Коробка с яйцами лежала на кухонном столе. Дафлкот Рита сразу сняла. Сказала: как приятно здесь и тепло, и до чего холодно там на ферме. Несколько минут разговаривали о системах отопления. Около коттеджа у задней двери стоял бак для жидкого печного топлива, на нем работало центральное отопление дома. Вдобавок у них была «АГА», плита и она же печь, работавшая на коксе. В гостиной лежали поленья для камина, их доставлял один старик со своей кряжистой дочкой. Рита их обоих знала. Сказала, опасается, что дочка – узница старика. Айрин ответила, что ей это не приходило в голову.

Рита рассказала про «рейберн» у них на ферме, про то, как плита иногда превращается в вулканчик и извергает в кухню облако золы. Они с Биллом боятся дать ей погаснуть. Вдруг она после этого не захочет работать? Она горит без перерыва, кажется, лет сто.

Каждая из двух знала про другую, что та беременна. По Айрин на шестнадцатой неделе это было уже слегка заметно, и миссис Кейс в местном магазине, которая благоволила к Рите и жалела ее, считая странной, подтвердила ей. Айрин знала про Риту, потому что Эрик однажды обмолвился. Она была пациенткой Габби Миклоса.

– Хотите я вам дом покажу?

Они вышли из кухни и поднялись наверх. Над гаражом в конце коридора две маленькие спальни, кровати застелены валлийскими стегаными покрывалами; рядом главная спальня (слава богу, там вполне прибрано). С противоположной стороны еще одна спальня – та, в которой умер отец Эрика. Айрин старалась по возможности туда не заходить. Миссис Радж время от времени вытирала там пыль.

– Тут у нас ванная, – сказала Айрин, открывая дверь и отступая.

– Отсюда видно ферму! – воскликнула Рита. – А из нашей ванной я вижу вас. Ну, не вас, конечно…

– Забавно, – сказала Айрин.

Она не смогла бы объяснить, что именно считает забавным. Что они так долго тянули, прежде чем познакомились как следует? Ее настроение перед звонком в дверь – журналы, слезы – улетучилось, как утренний туман. Слишком много времени она проводит одна. Нездоровый образ жизни.

Спустились вниз. Гостиная, столовая, кабинет Эрика (туда не входили).

– А это детская, – сказала Айрин, открывая дверь в голую выбеленную комнату с панорамным окном, выходящим на задний двор (и на топливный бак).

Они стояли, заглядывая внутрь, и чудилось, будто, открыв эту дверь, они застали будущее врасплох и из глубины комнаты на них ответно посмотрело розовощекое дитя. Или двое детей почти одного возраста.

Кружным путем вернулись в кухню (в этом коттедже так можно было: выходишь из кухни в одну дверь и возвращаешься через другую напротив). За две-три минуты, пока снова не сели за кухонный стол, каждая успела сообщить другой то, что та уже знала; они обменялись датами и начали перечислять симптомы и жалобы, смеясь над тем, что в душé приводило их чуть ли не в отчаяние. Рита отставала от Айрин на месяц. Сказала, ей нечего еще показать.

– Поздно вечером я выгляжу немножко беременной, но это просто чай.

Сказала, болят зубы и кровоточат десны. И постоянно нужно в уборную по-маленькому.

– О да, – сказала Айрин, решив, что тоже будет говорить «уборная», а не «туалет». – У нас есть уборная внизу, если вам понадобится.

Она улыбнулась и почувствовала, что где-то посреди Суссекса ее мать строго приосанилась.

– Я все еще с утра в пижаме, – призналась Рита. – Честно говоря, это пижама Билла. Я подворачиваю штанины и рукава.

Она вытянула ногу и поддернула джинсовую ткань, показывая пастельно-бледные полоски на хлопчатобумажной мужской пижаме.

Чем дала повод перейти к обсуждению мужей. В саду певчие птицы устроились в живых изгородях и кустах, пережидая в укрытии остаток короткого зимнего дня. Птицы покрупнее курсировали в небе, цветом напоминавшем старый фарфор.

– Милота, наверно, быть замужем за доктором, – сказала Рита.

– Не без того, – сказала Айрин, не зная точно, что Рита понимает под милотой. Заработок врача? Его положение? – А женой фермера страшно тяжело, наверно, быть. Столько забот со всей живностью.

– Этакая миссис Ной, – сказала Рита. – Но почти все делает Билл, и живности у нас не так много. Пятнадцать коров, бык, пони, сколько-то кур. И кошка.

– По-моему, очень даже много!

– Одна корова вот-вот отелится. По кличке Друзилла. У них у всех есть клички, но никаких вам Маргариток и Смородинок. Одну мы зовем Нефертити.

– Ух ты! – сказала Айрин. – Должно быть, жутко царственная особа.

– Билл учился в Оксфорде, – сказала Рита, как будто эта учеба объясняла наречение коров в память нильских властительниц. – На юриста, пока не вылетел. Поступил, потому что папаша этого хотел. Думал сделать из него для семейного бизнеса своего юриста, чтобы доверять можно было.

Айрин кивнула. Про папашу она кое-что слышала. Как Эрик его назвал? Еще потер при этом палец о палец – в смысле, деньги.

– А ваш свекор – он тоже врач был?

– Нет-нет, – сказала Айрин. – Он работал на железной дороге. Начал с самого низа. Был рабочим фактически. И дорос до помощника начальника станции в Бирмингеме. Он скончался два года назад. Вскоре после того, как мы сюда переехали. Эрик всегда какой-то трепет перед ним испытывал.

– А Билл как про своего отца вспомнит, весь морщится, будто лимон сосет.

– Не ладят?

– Билл был бы рад-радехонек, если бы узнал, что его усыновили.

– Ужасно сложно все в семьях, правда? – сказала Айрин.

– А теперь, – сказала Рита, – у нас свои семьи, наша очередь.

И не поспоришь. Несколько секунд строгой тишины. Проехал без остановки на станции поезд.

– Товарный, – сказала Рита, в сущности, себе.

– Выпьете со мной гиннесса? – предложила Айрин. – Я в это время обычно наливаю себе стакан. Эрик купил целый ящик. Там уйма железа.

Она принесла из кладовки две стройные темные бутылки. Достала из шкафа два стакана. Сковырнула крышечки открывалкой с роговой ручкой. Обе аккуратно налили себе темного пива.

– Ну, будем! – сказала Рита, протягивая стакан через стол.

Они чокнулись и сделали по глотку, затем каждая аккуратно стерла с верхней губы пенные усики.

– Вы на ферме росли? – спросила Айрин.

– С год примерно, в войну. У папиных родственников, троюродных, что ли. Они не могли решить, кто я – член семьи или служанка. Они мало чем отличались от своей скотины.

– Тем больше радости вам должно было доставить избавление, – сказала Айрин.

– Должно было. Но знаете, дом есть дом, пусть даже он и не такой уж милый. В общем, однажды утром отвезли они меня с моим чемоданчиком в Бристоль и познакомили с тетей Эльзой. Я и не слыхала про нее раньше. Большая холодная квартира на Котем-Брау[26], верхний этаж. В молодости она была танцовщица, а когда постарела, стала учить этому делу девчонок вроде меня. Их было три, кажется. Не знаю, как ей удавалось платить за квартиру. Она научила меня всем этим смешным старым танцам. Один назывался «Ночная бабочка», она мне костюм для него сшила из тюлевых занавесок. Надо было порхать бабочкой вокруг свечи. Понятно, чем это кончилось. Но, когда я сделалась старше, мне там стало как раз. Я заимела свой собственный ключ, уходила и приходила, когда мне вздумается. В четырнадцать ушла из школы и устроилась работать в гостиницу. В шестнадцать уже зарабатывала четыре фунта в неделю.

– Боже ты мой… – сказала Айрин. Ужасы на ферме, чудачка родственница, четыре фунта в неделю в гостинице. Ей захотелось ответить чем-нибудь подобным, но, конечно, ничем подобным она не располагала. – Когда мы были девочками, – сказала она, – мы с сестрой Вероникой попытались научиться танцевать по книжке. Там были черные ступни и белые ступни. Усвоить это было невозможно, и когда мы начали ходить в гости в дома, где танцевали, то приходилось танцевать друг с дружкой, потому что мы совсем не те движения делали, что остальные.

Риту это насмешило.

– У меня тоже есть сестра, – сказала она. – На пять лет старше меня. Я не знаю ее толком. Она была с мамой, когда мамы не стало. Где-то в Бристоле, по-моему. А ваша сестра, она тут где-то?

– Она в Америке, – ответила Айрин. – Вышла за американца.

– Счастье! А вы бы хотели там жить?

– О, даже не знаю. Эрик говорит, мы когда-нибудь, возможно, туда слетаем. Просто в гости.

– В Америке наверняка нужны врачи.

– Эрик говорит, там врачи всё еще платные. Нет такой системы, как у нас.

– Мой врач – Габби Миклос, – сказала Рита. – Он родом оттуда же, откуда отец Билла.

– Правда? Но ведь фамилия вашего мужа – Симмонс, кажется? Очень даже английская.

– Эту фамилию его отец взял, когда приехал сюда. Билл однажды сказал мне, какая у него настоящая, но я забыла. Кончается на «дьи».

– Да, тут, пожалуй, ничего английского.

– Вам не кажется, что он похож на Петера Лорре[27]?

– Кто?

– Габби Миклос.

– Габби? По-моему, он больше смахивает на Омара Шарифа.

Это доставило удовольствие им обеим. Габби Миклос – Омар Шариф.

– А вы в кино ходите? – спросила Рита. – Ну, с мужем.

– Он страшно занят, – сказала Айрин.

– Когда я в Бристоле жила, – сказала Рита, – я все время ходила. «Эй-би-си» на Уайтледис, «Ипподром» в Иствилле, «Кингз» на Олд-Маркет-стрит. В Бристоле было множество киношек. Сейчас начали закрываться.

– Люди смотрят телевизор, – сказала Айрин.

– Ваш очень мило выглядит, – сказала Рита. Они прошли мимо него, когда обходили дом. – Билл говорит, мы скоро сможем взять напрокат. Бог его знает, будет ли он показывать на ферме.

– Может быть, придется повозиться с антенной, – сказала Айрин, и несколько секунд они сидели с серьезными лицами, воображая себе, как волны от передатчика выискивают уединенные фермы. Впрочем, Мокрая ферма не такая уж уединенная: есть деревня, есть железнодорожная станция. Если в сумерках взойти на холм, видны огни города.

– Я в кино с папой ходила, – сказала Рита. – Даже и в войну – когда он в отпуск приехал.

– Он воевал?

– Служил в армейском кинофотоподразделении. До войны работал фотографом, вот его и приспособили, только это уже были не свадьбы. Самое худшее, кажется, под конец. Когда вошли в Германию и обнаружили там всякое. Вы помните запах хаки? Кислый такой.

– Помню немножко, – сказала Айрин. Ее отец тоже надевал. И, конечно, через какое-то время запах стоял повсюду.

– Первый фильм, какой мы с ним смотрели, был «Месть человека-невидимки».

– Страшно было?

– Не особенно. Со мной же папа сидел, и более чудесного места, чем кино, я знать не знала. Мы пересмотрели всего Флэша Гордона, всего Бака Роджерса, «Марс атакует мир»[28]…

– Нас с сестрой отец никогда не водил. Думаю, он считал эти фильмы…

Она едва не сказала: пошлятиной. Запнулась, но Рита, похоже, не заметила.

– Мне знаете какие больше всего нравятся? – сказала Рита. – Где появляются инопланетяне и все только и хотят, что по ним стрелять, но есть один человек, ученый чаще всего, ну, спец, которого никто не слушает, очень даже милый, когда без очков, и он начинает понимать, чтó они говорят на самом деле. Они не навредить нам прилетели, а научить нас. Они гораздо больше знают, чем мы. Они все наши проблемы могли бы решить, если бы мы только их послушали, вместо того чтобы лупить по ним из пушек.

– Вы верите в инопланетян?

– Конечно, – сказала Рита. – А вы?

– Я в сомнениях, – сказала Айрин, хотя сомневалась главным образом в том, что Рита говорит серьезно.

– Они не обязательно в летающих тарелках явятся. Могут однажды просто прийти полем.

– И как будут выглядеть?

Рита пожала плечами.

– Можно я в уборную схожу, Айрин? А то я лопну.

Вернувшись, увидела, что хозяйка стоит перед плитой. Айрин спросила, не останется ли Рита на ланч, и та ответила, что да, с удовольствием, большое спасибо. Посмеялись над тем, какие они голодные, и Рите было странно, просто удивительно, что она может так смеяться, тогда как две минуты назад, сидя в одиночестве в маленькой каморке, где стены выкрашены в зеленый цвет, и глядя на умывальник в пятне света из матового окна, она сходила с ума. Сдавленные голоса ждали и дождались – те, что она впервые услышала еще подростком после войны, те, что зазвучали снова, когда она потеряла ребенка, – хотя «потеряла», не уставали они ей напоминать, неверное слово, нужно другое. С новой беременностью они вернулись, мужские, немолодые по большей части. Раньше она умела их отвлечь, но теперь они уже не бежали догонять брошенный мяч. Сделались коварней, отчетливей, раздавались не столько в голове, сколько в окружающем воздухе. Сегодня прикинулись, что им смешно. Надо же, маленькая Рита Ли пришла беседовать с женой врача. Обхохочешься! Маленькая шлюшка Рита Ли. Поганая детоубийца Рита Ли. Бедной женщине теперь оттирать кухню сверху донизу, оттирать и окуривать, а самой принимать ванну с антисептиком. А когда ее муж, доктор, придет домой, он даст ей успокоительное, а потом отправится на ферму и скажет Биллу, что, если его гнусная жена попробует нанести еще один визит, он добьется, чтобы их обоих арестовали…

Они были комики старой школы: лучшие шутки – их собственного сочинения. Но чуть погодя, как будто не планировали дальше первого наскока, они потеряли уверенность, начали сбиваться, повторяться более визгливо, путаться в словах, утрачивать нить, сделались одним голосом, сделались пастью, рявкающей в темноту, мужской, песье-мужской, песьей, и наконец, разом и неожиданно, как началось, так все и кончилось, стало тихо, и она увидела, как на белой коже бедер сходят на нет отметины от ее надавивших пальцев. Она подышала в ладони. Иногда, вдыхая, чуяла гниль, но сегодня только терпкий запах пива. Поплакала – очень дисциплинированно, минуту, не больше, потом шатко встала, натянула обратно пижамные штаны и джинсы. Во влажно-прохладном воздухе уборной, пряча голос в шум слива, проговорила: «Глория, Глория». Глядя в зеркало, проверила лицо, посмотрела, как ему удается непринужденная улыбка, и вышла.

Ели тосты с яичницей.

– Я вот как делаю, – сказала Айрин, сдабривая яичную массу щепоткой мадрасского карри. – И мама моя так же. Наверно, и ее мама так делала.

Рита попробовала и сказала, что это чудо как вкусно. После еды пили чай, и Рита достала из кармана дафлкота пачку сигарет. Предложила Айрин, но та сказала, что бросила. Прочла отчет Королевского колледжа и не курит уже не один месяц. А Эрик продолжает. Она не против, когда курят при ней. Принесла пепельницу – милое изделие из красного муранского стекла.

– Где вы с ним познакомились? – спросила Рита. – С мужем.

– С Эриком? Это был теннисный уикенд. Ну, вы знаете, как это бывает. Сет-другой, а потом уйма выпивки и бесцельные круги по лужайке…

Они улыбнулись друг другу. И не стали разрушать выдумку о Рите, знающей про теннисные уикенды.

– Лето, август. Я с сестрой Вероникой, и там был молодой человек, к которому я была неравнодушна, хотя сейчас, как подумаю, не могу понять почему. Он только окончил Сандхерст[29]. Жутко предупредительный и старомодный. Надеялся переведаться с Мау-Мау[30] или кто там тогда был.

– Может быть, у него были милые глаза, – сказала Рита.

– Да. Не помню, какие у него были глаза, – сказала Айрин. – Словом, жаркий день, я, вероятно, перепила пунша, просто оттого, что жажда мучила. Решила прогуляться по саду. Там в дальнем конце росли большие деревья, они обещали чудесную тень. В общем, я двинулась туда одна, и таким облегчением было просто идти и не слушать долгие рассуждения о политике и не давать себя втянуть в бесконечную партию в крокет. Довольно странные это были сборища, на мой теперешний взгляд. Пусти молодежь бегать в жару, накачай ее спиртным, и через неделю посмотришь, у кого с кем помолвка.

– Он там, в конце сада был?

– Да. Он сидел под деревьями, поэтому я не сразу его заметила. Увидела несколько садовых кресел, но показалось, что людей там нет. На нем был спортивный пиджак поверх белой тенниски, он просто курил и глядел на деревья. Он был не из нашей компании, я первый раз его видела. С кем он пришел, я и сейчас не знаю. Он, как ни странно, этого не помнит. Почти каждый из молодых людей, какие там были, встал бы, но он нет, поэтому беседа у нас вышла не очень ловкая: я стою, он сидит. И выговор у него был самую малость, но другой: он из Бирмингема. Я честно не могу вам сейчас сказать, о чем мы говорили. Он был там на несколько лет старше большинства. Что-то в нем чувствовалось… законченное. Мы беседовали минут десять-пятнадцать, а потом мне просто необходимо стало уйти. Оробела, что ли, – не знаю. Сказала, надо вернуться, а то искать начнут. Он улыбнулся такой улыбкой, словно более смешной и нелепой персоны в жизни не встречал.

Она умолкла; запыхалась слегка. Она давно не рассказывала эту историю – кому бы она могла? Миссис Радж? Эти минуты в дальнем конце сада, запах скошенной травы, увесистые летние цветы – и мужчина, который смотрел на нее и говорил с ней ровно так, как она ждала. Воспоминание взволновало ее. Взволновало и возбудило. Ей долгие недели не хотелось заниматься любовью, это было последнее, чего ей хотелось, до того муторно было физически, до того усталой и странной она себя чувствовала. А сейчас, в пятницу, днем, в десять минут третьего, вдруг захотелось. Но глаза, глядевшие ей в глаза, были не Эрика. Она встала, принесла чайник, долила в заварочный.

– Теперь вы мне свою историю расскажите, – сказала она.

На столе между ними журналы, чашки с блюдцами, стеклянная пепельница. Время лежало распластанное.

– Ну, это совсем не так романтично было, как у вас, – сказала Рита.

Она поворачивала в пальцах спичечный коробок с военным кораблем. Корабль то возникал, то медленно исчезал.

– Я временно секретаршей работала в агентстве по недвижимости, все ее виды, на Корн-стрит, называлось – «Город и графство». Я могу печатать вслепую и стенографировать могу, сама по книжке научилась. И вот однажды утром дверь открывается, и входит этот молодой человек, хочет поговорить с директором – мистером Таксоном, мы его Таксой звали, за спиной, конечно. Я из-за голоса глаза подняла. Он у него мило звучал. Мягко так. Ну, вы, может быть, слышали.

– Да, – сказала Айрин. – Мы здоровались, перекидывались парой слов. И правда очень приятный голос.

– Подняла я, значит, на него глаза, и он улыбнулся. Я тогда поэффектней была. Прическа, лицо сделано какое надо. В таком месте не поработаешь в моем теперешнем виде. Ну, и я слышала, чтó он Таксе говорил. Мол, нужна ферма, не очень большая, просто чтоб можно было обосноваться. Такса, мне кажется, не очень-то соображал, что он за человек. Молодой, высокий, явно с образованием, но что-то в нем такое было, что не поймешь его. Я тоже не знала, что о нем думать. Сомерсетских фермеров я успела уже повидать, и он был не как они, точно вам говорю. Я подумала, ему земля нужна. Выращивать белые розы, павлинов разводить, разгуливать с парой элегантных собак и с книжкой французских стихов в кармане. Скучно ведь в офисе сидеть, вот и распустишь немножко воображение, чтоб не закиснуть. Вы когда-нибудь работали в офисе, Айрин?

– Нет, – ответила Айрин. – Хотя ходила, когда школу окончила, учиться машинописи. Первое время я печатала для Эрика, но теперь в амбулатории есть дама, которая это делает.

– Миссис Болт, – сказала Рита.

– Да, миссис Болт.

– С ней лучше отношения не портить, – сказала Рита. – Она похожа на штурмовика.

Айрин усмехнулась. Теперь она всегда, она знала, будет думать о миссис Болт как о штурмовике, допустим, из парашютистов-десантников, а всю ее пудру считать маскировкой, прикрывающей голубой бритый подбородок.

– Поговорили с ним? – спросила она.

– При Таксе не было шансов. Говорить нам вообще было не положено – разве только «Можно мне на ланч, мистер Таксон?» или «Ничего, если я сейчас пойду на автобус, мистер Таксон?». Но через пару дней он пришел еще раз. Такса поехал что-то показывать клиенту, и мы были вдвоем с Мэри, с ирландкой, страшно застенчивой. Он хотел посмотреть одну из ферм, про которые ему Такса сказал. И он немножко торопился, ему в тот же день надо было обратно в Лондон, и вид был такой, словно все это ему уже слегка обрыдло. Ну, я и говорю: «Если у вас есть машина, давайте я с вами съезжу». Он мне: «Вы?», а я ему: «Да, я», и он так на меня посмотрел, как будто не находил слов. Я подумала: ну, мне либо увольнение, либо прибавка. Великолепное проявление инициативы, мисс Ли. Ли – это моя девичья. Рита Ли. А мне что, пусть даже и уволят. Есть другие конторы. А если совсем прижмет, всегда можно обратно в «Пау-вау».

Айрин кивнула. «Пау-вау». Не забыть спросить Эрика, что это такое. Рита зажгла еще одну сигарету. Выдохнула дым через нос. На лоб упала прядь – не такая уж светлая, скорее карамельного цвета. Похожа, подумала Айрин, на актрису не у дел. Ленивая красота.

– Машина у него была, – рассказывала Рита, – а я нашла ключи от фермы. Я знала, где что лежит. Говорю Мэри: «Будь добра, сообщи мистеру Таксону, что я выехала с клиентом». Она чуть книксен не сделала. И мы в путь-дорогу. Утро чудесное, солнечное. Мы болтали в машине, я ему рассказывала про эти места. Наслушалась, как Такса им заливает, знала, как должно звучать. Он и сейчас кой-чему верит, что я ему натрепала про ферму. Немножко заблудились на этих дорогах, но он был не против, и вот наконец нашли поворот, прыг-скок вперевалку по грунтовой, и мы на месте. Там сколько-то месяцев уже никто не жил. Вид был так себе – да он и сейчас не сильно лучше. Просто я привыкла. Начала ему все показывать. Была на каблуках и так вот и ходила по двору, убеждала его, что земля тут какая надо, и надеялась, что не подверну ногу.

Айрин, смеясь, стиснула ладонь с ладонью.

– Вы продали ему ферму!

– Более или менее.

– И вас уволили?

– Если бы одна вернулась, наверно, уволили бы, но Билл вошел вместе со мной и сказал, что я колоссально ему помогла и ферма его очень интересует. Наговорил с три короба. Такса все равно был недоволен. Люди должны знать свое место. Никаких благодарностей мне, конечно. Комиссионные, когда Билл купил ферму, Такса прикарманил все целиком.

– Какой неприятный человек, – сказала Айрин.

– Я иногда думаю: интересно, Мэри там еще или ушла? Она была очень юная и хорошенькая. Не уверена, что она смогла бы от него отбиться, если бы он…

– Но у вас-то с Биллом что?

– Он уже спросил мой телефон. Сказал, могут быть еще вопросы про ферму. Мы до сих пор шутим. Есть еще какие-нибудь вопросы про ферму, сэр? Я видела, что нравлюсь ему, но все равно было немножко удивительно, когда он позвонил. Очень официально так разговаривал. Не могли ли бы мы встретиться – только если это удобно, разумеется. Он раздобыл где-то список пабов и отелей, но я сказала – терраса на крыше нового универсального магазина на Бродмиде[31]. Знаете это место? Там можно взять капучино или молочный коктейль, и еда у них очень милая, если тебе хочется. Вот, значит, где мы с ним сидели. Я хотела опоздать, но почему-то пришла минута в минуту. Я вообще-то никогда так не прихожу – должно быть, чувствовала, что это другое. Солнце вышло, а до того день за днем лили дожди, и терраса была битком, но он нашел столик у балкона, и мы сидели, как на палубе лайнера. Представьте себе, мы немножко про сельское хозяйство поговорили. Я постаралась выставить себя знатоком коров. А потом он перешел на свою семью, на то, что они ему чужие и что он хочет начать новую жизнь, настоящую и честную, совсем другую, и похоже было, что он все это копил, ждал кого-то, с кем про это можно. Мы долго там пробыли, не один час. У меня от всех этих сигарет и кофе голова шла кругом. Перед тем у меня была нехорошая полоса, довольно скверно все. А теперь это как бы улетучилось.

Конец истории. Они улыбнулись друг другу. Чай совершил в них свой сквозной путь. Айрин пошла в туалет наверх, Рита – вновь в уборную внизу. Рита вернулась первой. На сей раз обошлось без голосов. Когда они не звучали, в них трудно было поверить. Она несколько раз задавалась вопросом, как это у других, обычно это или нет – слышать голоса; может быть, если упомянуть о них Айрин в шутливой форме, то воспримется как нечто вполне нормальное. Она заикнулась однажды доктору Миклосу, но он не стал смеяться. Задал пару вопросов. Показалось – знает больше, чем от нее услышал.

– У нас будут гости, – сказала, вернувшись, Айрин. – После Рождества, в День подарков. Ничего особенно пышного. Человек двадцать. Может быть, придете? Вы и ваш муж. Впрочем, вы, скорее всего, уедете на Рождество.

– Мы? Нет, мы никуда. Мы могли бы только к родне Билла в Лондон, но мы никогда туда не ездим.

– У нас это еще на стадии планирования, – сказала Айрин. – Не знаю, явится ли кто-нибудь вообще. Все же надеюсь, явятся.

– Мы придем, – сказала Рита. – С огромным удовольствием.

– Я пытаюсь придумать фуршетные закуски. Хочу, чтобы это был не только арахис, хрустящая картошка или что-то подобное.

– В общем, угостить как следует, – сказала Рита.

В Бристоле она была однажды с Глорией и Байроном в гостях с ночевкой, где-то на Сити-роуд, и в маленьком дворике кто-то изжарил там, похоже было, целую козу.

– Вы делали когда-нибудь крокеты из тунца? – спросила Айрин.

– Мило звучит, – сказала Рита. Она плохо себе представляла, что такое крокеты. То же самое, что крампеты?

– И фаршированные яйца. И киш.

– И коктейльные сосиски!

– Да, – сказала Айрин. – Они всем по вкусу.

– А музыка?

– Об этом я не думала. Проигрыватель у нас есть, но пластинок мало. Можно включить радио. Так, вероятно, и сделаем.

– Обещаю прийти не в пижаме Билла, – сказала Рита.

– Обещаю быть не в халате!

Они засмеялись, опять сели за стол и заговорили об одежде, стали припоминать милые вещи, которые у них имелись, сравнивать ощущения от вискозы, тафты и шелка.