратить в коровник, который он наполнит мясной породой. Голов примерно пятьсот, герефордских скорее всего, купленных, где получится, – зимой откармливать, весной продавать на местных рынках. Корм, насколько возможно, выращивать самому: картошку, зерно, кукурузу. Соорудить приподнятый центральный проход и бетонный пандус, достаточно широкий для трактора с прицепом. Подстилка – солома; скот сам будет ее разметывать, надо только развязать снопы. Понадобятся весы, дробилка, кормушки, поилки, водопроводная вода. Понадобится скотник и как минимум еще один человек. Но все будет по возможности просто. Что поддается автоматизации – автоматизировать. Учитывая все мыслимые накладные расходы и убытки – наемный труд, ветеринар, освещение, электроэнергия, вода, перевозка, смерти, – чистый доход, в теории, десять фунтов с головы, не меньше.

Это была не его оригинальная идея, на такое он не претендовал. Он читал о подобных начинаниях – «Фермерский еженедельник», кажется, полагал, что за ними будущее: масштабность, специализация. Он послеживал за рынком. Списался с человеком в Ирландии, который действовал в сходном духе (ферма «Чахлое дерево», графство Фермана, Ирландия – вот и весь адрес). Фермер оказался энтузиастом и ответил подробно. Помимо прочего, Билл доверял цифрам, полагался на строгую арифметику низкомаржинального бизнеса. Он унаследовал от матери сноровку в обращении с числами – с числами в колонках, ведущими нескончаемую перекличку на линованной бумаге.

Чтобы это реализовать, требовалось пятнадцать тысяч фунтов, которых у него не было. Да что там, не было и тысячи. Вся его ферма и трех тысяч не стоила. Необходимую сумму он даже выговорить не смел. Для Риты эти пятнадцать, вероятно, прозвучали бы как пятьдесят или пятьсот тысяч, как нечто сказочное и бессмысленное. А представить себе физиономию старого Ричи! Веселье, с которым он другим примется рассказывать! С пятнадцатью коровами не может управиться – и хочет заиметь пятьсот! С них станется, думал Билл, поощрить его для смеха. Все графство будет следить с интересом.

Он закрыл папку и постоял в полной неподвижности. Он старался наполнить ангар колыханием призрачных животных, но виделся ему только темный размах бомбонесущих крыльев, слышался только звук моторов, от которого, должно быть, содрогался тогда огромный полуцилиндр крыши. Школьником он нередко видел, как они летят на юг на исходе вечерних сумерек. Миновав морской берег, они гасили навигационные огни, и оставался только долгий удаляющийся гул пульсирующих моторов у тебя в голове.

В Лондоне на каникулах он мотался повсюду с дружками, они уходили и приходили когда вздумается – безнадзорно, бесконтрольно, спущенные с некоего поводка. Однажды летним утром в Риджентс-парке, недалеко от лодочного пруда, набрели на обломки сбитого во время ночного налета немецкого «дорнье». Никаких признаков экипажа. Тела были убраны, или немцы выбросились с парашютом. Самолет еще не огородили, и ребята принялись его грабить. В кабине среди осколков стекла он нашел обугленный листок бумаги – несколько напечатанных строк и в самом низу затейливым подобием точки маленькая аккуратная свастика. Он показал листок отцу, тот рассматривал его с полминуты, а затем скомкал и сжег в пепельнице. Война была для отца неудобной темой, хоть он и мог извлекать из нее прибыль. В День победы восьмого мая он вывесил из окон британские флаги, но мог бы вывесить и другие, повернись все иначе. Иностранец, говоривший с акцентом, он, должно быть, сталкивался с людьми, считавшими, что его надо интернировать, что по ночам на крыше своего дома он не несет пожарную вахту, а подает врагу световые сигналы. Он всегда имел при себе в бумажнике аккуратно сложенное свидетельство о натурализации. Билл видел однажды этот документ (он был малолетним домашним шпионом) и впервые узнал, что фамилия отца, с которой он приехал, была не Симмонс, а Шомодьи. Какое-то время его очень тревожило, что в школе неким образом станет известно, что он на самом деле не Билл Симмонс, вице-капитан крикетистов до пятнадцати лет, а Билл Шомодьи, сын приезжего, чужак. Он даже брату Чарли не сказал. По сей день не вполне понимал почему. Может быть, опасался, что брату понравится фамилия и он переименует себя в Шомодьи.

Хотя в саду у них было (и сохранилось до сих пор) андерсоновское бомбоубежище[32], порой они предпочитали бóльшую безопасность подземки; они с братом в пижамах, халатах и школьной сменке читали там комиксы и взвешивались на платных весах. Налета как такового слышно не было, но, когда что-нибудь падало близко, поднималась, а затем оседала мелкая серая пыль. Утром люди, шаркая, шли по лестницам наверх, там осматривались, проверяли, что еще стоит, а что уже нет, делились слухами о том, кому из знакомых ночью досталось. После одного налета они по пути домой прошли мимо дома, который получил прямое попадание и стоял раскрытый, точно на выставке. Большая часть передней стены рухнула, и видны были комнаты, мебель, обои, которым теперь мокнуть под дождем и медленно выцветать от солнца. Выкатившись из раскромсанной ванной второго этажа, поперек тротуара днищем вниз лежала ванна. Он и более диковинное видел в войну, более неприятное (на Камберуэлл-роуд один мужчина, обезумев от горя, рвал на себе одежду), но ванна с ним осталась, хотя вспоминал он ее по-разному. То она была с кранами, то без кранов; то маленькая и выщербленная, то первозданно белая и гладкая, словно горло. И не раз за первые послевоенные годы, когда война, казалось, еще шла, но не было ни того интереса, ни той вольницы, она ему снилась. В одном из сновидений в ванне лежала женщина, голая, красивая и абсолютно мертвая.

В дальнем конце ангара свет сеялся слабо, тень густела. Если дать себе волю, можно вообразить, что эта его часть не рада вторжениям, что, придя сюда ночью, услышишь птиц с голосами молодых людей, рапортующих об отказе мотора, о потере высоты, о невозможности понять в такую погоду, в такую ночь, где ты летишь.

Он вышел через пристройку. Снаружи стало посветлей, но воздух уже чуть-чуть заволакивался, что предвещало возврат тумана. Он запустил мотор «джипси» и поехал по серой ленте дорожки. Когда пересекал конец одной из взлетно-посадочных полос – их было две, они образовывали узкий крест, – то остановился и посмотрел вдоль нее. Прошлое, решил он, не очень его интересует. Детство, война, пресловутый звездный час[33]. Смахнуть те годы с себя, как белую печную золу с ладоней. Если хочешь чего-то в жизни, бери это – бери грядущий год, к примеру. Почему бы шестьдесят третьему не стать его годом? Вполне возможно, подумал он. Но задержался еще на недолгие секунды, пока не отпустило то, что не обрело здесь полного покоя. Самолеты заправлены горючим и загружены бомбами. Экипажи прибыли час назад, проверка проведена, цель известна. Сидят сейчас в свечении датчиков, уже чувствуют холод, порой перекидываются словом, но большей частью молчат. И затем, когда все готово, где-то у края полосы в густеющем мраке сигнальная лампа Олдиса переключается с красного на зеленый.