— Как же мне быть? ведь мне необходимо сегодня же добраться до деревни.

— Это почему?

— А вот видишь, кормилец, сегодня у нас суббота, а завтра утром мне необходимо быть в церкви.

— Для чего это?

— Есть у меня одно поручение туда.

— Что это за поручение?

— Да вот какое: одна девушка из вашей общины много лет назад вышла замуж за крестьянина нашего прихода. Недавно она отправилась погостить к себе на родину, у нее и родился ребеночек. Через несколько дней после рождения ребеночек-то этот умер, царство ему небесное, а теперь она сама при смерти. Так я обещала известить об этом ее мужа, чтобы он немедленно поехал к ней и похоронил ребенка-то.

— Конечно, это дело важное, но ведь все равно, если ты и опоздаешь немного. Мертвого ребенка уж не воскресить, а о матери наверное позаботятся добрые люди. Мне кажется, тебе вовсе не следует рисковать жизнью из-за того только, чтобы как можно скорее исполнить обещание.

— Да, но она меня так просила, так просила!.. и я обещалась обо всем известить мужа. Он живет за милю от церкви, и если его самого там не будет завтра, то кто-нибудь из прихожан передаст ему мое поручение.

— Отчего бы тебе не пойти в деревню, например, завтра утром?

— А если завтра погода будет еще хуже?

— Хуже, чем сегодня, она не может быть. Если ты не останешься в избушке, пока не перестанет мести, то мы так или иначе довезем тебя до деревни.

— Нет, нет, ни за что. Лошади не под силу тащить всех нас; а если она выбьется из сил, вы сами можете замерзнуть в дороге. Лучше уж я пережду в избушке, пока не утихнет погода. Хлеба у меня довольно, с голоду не помру. Нет, лучше я пережду.

Она говорила торопливо, словно боясь, что мы не отпустим ее.

Между тем мы добрались до хижины. Она стояла на окраине пустыря. Небольшой навес для коровы и крохотная баня были единственными надворными строениями невзрачной лачужки. Чем-то заброшенным и жалким веяло от этого жилища, одиноко стоявшего среди степи.

Мы подъехали, высадили старуху, отвязали ее мешок и вошли в хижину. В ней было холодно, хотя огонь, ярко горевший в печке, распространял вокруг свет и теплоту. Куча грязных, оборванных детей жалась у огня; они, молча, во все глаза смотрели на нас.

Жилище, куда мы вошли, производило далеко непривлекательное впечатление, но в эту ужасную погоду даже и здесь казалось хорошо. Старуха, как видно, коротко знакомая с обитателями хижины, тотчас же подошла к печке и стала греть у огня закоченевшие руки. Потом она вынула из мешка хлеб и раздала по куску всем детям. Она начала было искать воды, но хозяйка успела предупредить ее, предложив молока.

Обогревшись, старуха рассказала о своей встрече на дороге с какими-то „чужими людьми“, поместившими ее к себе вместе с тяжелым мешком; рассказывая об этом, она положительно сияла от радости и в заключение прибавила, что „никогда еще во всю ее жизнь никто не обходился с ней так хорошо“. Потом она попросила хозяев, нельзя ли ей остаться у них до тех пор, пока утихнет метель, причем сообщила, что кормить им ее не придется, так как хлеба в мешке хватит надолго. Хозяева тотчас же согласились на ее просьбу, говоря, что она может погостить у них, сколько ей захочется. По всему видно было, что старуха и обитатели бедной хижины отлично понимали друг друга. В их отношениях не замечалось ни стеснения, ни робости, и наверно не возникало даже и мысли о неравенстве их общественного положения. Общие лишения, общая нужда уравняли и сблизили их между собой.

Хозяин очень жалел о том, что у него нет сарая, куда можно было бы поставить лошадь. Что же касается ночлега, то, по его мнению, проезжие могли бы как-нибудь разместиться в избе, хотя она была и очень мала.

Я поблагодарил доброго человека за его радушие и сказал, что у меня время не терпит, и потому я должен ехать, несмотря ни на какую погоду.

Наказав еще раз старой нищенке, чтобы она не выходила, пока не утихнет метель, мы поехали дальше.

Была уже темная ночь, когда мы, проехав самую трудную часть пути, добрались наконец- до деревни. У самой деревни дорога была до того занесена снегом, что из-под него были видны только верхушки кольев, тянувшихся по обеим сторонам плетня. Лошадь ежеминутно проваливалась в рыхлый снег, сани валились с боку на бок. Иногда нам казалось, что мы так и не выберемся из сугробов. И лишь благодаря недюжинной силе нашей лошади, мы, наконец, все-таки кое-как добрались до ночлега.

В конец измученные, совершенно мокрые от снега, мы остановились у первого жилья. Ласковые и радушные хозяева не могли надивиться, как это мы не заблудились и не замерзли в такую ужасную погоду. Они поспешно выпрягли нашу лошадь, вытерли ее насухо, напоили через несколько времени, засыпали корму и, накрыв попоной, поставили в стойло.

Вскоре стали отовсюду собираться соседи, узнавшие о нашем приезде и пожелавшие посмотреть и побеседовать с проезжающими. Народу набралось много. Гости уселись вокруг ярко пылавшего огня и весело болтали, забывая про непогоду, бушевавшую на дворе. Но я не мог забыть нашей старушки и рассказал всем о встрече с нищенкой, почти выбившейся из сил.

— Это наверное была Аннушка, — заметил один из крестьян. — Да, она действительно просит милостыню. Да ничего еще, еслибы только для себя собирала, а то ведь она кормит и дочь свою, бездельницу.

— Вот что правда, то правда, прибавил другой. — По настоящему, ей и подавать-то не следовало бы.

Все, очевидно, разделяли его мнение.

— Какая разница!.. — подумал я. — Здесь, среди этих довольных людей, бедная уже не встретила бы того радушного приема, как в жалкой избушке, и наверное в ее голове не без основания промелькнула бы мысль о коренном различии между нею и моими собеседниками.

Так прошел вечер, и все разошлись по домам.

Наступило утро. Но метель не только не утихла, а еще усилилась. Сквозь густой снег едва можно было различить церковь, расположенную на другом берегу ручья. Воскресная служба была отменена, так как почти никто из прихожан к ней не явился. Пришло лишь несколько человек на похороны маленького ребеночка. Печальный звон колоколов вместе с завыванием бури производил в высшей степени зловещее впечатление.

Явившийся на отпевание причет исполнил свои печальные обязанности и тотчас же после погребения оставил церковь. В такую погоду каждый предпочитал оставаться дома.

Замерзший широкий ручей, этот единственный путь от церкви до деревни, занесло так, что лошади, отвозившие церковный причет, а также нескольких, участвовавших в похоронах, крестьян, буквально утопали в снегу. Измученные лошади едва могли справиться с санями, опрокидывавшимися на сугробах, и тонули в снегу, точно так же, как крестьяне, тщетно старавшиеся удержаться сзади на полозьях.

Наступил понедельник, а метель не унималась. Пришел и вторник, а погода стояла все та же. Тщетно ожидали мы перемены. Трудно выразить, до чего нам надоело это томительное ожидание на постоялом дворе. Мы всячески старались убить время: пробовали было читать, но, к сожалению, не оказалось ни одной новой и сколько-нибудь интересной книги. Оставалось только ходить в гости, рискуя утонуть в глубоком снегу. Везде, где только заходил разговор о нищенке, судьба которой не давала мне покоя, я не слыхал ни одного слова сострадания к несчастной женщине — может быть, именно вследствие ее бедности. Что же касается ее дочери, то на все мои вопросы о ее положении я получал только беспощадные презрительные ответы: „Что делается этой бездельнице!.. Мать кормит ее, собирая подаяние во всякую погоду, чего же ей больше?..“ Я не мог возразить этим людям, не будучи знаком с делом, но все-таки горькое чувство разливалось у меня в душе при таких речах.

Во вторник после полудня погода несколько исправилась — снег перестал идти. Но резкий, холодный ветер продолжал дуть попрежнему, взметая облака снежной пыли. Солнце по временам выглядывало из-за темных, быстро несущихся по небу, облаков и на мгновение освещало мрачный пейзаж.

Я успел покончить все свои дела за эти несколько дней. Нам хотелось поскорее вернуться домой, несмотря на то, что одна мысль о предстоящей дороге заставляла сжиматься наши сердца. Как бы то ни было, мы отправились, рассчитывая на то, что крестьяне окрестных деревень наездят дорогу. Ожидания наши однако не оправдались: все были заняты около своих домов, амбаров, сараев. Нуждавшиеся в топливе разбирали из-под снега заборы и плетни, вытаскивая из них колья.

В этот день мы проехали только четверть предстоявшего нам пути и были очень рады, когда наконец к ночи добрались до постоялого двора. Хозяева немало удивлялись нашей решимости ехать в такое время. С самой субботы никто еще не проезжал по этой дороге, кроме нас.

Я спросил хозяев: не проходила ли здесь старая нищенка с большим мешком на спине?

— Ах, это, должно быть, Анна. Что это вам вздумалось справляться о ней?

— А вот что: в субботу мы встретили ее чуть не замерзшей в снежном сугробе. Мы довезли ее до ближайшего жилья. А там не знаем, что с ней случилось. Если она ушла оттуда в такую погоду, то наверное замерзла где-нибудь на дороге.

— Она-то замерзнет? Ну, вряд ли, не таковская. Положим, мы ее не видали, но она привыкла ходить в дурную погоду. Всего вернее, что она преспокойно осталась у своих знакомых.

Так говорил пожилой крестьянин, повидимому хозяин постоялого двора.

— А если и умерла, — добавил его сын: — большой беды не будет: кому она нужна, не много ли чести жалеть о каждой нищенке?

— Ну, ну, так нельзя говорить, все равны перед Богом; следует подумать, прежде чем говорить, — остановил его отец.

Наступила ночь, и все в доме улеглись спать. В полночь мы были разбужены стуком в дверь. Кто-то приехал с колокольчиками. Проезжие вошли в избу Это были мясники, везшие в город на продажу несколько туш скота. Их тоже задержала в дороге на несколько дней дурная погода. Но им так надоело это ожидание, что они наняли еще несколько лошадей, распределили между ними свой товар и снова пустились в путь по снежной пустыне. Кроме них, никто еще не проезжал по снежным наносам, потому легко себе представить, до какой степени они устали и продрогли. Они просили затопить для них печку, чтобы согреться.

— Не останавливались ли вы в маленькой избушке на краю дороги? — спросил я проезжих.

— Да, а что?..

— Не видели ли вы там нищей старухи?..

— Вот странный человек: до сих пор он не может забыть о своей нищенке, — заметил хозяин.

— Кто это такая? — спросили мясники.

— Это одна старуха из наших мест. Она собирала милостыню по соседним деревням и теперь возвращается домой, — пояснил хозяин.

— Только-то!.. Неважная птица! Ну, мы на таких не обращаем внимания. Нам нужен крупный, откормленный скот, а старухи... Бог с ними! Нет, мы ее не видали, — сказали мясники.

— Не проезжал никто по этой дороге в деревню после метели? — спросил один из вновь приезжих хозяина.

— Только одни сани.

— А, черт возьми! Но что бы там ни было, а только я выеду отсюда не раньше, как откроется езда по дороге, хотя бы нам пришлось съесть все 14 туш, — громко проговорил один из них.

Поворчав еще некоторое время, они, наконец, успокоились и заснули.

На утро мы снова пустились в путь. Не скрою, что мне было очень приятно найти на дороге следы, проложенные в снегу накануне мясниками. Правда, на открытых местах эти следы были почти совершенно заметены, но зато в лесу они тянулись глубокой колеей, по обеим сторонам которой поднимались высокие снежные сугробы.

Лошадь могла идти только шагом. Я сидел, погруженный в глубокое раздумье; о езде рысью нельзя было и думать. Мой сын тоже молчал, очевидно, не желая мешать мне. Наконец, он все-таки решился заговорить.

— О чем ты так задумался? — спросил он.

— Я все думаю о бедной старушке, которую мы встретили на дороге, — ответил я.

— Я думаю, ты напрасно о ней беспокоишься. Ведь мы оставили ее в хижине; не могла же она уйти оттуда во время метели.

Слова мальчика показались мне настолько справедливыми, что мне нечего было возразить на них. Мы спокойно продолжали наш путь.

Скоро мы доехали до обширной равнины. Дорога или, лучше сказать, след, оставленный санями мясников, кончался здесь — его совсем замело. Усердно погоняя нашу лошадь, мы добрались почти до средины поляны, когда я увидел в стороне снежный сугроб, довольно высокий для такого равного места. Снег казался здесь утоптанным: поверхность его была не ровная.

Я остановил лошадь, передал возжи мальчику и вышел из саней, чтобы осмотреть нанос, возбудивший мое подозрение.

На каждом шагу я проваливался в глубокий снег. Но мне все-таки удалось добраться до сугроба. Я стал разрывать ногами и через несколько мгновений почувствовал что-то твердое. Это был мешок, наполненный хлебом — мешок старой нищенки! Не было никакого сомнения, что она бросила его, борясь со смертью.

— Ах, Боже мой!... — вскрикнул мальчик, увидя мешок, торчащий из-под снега.

Он понял значение нашей находки. Мы инстинктивно чувствовали, что где-нибудь по близости должна была находиться также и обладательница мешка, — и, действительно, предчувствие наше не замедлило оправдаться; когда я перетащил мешок на дорогу, то, после довольно продолжительных поисков, я, наконец, отрыл сначала старые лохмотья, в которых была закутана нищенка, а потом и ее саму. Несчастная вся окоченела. Теперь снег уже не таял на ее мертвенном, холодном, как мрамор, лице, и оно было совсем сухое. Я отряхнул ее, насколько это было возможно, и понес в сани. Лицо ее было так мирно, спокойно, так красиво... гораздо красивее, чем в последний раз!.. Как будто старушка все еще благословляла нас за наши заботы о ней, как будто хотела сказать: „спаси вас, Господи,за вашу доброту; никогда и никто еще не был так ласков со мной, как вы. Вы слишком милостивы ко мне, ведь что я такое?.. разве я не знаю, какая между нами разница?“

Губы старушки как будто улыбались; мне казалось, что они шевелятся и что-то шепчут, и что изодранные рукава ее платья опять трясутся и шумят. Мне чудился ее тихий голос: „чего же жаловаться, как бы шептала она: — ведь мне уже немного осталось до конца“...