Предлагаемый ниже небольшой рассказ «Старая нищенка» написан финским писателем Пиетари Пейверинта. Считаем не лишним познакомить читателя кратко с своеобразной личностью этого писателя-крестьянина и с теми условиями жизни, среди которых он, уступая непреодолимому внутреннему побуждению, променял плуг на перо.
Пиетари Пейверинта родился 18 сентября 1827 г., в Финляндии. Родители его были бедные поденщики, с трудом зарабатывавшие средства к жизни для своей многочисленной семьи. Часто нужда доходила до того, что маленькому Пиетари, как старшему из детей, приходилось просить милостыню. Образование он получил самое элементарное: его научили читать, писать — и только.
С десятилетнего возраста Пиетари собственным трудом зарабатывал себе хлеб, находясь в услужении у чужих людей. Двадцати двух лет он женился на крестьянской девушке, купил небольшой участок земли и стал заниматься сельским хозяйством. Через несколько лет после того он получил место кистера (причетника) при церкви в родной деревне, где и живет до настоящего времени. В 1882 г. он был избран депутатом от крестьянского сословия в финляндский ландтаг.
Вот и вся несложная биография Пейверинта. Что касается истории его внутреннего развития, то преобладающей чертой в характере Пиетари, с самых ранних лет, была любовь к чтению. Несмотря на свои скудные средства, он делал сбережения, чтобы покупать книги. Мысль попробовать свои силы на литературном поприще пришла ему в голову в 1867 г. — в то время, как он шел за плугом, обрабатывая поле. Ему было тогда уже сорок лет. Первое его произведение было напечатано под заглавием «Эпизоды из великой войны». За этой книгой последовали другие, и с тех пор Пейверинта неутомимо работает на литературном поприще.
Тонкая психологическая наблюдательность, глубина чувства и необыкновенная простота и наивность изложения составляют отличительные черты таланта этого писателя-крестьянина. В его произведениях много чувства; в каждой строке сказывается человек, способный не только любить, но и ненавидеть, и вот почему его кроткий, любящий, голос так часто переходит в грозные, обличительные ноты.
Недлинен и неутешителен мой рассказ. Не знаю только, займет ли он читателя. Ведь это не более, как страничка из прошлого, — боюсь, как бы не показался он скучен.
Притом же, события, подобные тому, о котором я хочу рассказать, так же многочисленны, как падающие звезды на зимнем небе, и, может быть, потому-то мы так и привыкли к ним, что они почти не производят на нас впечатления.
Падающие звезды привлекают нас своим блеском. Мы следим, как они появляются на небе, горят, скатываются и — потухают; тогда мы забываем о них.
То же самое и в человеческой жизни: и тут перед нашими глазами проходят события, поражающие своим блеском, как падающие звезды; но мы спешим забыть их, потому что герои этик событий — маленькие, ничтожные люди.
Маленькие, несчастные... но в груди их ведь тоже бьется сердце.
Они способны всеми силами души любить, чувствовать, радоваться, скорбеть, страдать, как и сильные мира сего. Но что они еще способны делать не хуже последних, так это — умирать, и мне кажется, что подобное сходство в значительной степени уравнивает между собою всех людей.
Но если это так, то почему же мы забываем о них, презираем их? по какому праву мы стараемся не смотреть на них, не слушать их, закрываем от них наши сердца?
По какому праву?.. я спрашиваю.
Как бы то ни было, но я во всю свою жизнь не забуду того происшествия, о котором намерен рассказать теперь.
Это случилось зимой. Я был в дороге с одним из своих сыновей. Нам предстояло проехать три мили от одной деревни до другой. Неотложные дела заставили меня выехать в довольно сильную метель, заметавшую почти совсем дорогу.
На полпути нам попалось несколько дворов, где можно было покормить лошадь. До сих пор все шло благополучно, и наше путешествие не сопровождалось особенными опасностями. Но метель усиливалась с каждой минутой, ехать было почти невозможно, и, несмотря на это, нам приходилось продолжать путь. Мы ехали лесом. Скоро дорогу занесло так, что мы совсем бы ее потеряли, еслибы просвет между деревьями не указывал нам, куда надо ехать. На прогалинах исчезала и эта путеводная нить, но тут нас выручала лошадь, привычная к таким местам. Сани ежеминутно наклонялись то направо, то налево, и нам приходилось постоянно быть на стороже, чтобы не вывалиться. Снег был так глубок, что местами лошадь напрягала все силы, перебираясь через снежные сугробы, и бедное животное по временам останавливалось, чтобы собраться с силами.
Так отъехали мы около четверти мили от последнего двора. Лес кончился, и мы выбрались на открытое, ровное место. Я сидел в санях и задумался, стараясь насколько возможно отворачиваться от резкого ветра, бившего мне прямо в лицо, а сын смотрел в темную даль.
— Посмотри-ка!.. — вскричал он. — Там кто-то идет впереди.
Я взглянул по указанному направлению, но не видел никого. Единственный предмет, который я заметил, походил скорее на куст, чем на человеческую фигуру.
— Никого нет, это куст, — сказал я и принял снова прежнее положение.
Мы оба замолчали; лошадь, выбиваясь из сил, с трудом тащила сани; вьюга попрежнему бушевала.
Однако сын, очевидно, не мог согласиться со мной и все еще продолжал напряженно вглядываться в темноту; вдруг он закричал:
— Смотри, смотри, батя!.. он движется!.. Нет, это, должно быть, человек.
Я снова посмотрел вперед, стараясь различить что-нибудь сквозь снежную метель. Мальчик был прав: предмет, принятый мною за куст, в самом деле двигался и, повидимому, по одному направлению с нами. Ясно, что это было живое существо.
— Да, это человек, — сказал я. — Надо догнать его. Может быть, ему нужна помощь.
Мы стали погонять лошадь. Путник, очевидно, заметил нас, потому что стал оглядываться и замедлил шаги. Наконец, отойдя в сторону, он остановился. Приблизившись, мы увидели маленькую сгорбленную старушонку с огромным мешком на спине. Она стояла по пояс в снежном сугробе и робко поклонилась нам, пожелав „доброго вечера“.
— Здорово, старушка! Трудно, должно быть, идти пешком-то в такую погоду? — спросил я, останавливая лошадь.
— Ох, как не трудно, кормилец, — едва переводя дух, проговорила старушка.
Ее лицо было мокро от таявшего на нем снега. Холодная вьюга успела уже поглотить слишком большой запас жизненной теплоты ее старческого тела; лицо старушки окоченело, язык с трудом повиновался ее воле, как это часто замечается у сильно иззябших людей; смерзшиеся ресницы мешали старушке смотреть, волосы заиндевели, старые лохмотья совершенно обледенели и шумели при каждом движении ее,словно накрахмаленные.
— Садись-ка, бабушка, к нам в сани! — сказал я.
— Нет, спасибо, родной, — ответила она: — дотащусь как-нибудь!
— Садись, садись, где тут дотащиться...
— Нет, ничего... вот, если милость будет, мешок не возьмете ли у меня довезти до деревни, — сказала она кротким, забитым голосом.
— Ну вот еще!.. не замерзать же тебе на дороге. Я тогда всю жизнь не прощу себе этого... Садись скорее!
— Я стану лучше сзади на полозья, — сказала старуха.
— Ну, так давай сюда мешок, по крайней мере, а то тебе будет очень неловко стоять с ним сзади.
Старуха передала нам мешок, который мы привязали к передку саней; сама же она стала на полозья сзади, но такое положение было крайне неудобно, потому что, когда мы тронулись, старуха рисковала свалиться на каждом сугробе.
— Нет, так нельзя, садись лучше в сани, — обратился я к ней.
— Ни за что на свете; поезжайте без меня. А я без мешка и сама доберусь кое-как.
— Пустяки... Садись скорее в сани, — строго проговорил я, остановив лошадь.
Старушка наконец согласилась. Придерживаясь руками за сани, она с трудом добралась до указанного места, но до того окоченела и обессилела, что влезть без нашей помощи уже не могла. При этом мы заметили, что на ногах у нее не было ничего, кроме старых, покрытых множеством заплаток, туфель. Мы устроили ее по возможности удобнее, усадив спиной к лошади, а лицом к нам, укрыли попоной и полостью и снова тронулись в путь.
— Откуда вы, голубчики? — спросила старушка, глядя на нас благодарными, ласковыми глазами.
Мы назвали себя и сказали — откуда.
— Какие вы добрые!.. Никто еще в моей жизни не обходился со мной так ласково, — проговорила она.
— Не стоит говорить об этом, бабушка. Надо помогать друг другу, — возразил я.
— Да, только для такого человека, как я, это слишком много.
— Э, милая, все люди — люди... не все счастливы — это правда, да не все богаты.
— Ах нет, не говорите: между мной и вами очень большая разница.
Я видел, что все мои усилия вразумить старуху были напрасны. Суровая школа жизни давно уже приучила ее смотреть на себя, как на существо низшее. Самое обыкновенное человеческое отношение казалось ей редким проявлением доброты. Заметив это, я постарался переменить разговор и спросил:
— А ты сама откуда, бабушка?
— Из прихода П.
— Откуда же ты теперь-то идешь?
— А из вашего прихода...
— Что же ты там делала?
— Какие дела могут быть у такого человека, как я? Ходила по дворам да милостыньку просила.
— А никто не побранил тебя, что ты в чужом приходе собираешь?
— Нет, никто. Везде подавали, слава тебе, Господи.
— Что же, ты в первый раз была в нашем приходе-то?
— Нет, уж третий раз хожу в этом году.
— А много ли собрала?
— Да вот этот мешок весь полон хлебом, да по крайней мере столько же осталось еще в деревце... Мне не под силу было дотащить всего-то. Вот завтра, если, даст Бог, погода поправится, пойду за остальным. Да, кроме того, у меня еще дома почти такой же запас.
Лицо старухи на минуту просветлело при воспоминании о всех ее богатствах.
— Ты совсем одинока, бабушка? — продолжал я свои расспросы.
— Нет, я была замужем, кормилец, только пожила с мужем-то недолго. Умер он через 6 лет после свадьбы.
— Ну, а дети есть у тебя?
— Как же, двое: сын и дочь. Сперва я работала, пока могла, чтобы вырастить и поставить их на ноги; ну, а теперь уж стара стала, ослабела. Не могу больше работать, а все-таки ведь надо жить-то как-нибудь, пока Бог грехам терпит.
— Что же сын-то у тебя жив?
— Жив, как же... женатый уж.
— Разве он не может кормить тебя?
— Куда ему кормить, он и сам гол, как сокол, да и семья у него большая; немало ему приходится работать, чтобы заткнуть голодные рты.
— Ну, а дочка?
Мрачная тень скользнула по лицу старухи; она глубока вздохнула.
— Бедная Санна! — сказала она. — Несчастная, бросил ее один бессовестный человек. Кроме меня, беспомощной, нищей старухи, у нее теперь нет никого на свете. Одна только я теперь и осталась у нее. Что выпрошу — тем и живы, и делим пополам. Да это бы еще ничего, еслибы у нее не ребенок; вот горе-то наше! Вот почему я и хожу так часто по деревням. Только бы мне прокормить ее до тех пор, как она встанет на ноги и станет работать. Ведь она у меня куда какая работящая!.. наверное пробьется. Вот обрадуется то, как увидит, сколько я хлеба набрала!..
— Где же ты живешь, бабушка?
— А в домишке, родной, в своем домишке. Мой муж выстроил его незадолго до смерти. Да что!.. только слава, что дом... а сам чуть стоит!.. а все-таки он наш. Никто нас из него не выгонит, и никто не запретит питаться подаянием добрых людей.
— Почему же вы не просите общину помочь вам?
— Пробовала, да ничего не вышло. Мало ли, говорят, вас тут, попрошаек, шляется!.. Бездельничаете всю жизнь, а потом и помогай вам!.. Очень горько мне было это слышать; разве я не работала всю свою жизнь?.. И рада бы не просить, да коли нет сил больше работать!.. Санна тоже хорошая работница, только бы поправиться ей!..
— И все-таки вы не жалуетесь?
— Чего же жаловаться? Мне уж и жить-то остается недолго, — сказала старуха и горько заплакала.
Тяжело было смотреть на нее. Крупные слезы катились по ее морщинистым, исхудалым щекам. Плечи и грудь вздрагивали от рыданий, обледеневшие волосы издавали при каждом ее движении какой-то странный звук, а лохмотья на рукавах шуршали, как накрахмаленные, всякий раз, когда она утирала руками катившиеся из глаз слезы. Мы молчали, не находя слов в утешение несчастной женщине. Я украдкой взглянул на сына и увидел, что глаза его полны слез. Да и самому мне трудно было сохранить хладнокровие.
— Не холодно ли тебе, бабушка? —спросил я нищенку, когда она немного успокоилась.
— О, нет! Напротив, я обогрелась под полостью; мне очень хорошо. Ах, если бы вы могли только видеть, что у меня на сердце!.. Как вы добры во мне!.. Спаси вас, Господи!.. Бедная, бедная Санна!..
Между тем мы подвигались вперед очень медленно и с большим трудом. Наша случайная спутница и ее тяжелый мешок, конечно, не облегчили наших саней. Лошадь выбивалась из сил и поминутно останавливалась передохнуть.
— Теперь уж я слезу, — сказала нищенка, видя, с каким трудом мы подвигаемся вперед. — Я только еще больше загружаю сани...
— Нет, ни за что, ни за что, — прервал я ее. — Мы тебя здесь не оставим.
— Ну, так вот что: недалеко отсюда, почти у самой дороги есть маленькая избушка, — сказала наша спутница. — Там живут добрые люди, мои знакомые. Только бы нам до них, добраться, там я могу отдохнуть, а вы поезжайте дальше без меня. Вам будет легче. Если удастся, так я, может быть, передохнув, сегодня же успею добраться до деревни. Ваши следы не дадут мне сбиться с дороги.
— А далеко ли от этой лачужки до деревни?
— Три четверти мили.
— А отсюда сколько до избушки?
— А отсюда около полумили.
— Если ты остановишься у своих знакомых, то непременно переночуй там. Опасно идти в такую погоду. И напрасно ты думаешь, что наши следы не дадут тебе заблудиться: поверь, что уже в десяти саженях позади нас все следы будут заметены снегом.