По воскресеньям мы иногда ходим в гости к знакомым в деревушку Синт-Йорис-Верт к югу от Лёвена. Они живут по соседству с долиной Дейле и лесом Меердал. Там очень хорошо гулять. Идешь в сторону Дейле, потом проходишь несколько домов и в конце улочки видишь железную дорогу. Жители здесь говорят по-нидерландски, во всяком случае на понятном диалекте. Если идти в другую сторону, к лесу, или в обход к другой деревне, то незаметно окажешься на самой важной демаркационной линии королевства и на границе между северо-западной и южной Европой. Лесная почва пахнет здесь так же романтично, как и везде, улица сворачивает так же, как тысячи других улиц.

Покинув несколько минут назад жилище наших друзей, мы проходим мимо лесной виллы. Вилла выглядит очень по-бельгийски, дома вдоль улицы еще вполне бельгийские. Однако здесь говорят по-французски или на валлонском диалекте. По-нидерландски ни полслова не понимают. Со всемирно известным университетским городом Лёвен у них нет ничего общего. Никакой связи. Иногда они ездят туда по пятницам на рынок. Если торговец знает пару слов по-французски, то им, считай, повезло. Иначе приходится изъясняться жестами. В Синт-Йорис-Верт они не приезжают, предпочитая ей свою валлонскую деревушку Нетен.

Языковая граница здесь, как и во многих других частях Бельгии, стара как мир и словно ножом прорезана. В семье моих друзей выписывают журнал «Фрей Недерланд». На книжной полке стоит толковый словарь нидерландского языка Ван Дале. Дети читают комиксы о Гюсте Флатере, романы Теа Бекман, Барта Муйарта, а позже Виллема Элсхота или, возможно, Дона Витальского. Отец и мать еще со школы знают публициста и телеведущего Годфрида Боманса, певца Брама Вермёлена, конферанс-дуэт Коот-эн-Би, телекомментаторов Пау и Виттемана. Значит ли это, что они патриоты нидерландского языка? Ничуть не бывало. Но их соседи, живущие от них на расстоянии двухсот метров, смотрят франкоязычный телеканал РТБФ, их дети проходят в школе роман графини де Сегюр «Les malheurs de Sophie» («Сонины проказы»), а дома читают комиксы о Гастоне Лагаффе (переводом которых на нидерландский и является «Гюст Флатер»).

Всем фламандцам известно, что такое РТБФ, и я знаю кучу фламандцев, которые больше любят читать про Тинтина на французском, чем про Кейфье на нидерландском[29]. В противоположность этому валлоны понятия не имеют о программах нидерландского телевидения, не говоря уже о нидерландской литературе. Для них языковая граница с северной стороны герметично закрыта, водонепроницаема, абсолютна.

Или мне следует сказать: была герметично закрытой? В соседней деревушке Синт-Агата-Роде, на склоне холма живет еще одна знакомая мне супружеская пара. Из своего сада эти люди видят другой лесистый холм. Это Валлония. Их дети ходят в деревенскую школу — несколько минут пешком по узким тропинкам и пустой дороге. Половина детей приходит в эту школу с другого холма, через языковую границу — из Нетена, а может быть, из Пекро. Их валлонские родители считают, что нужно сызмальства учить нидерландский. А их дедушки и бабушки об этом никогда не задумывались. Но времена меняются. Раз уж мы стоим одной ногой на языковой границе, почему бы нашим детям этим не воспользоваться?

Испокон веку, вплоть до недавнего времени, как будто еще вчера абсолютный характер языковой границы был самой поразительной и вместе с тем самой загадочной ее особенностью. Впрочем, это качество не было повсеместным, исстари существовали смешанные регионы. С ходом времени граница смещалась.

Языковая граница проходит через Бельгию по диагонали, с востока на запад. С принятием в 1962 году Закона о языке она совпадает с границами провинций.

Исключением до недавнего времени была провинция Брабант, которую языковая граница рассекает пополам. Теперь ее северная часть стала отдельной провинцией с исторически нелепым именем Фламандский Брабант. Герцогство Брабант было впервые поделено надвое после падения Антверпена в 1585 году. Южная его часть находилась под игом Испании, северная представляла собой часть так называемых Генералитетских земель, управляемых Генеральными штатами. Во время французской оккупации парижские власти разбили оставшийся кусок Южного Брабанта (и кусочек Генералитетских земель) на департамент Дё-Нет и департамент Де ла Диль. Бельгия беспощадным федеральным топором разрубила старое герцогство в щепки. В результате образовались Фламандский Брабант, Валлонский Брабант и двуязычный Брюссель, не входящий ни в одну из провинций. Может быть, эти щепки когда-нибудь тоже разрубят. Долго ли осталось ждать до того времени, когда Пайоттенланд — регион, расположенный к западу от Брюсселя, в качестве юной нации заявит о своих неотъемлемых правах?

Некоторые говорят, что Брюссель двуязычен. Так ли это?

Посмотрите на таблички с названием улиц, на дорожные указатели, и сомнения рассеются. Брюссельский регион состоит из девятнадцати двуязычных коммун и вопреки планам градостроительства никогда не будет расширяться. Граница Брюсселя официально считается языковой границей, а не границей между Фландрией и Валлонией, потому что Валлония и Брюссель нигде не соприкасаются; языковой границей между зоной, где французский и нидерландский являются официальными языками, в принципе существуя на равных правах, и зоной, где один официальный язык — нидерландский. Расширение Брюсселя и его выход из двуязычной системы могут произойти только за счет нидерландскоязычной зоны, поскольку Брюссель лежит посреди нее как остров. На этом пункте уже много лет настаивают франкофоны, но фламандцы отвечают «нет». Данная проблема многие годы парализует политические дискуссии, ставит мировые рекорды по продолжительности переговоров внутри правительства, а мы, простые люди, смиренно, как благочестивые иудеи свое божество, называем ее таинственными согласными: проблема БХВ[30]. Тут пока остановимся. Дальше я раскрою тайны этой проблемы. Во всяком случае, постараюсь.

Если присмотреться к языковой границе, можно заметить, что в Бельгии существуют еще два языковых островка. Один лежит на западе страны, другой — на востоке. Последний прославил Бельгию на весь мир. Его имя Фурен.

В 1962 году парламент установил здесь языковую границу. Фурен — тогда он состоял из шести независимых деревень — был передан из преимущественно франкоязычной провинции Льеж в нидерландскоязычную провинцию Лимбург. Жители Фурена тут же запротестовали. Не из-за того, что хотели отстоять себе французский. Кроме нидерландского и французского они еще знакомы с немецким — с теми же диалектами, что и их соседи в нидерландском Лимбурге. Эти диалекты звучат от Маастрихта до Эйпена и проникают в Германию. Кроме диалектов официальными являются три языка: нидерландский в Нидерландах и Бельгии, французский в Бельгии, немецкий в Бельгии и Германии. Официальный язык здесь как бы выполняет роль воскресного языка на фоне повседневного разговорного. В Фурене разгорелась прямо-таки языковая война, потому что люди здесь редко говорят на чистом французском или чистом нидерландском. Конфликт изменил ситуацию. Молодежь пошла во французские школы и забыла простонародный диалект либо в нидерландскую школу с тем же результатом. Кроме того, с некоторых пор в Фурен переезжают жить люди из Нидерландов. Местные жители называют их голландцами, но это неправильно: большинство переселенцев — жители приграничных районов. Полезным побочным эффектом этой иммиграции является местный диалект, который «ввозят» так называемые голландцы.

Фурен граничит с нидерландским Лимбургом, к которому он приклеен снизу и сбоку, но не имеет и сантиметра границы с Лимбургом бельгийским. Мне подумалось: а может быть, стоит продать эти спорные коммуны Нидерландам, чтобы Бельгия избавилась от своего чудовищного государственного долга? Многие жители Фурена не хотели присоединения к Лимбургу, потому что рядом был Льеж, который для них роднее, чем более далекие Тонгерен или Хасселт. Этим жителям Фурена совсем не хотелось ссориться с ними в Брюсселе.

После слияния своих деревень в 1976 году граждане Фурена неизменно отдавали предпочтение на выборах в совет общины кандидатам от партии, ратующей за воссоединение с Льежем. Ее члены долго занимались дружеской перебранкой с оппозицией, но не на французском или нидерландском, а на некоем усредненном диалекте.

В эти годы на авансцену выходит садовод Жозе Аппар. Это чистокровный валлон, родом из-под Льежа. В юности он переехал в Фурен и, прожив здесь больше десяти лет, не выучил ни слова на диалекте, а тем более на нидерландском языке. Его соседи, так же как и его братья и сестры, говорят с ним только по-французски.

Аппар был молчаливый, упрямый мужик. Он держался очень спокойно и никогда не повышал голоса. Его карьера поразительна. Ухаживая за яблонями, он стал бургомистром, а затем членом Европарламента и рупором притесняемой Валлонии. Потом он уехал из Фурена, стал министром в региональном валлонском правительстве, председателем регионального валлонского парламента и, наконец, членом льежского муниципального совета.

Аппар обладал острым чутьем как политический тактик и к тому же чувством юмора. На каком-то празднике в Льеже он повстречал одну мою фламандскую знакомую и сказал ей: «Вас не смущает, мадам, что вы жмете руку террористу?» Ибо такой была в то время репутация Аппара в глазах фламандцев. В нашей прессе его упорно называли вожаком банды из Фурена. Впрочем, уже много лет как Аппар исчез со страниц наших газет.

Так называемые фламандские Хождения из Фурена тоже больше не проводятся. Несколько сот профламандски настроенных демонстрантов, многие из которых придерживались крайне правых взглядов, приходили сомкнутыми рядами в Фурен доказывать, что эта община фламандская. Случались, однако, стычки с нехорошими социалистическими активистами, которые клялись, что Фурен валлонский и ему нужно вернуться в Льеж. В один из таких дней прогремел странный выстрел, первый за полтора века языковой войны. К счастью, обошлось без жертв.

Казалось, что проблема Фурена не поддается никакому решению, даже самому разумному. Однако на бурных сельских сходах, которые существовали задолго до 1962 года, а значит, не имели ничего общего с языком, в ходе перепалок, которые могут возникнуть в любой деревне, этот великий бельгийский конфликт языков разрешился. Фурен стал благословенным алиби, позволяющим принудить правительство к отставке, если для этого не находилось менее популярных поводов. Те, кто выставлял себя непримиримым защитником Фурена, чувствовали себя очень уверенно внутри своей языковой группы, а значит, своего электората.

Однако в 90-е годы пузырь конфликта внезапно сдулся. Крутой министр внутренних дел Луи Тоббак не стал терпеть гримасы Аппара и его небрежное обращение с законом. Фламандские и валлонские фанатики разошлись по домам. Новый закон принудил парламентское большинство и оппозицию к сотрудничеству. Хотя партию «Назад в Льеж» по-прежнему поддерживало большинство, оно приуныло.

В выборах совета общины 8 октября 2000 года впервые участвовали кроме бельгийских граждан также граждане Евросоюза. В Фурене это в основном нидерландцы. И тут случилось чудо: сторонники партии «Назад в Льеж» потеряли большинство. Новый бургомистр возглавлял список партии «Фламандские патриоты Фурена». Проваллонски настроенные жители тотчас заговорили об этнической чистке. Но это была всего лишь раздутая риторика. Обе партии годами цапались до крови под ногтями, и проваллонский электорат все это время имел наибольшую возможность для издевательств. На выборах 2006 года эта тенденция только усилилась. «Патриоты Фурена» получили девять мест, «Назад» — только шесть. Надеюсь, что ныне в Фурене воцарится мир.

Другой анклав называется Комен, по-французски Комин (Comines). Он зажат между провинцией Западная Фландрия и рекой Лейе, которая служит также границей с Францией. На французской стороне Лейе громоздится унылая куча кирпичей, которая тоже зовется Комин.

Когда в 1961 и 1962 годах в парламенте готовился и обсуждался законопроект о языке, этот уголок земли находился еще в Западной Фландрии. Тогда здесь говорили главным образом по-французски, и жителей это вполне устраивало. Они не хотели, чтобы их переподчинили далекому Геннегау. Между ними и этой провинцией лежал не кусок Бельгии, а вообще другая страна. В этой местности языковая граница была не полосой, а расплывчатой зоной. Здесь многие люди двуязычны. Я знавал одного бургомистра, который говорил и по-нидерландски и по-французски, причем на обоих языках с отчетливым западнофламандским акцентом. Отношение к языку меняется тут со сменой поколений. Коминцы считают себя чистыми валлонами, эта убежденность держится уже полвека, однако они старательно осваивают нидерландский, потому что находят себе работу в Кортрейке. По результатам языковой переписи населения 1846 года 99,3% жителей Неервастена считали себя франкофонами, в 1866 году назвали родным языком нидерландский, а в 1880 году снова были франкоязычными. Это никак не свидетельствует в пользу устойчивой языковой идентичности. О надежности или ненадежности языковой переписи речь пойдет ниже.

Несмотря на сопротивление, Комен все-таки отнесут к Геннегау. В 1962 году законодатель исходил из того, что языки в регионах должны быть однородными и определяться языковой границей. К северу от нее должны говорить исключительно по-нидерландски, к югу — по-французски.

Таково происхождение обоих анклавов.

Политически это трактуется иначе. В дискуссиях о Фурене можно услышать, что его в 1962 году обменяли на Комен, а к Геннегау присоединили другой кусок Западной Фландрии, Мускрун. Поговаривают, что Фландрии этот обмен был невыгоден, так как в Комене восемь тысяч жителей, а в Фурене только четыре. И в Комене, и в Мускруне люди приспособились к новой ситуации. Мир был нарушен в 1979 году, когда фламандцы хотели открыть здесь начальную школу с приготовительным классом, а франкофоны возражали: дескать, не имеете права. Я видел в тележурнале, как детишки бегут в ворота школы под ругань горячих французских земляков. Франкоязычный телеканал РТБФ не сробел и посвятил этому длинную передачу под названием «Коменские ведьмы». Коменцы настолько устыдились всего увиденного, что оставили фламандскую школу в покое независимо от того, было на нее право или нет. Они просто не хотели, чтобы их коммуну сравнивали с Фуреном, и не хотят этого до сих пор. Они были порядком рассержены, когда десять лет спустя им навязали политическое решение только потому, что так можно было покончить с проблемой Фурена. Как и всем простым людям, им тоже хочется, чтобы их оставили в покое.

Итак, однородность языка была исходным пунктом установления языковой границы. Учитывая, что в большинстве случаев такая граница пролегает четко, будь то согласно закону или нет, законодатель мог это использовать, меняя там и сям границы провинций: сорок четыре коммуны сменили свои провинции. Это создало практические неудобства только тем людям, кто по разным обстоятельствам должен был переезжать в другое место.

Насколько четко проведена языковая граница, можно выяснить в статье второй Закона о языке. Там перечисляются деревушки и полоски земли, перешедшие в 1962 году из одной коммуны в другую. Фламандский хутор или улица могли стать частью франкоговорящей деревни, и наоборот, коль скоро был соблюден принцип языковой однородности. Так, деревушка Ла-Корниш (станция Ла-Юльп) перешла из фламандской Оверэйсе в валлонскую Ла-Юльп, полоса земли в Брен-Л’Аллен слева от Алсембергского шоссе — в Синт-Генезиус-Роде; усадьба Ла-Боске — из лимбургской общины Монтенакен в валлонскую деревню Крас-Авернакс. Экзотические имена вроде Кукомере, Варресат или Ад-Савате — все они из статьи второй.

Не все сорок четыре коммуны были чисто франко– или нидерландскоязычными. Часть из них была в 1962 году признана одноязычной, хотя в них жили и те, кто умел говорить на другом языке. К примеру, в Ландене и его окрестностях (подобно Фурену, извлеченному из валлонского Льежа) этого вообще не приняли во внимание, хотя там жило много валлонов, иначе бы это противоречило принципу языковой однородности региона. Однако законодателю пришлось все-таки пойти на уступки по обе стороны языковой границы.

В 1962 году 25 коммун получили привилегии. Они означали, что иноязычное меньшинство получает право говорить на своем языке по согласованию с коммунальным начальством. Законы о языке определяют в Бельгии только язык начальства. Дома или на улице можно говорить как угодно — если приспичит, хоть на узбекском. Потом в этот список войдут еще шесть коммун из Брюссельского региона. Из этих двадцати пяти двенадцать находились в зоне фламандского языка и тринадцать — в зоне французского. Нидерландскоязычные жители франкоязычных общин редко используют свои привилегии. Франкофоны, живущие в нидерландской зоне, пользуются своим правом на каждом шагу. Порой они даже не франкофоны, а просто притворяются (как в Фурене), но в большинстве случаев действительно являются франкофонами, и тут в бельгийском законодательстве закорючка: вовсе не в меньшинстве, а в большинстве, но пользуются правами меньшинства. Как пользоваться правами и как далеко можно зайти — тут открывается поле для интерпретаций в любую сторону. Франкоязычная интерпретация иногда диаметрально противоположна нидерландскоязычной.

На практике привилегии означают, что иноязычный гражданин может получить на руки от своего коммунального начальства один экземпляр из вороха формуляров. В 1997 году фламандский министр Лео Петерс разослал циркуляр, в котором франкофонам предписывалось регулярно сигнализировать в случае, если возникает потребность в помощи на родном языке. Спустя почти пятьдесят лет эта юридическая проблема все еще не решена, но в истории законодательства бывают и более затяжные случаи. В этих коммунах можно организовать начальное образование на другом языке, в правлении коммуны иноязычный гражданин может получить помощь на родном языке. Названия улиц, дорожные указатели на двух языках. Франкоязычные члены совета фламандской общины привыкли выступать на собраниях совета по-французски, фламандцы напомнили им о привилегии, и франкофонам пришлось (пока что) подчиниться. Во франкоязычных общинах с привилегией в совете общины говорят по-французски.

О валлонских общинах с привилегиями для фламандцев много не скажешь. В Комене, Эдингене и тому подобных местах висят аккуратные двуязычные вывески, в стеклянной витрине на стене правления коммуны размещены двуязычные объявления и новости. Всё путем. В лавках и на улице не слышно и не видно почти ничего, кроме как на французском. Многие лавочники охотно обслуживают клиентов на нидерландском или на диалекте. В конце концов, эти общины примыкают к языковой границе, поэтому клиент здесь хозяин, неважно, фламандец он или валлон. Кучка людей думает, что она стоит на баррикадах французской цивилизации против германского варварства. Иной раз она готова грянуть «Марсельезу», но в обыденной жизни таких людей просто не замечают.

В целом ряде фламандских общин с привилегиями ситуация почти такая же. Так, например, в Месене (Западная Фландрия), Ронсе (Восточная Фландрия), Бевере (Брабант) или Херстаппе (Лимбург) все в порядке. Франкофоны все реже используют свои права, а на улице можно услышать французскую речь даже чаще, чем в других частях Фландрии.

В общем, есть все основания утверждать, что для промежуточных регионов законодательное регулирование и его дружелюбное правоприменение стали образцовым решением проблемы двуязычия. Иное дело в шести общинах, соседствующих с Брюсселем. К Брюсселю они не хотят примыкать, потому что фламандские парламентарии страсть как боятся волны офранцуживания, которая может из Брюсселя захлестнуть фламандскоязычную округу.

Эта проблема бытует с некоторых пор под именем БХВ — сокращение от «Брюссель-Халле-Вилворде». Халле и Вилворде — два фламандских города, расположенные вблизи — рукой подать — от Брюсселя. Вместе с Брюсселем и еще тридцатью тремя общинами, включая упомянутые шесть с привилегиями, эти города образуют особый административный округ внутри провинции Фламандский Брабант. Частично этот округ является двуязычным (в Брюсселе), а частично — нидерландскоязычным. Чтобы без нужды не упрощать ситуацию, скажем следующее: в нидерландскоязычном районе есть и другие общины с привилегиями — шесть, в которых имеются проблемы, плюс одна беспроблемная, Бевер. В официально признанных нидерландскоязычными общинах óкруга, таких как Оверэйсе, Берсел или Гримберген, живет кроме больших групп франкофонов много богатых экспатриантов. В подобных общинах обе эти группы не обладают какими-либо языковыми привилегиями.

Вернемся к шести упомянутым общинам с привилегиями. Напомню, что все они граничат с двуязычным Брюсселем.

В течение десятилетий богатые франкоязычные обитатели вилл оказывали сильное социальное давление на простых сельчан. В трех общинах (Крайнем, Линкебек, Везембек-Оппем) из-за притока переселенцев из Брюсселя образовалось франкоязычное большинство, составляющее более 70, если не 80% бельгийских жителей. В двух других (Дрогенбос, Веммел) ситуация с языком более сбалансирована. Дрогенбос отличается от остальных, потому что его офранцуживание происходит не за счет состоятельных бюргеров, а из-за притока валлонских рабочих. В Синт-Генезиус-Роде фламандцы долго были в большинстве, но в результате выборов 1994 года в совет общины франкофоны вернули его себе. Они составляют примерно ⅔ всех жителей Бельгии.

Трудно согласиться с тем, что большинство обладает правами меньшинства, особенно если ты франкофон и/или у тебя много денег. Никому не хочется терять выгоды своего былого превосходства. Иммигранты и их дети не понимают, что им нужно просто-напросто оставить брюссельским франкофонам их права. Брюссель рядом, у них там работа, школа, магазин. Когда фламандцы говорят: «Мы больше не позволим себя третировать», франкофоны воспринимают это как посягательство на свою свободу, называют фламандское правосознание «правом почвы» и сравнивают его с тевтонским, запятнавшим себя в годы нацизма насаждением принципа «Кровь и почва»[31]. При этом они забывают, что во Франции это право действует в полной мере.

В этих общинах Брюссельского региона (не во всех: в старом промышленном Дрогенбосе, например, мир и равновесие интересов сохраняют двуязычные патриархальные бургомистры) фламандское понимание привилегий прямо противоположно валлонскому. Фламандцы считают, что привилегии означают закрепленную законом дружественность. Люди, говорящие на другом языке, переселяются жить в наши деревни. Мы немного поможем им, чтобы со временем они адаптировались к новым условиям. Привилегии — это временная, переходная система. Франкофоны, со своей стороны, считают, что привилегии дают человеку право беспрепятственно и всюду говорить на своем языке, что это право должно оставаться неприкосновенным и даже быть расширено. Они требуют привилегий для большего количества общин, в большем формате и навсегда. Они требуют таких же прав для франкофонов в Брюссельском регионе, какие имеют фламандцы в самом Брюсселе. Они считают, что проявляют уступчивость, потому что в общинах Брюссельского региона, которые официально причислены к нидерландскоязычным, процент франкофонов бывает порой выше, чем процент фламандцев в Брюсселе. То есть привилегии — это постоянное право, закрепленное теперь и в государственной реформе.

Обе интерпретации хромают.

Фламандцы игнорируют реальность. Франкофонам не нужно адаптироваться, вот и всё. С какой стати? Соседство Брюсселя обеспечивает им возможность сохранять свой язык, здесь у них свои клубы, объединения; их привилегии, так сказать, забетонированы; они получают поддержку от быстрорастущей группы состоятельных переселенцев из-за рубежа, которым слишком хорошо живется, чтобы еще учить нидерландский, и поэтому фламандцы охотно усваивают непонимание франкофонов и пренебрежение к ним. Кроме того, в законе нигде не прописано, что привилегии — временная мера.

Со своей стороны, франкофоны думают и говорят, что выступают за свободу, тогда как сами не признают свободу других. За два столетия офранцуженный Брюссель стал олицетворением грубой силы, лишения средств к существованию, безграничного пренебрежения к языку маленького человека. И это столица двуязычного государства! Фламандское меньшинство здесь особо опекается, в качестве компенсации за особую опеку, предоставляемую франкоязычному меньшинству в масштабах страны. Фламандцам, живущим на окраинах, это известно, и они никогда не предоставят франкофонам такие же права, какими пользуются фламандцы Брюсселя.

С 2002 года данная проблема стала щекотливой. В этом году правительство провело реформу избирательных округов. Раньше они имели с провинциями (административными округами) общие границы. Теперь они должны были совпадать с провинциями, кроме выборов в сенат и Европарламент, когда голосование проводилось в едином нидерландскоязычном и едином франкоязычном округах.

В БХВ эти округа перекрывали друг друга, и в этом была загвоздка. Кроме того, в Халле-Вилворде, то есть как бы на территории Фландрии, в выборах в сенат и Европарламент могли участвовать как валлоны, так и франкофоны, тогда как нидерландскоязычные избиратели не имели права голосовать на валлонской территории. К этому добавилось еще одно обстоятельство. Для федеральных выборов в наш парламент действовали две различные выборные схемы — одна для граждан Фламандского Брабанта, где голосовать нужно было по старым округам, и одна для граждан остальной части страны, где голосовали согласно новому территориальному делению. Кроме того, на выборах во всей стране был введен пятипроцентный проходной барьер. Но в БХВ и примыкающих к нему округах он касался отдельно результатов голосования по франкоязычным и отдельно по нидерландскоязычным спискам, и это отличалось от порядка, предусмотренного по всей стране. Неудивительно, что через год Конституционный суд комплексным постановлением объемом в сорок страниц отправил всю эту систему в мусорную корзину. Суд, однако, оставил в силе Закон о выборах 2002 года. В течение четырех лет в него следовало внести необходимые изменения. Ни они так и не были внесены, и в 2010 году, через семь лет после конституционного запрета, Бельгия как ни в чем ни бывало вновь организовала выборы. БХВ так или иначе должен расколоться, и никто до сих пор не нашел удовлетворительного решения этой проблемы. На мой взгляд, во всех городах и селах нужно развесить большие объявления следующего содержания:

СРОЧНО! БХВ ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩЬ!

Вознаграждение: 1 миллион евро!!!!!!!!!!

Обращаться по адресу: Брюссель, Королевский дворец. Спросить Альберта[32].

Дома мы выписывали кроме прочего «Либр Бельжик», эту добропорядочную, ультраконсервативную, католическую, роялистскую газету, наследницу патриотического листка времен Первой мировой войны. У нее были тысячи фламандских подписчиков. Эту газету читали франкоязычные фламандцы из хороших домов (разве были другие?) Гента, Брюгге и Антверпена, не говоря уже обо всех тех, кто, как мы, не говорили по-французски. Впрочем, ей я обязан умением свободно читать по-французски так же, как по-нидерландски.

В 1961 и 1962 годах я читал в «Либр» ежедневную рубрику на второй странице, где эта солидная газета с жаром выступала против «установления языковой границы». Редакции представлялась неприемлемой идея о разделе Бельгии на две или даже три языковые зоны. В письмах читателей, добропорядочных бюргеров из фламандских городов и сел, сквозил ужас от одной только мысли, что теперь все будут считать их нидерландскоязычными и они не смогут общаться на французском в правлении общины или на почте. Теперь, спустя полвека, такая реакция кажется далекой от реальности. Языковая граница сложилась более тысячи лет назад, так почему же не признать ее официально?

Однако дело этим не ограничивалось. С 1962 года должны были совпасть две языковые границы: фактическая, древнейшая географическая граница, и граница юридическая, но в то же время во Фландрии социальная граница между состоятельными франкоговорящими прослойками и простыми людьми должна была исчезнуть.

Вплоть до ХХ века граница между французским и нидерландским языками пролегала внутри Французской Республики, где-то между Дюнкерком, Касселем и полоской земли к северу от Лилля. Теперь она сместилась непосредственно к государственной границе между Королевством Бельгия и Французской Республикой, то есть к границе между Западной Фландрией и Северным департаментом Франции. В таких городках, как Стенворд, Азбрук или Ворму, слышишь только французскую речь. Это результат насилия и террора в школах, где введен запрет говорить по-фламандски. Во всех регионах, где говорят на других языках, Французская Республика ввела политику принудительной унификации (gleichschaltung), прежде всего посредством общеобразовательных учреждений, административных органов и армии. ХХ век довел дело до конца с помощью радио, телевидения, автомобилей и дорожной сети. Французская политика ассимиляции удалась как нельзя лучше: в Северном департаменте так же успешно, как и в остальных регионах, где говорят на других языках кроме французского, и это немаловажное достижение, если вспомнить, что в 1835 году только 23 департамента из 90 говорили на французском.

В Бельгии языковая граница оставалась почти всюду постоянной. Ее подвижки на протяжении тысячи лет были минимальными. Так, в Брабанте в XVII – XVIII веках почти незаметно стали франкоязычными Верхний и Нижний Хейлиссен (Элесин). В Мускруне в 1846 году больше 90% жителей говорили на пикардийском диалекте французского, но население стало частично двуязычным из-за притока текстильщиков из Западной Фландрии. В западнофламандской деревне Реккем, расположенной на границе с Францией, в 1846 году было 67% франкофонов, в Спире даже 90%. Теперь Реккем, несомненно, фламандская деревня, а Спире — фламандская с привилегиями. Существуют поселки с чисто нидерландскими названиями, где с незапамятных времен говорят на валлонском или французском. Пожалуй, самый известный пример — Ватерлоо, но это не единственный случай.

Бельгия обладала средством, позволяющим узнать число говорящих на французском, нидерландском или немецком. Власти регулярно устраивали параллельно переписи населения опрос по языкам. Этим опросам не всегда можно было доверять. Первый из них состоялся по инициативе Адольфа Кетеле, директора Королевской обсерватории и изобретателя статистики. Этот гениальный франкоговорящий ученый из Гента побудил бельгийское правительство учредить в 1841 году Центральную комиссию по статистике. Эта комиссия, в частности, должна была точно установить, как обстоит дело с используемыми в Бельгии языками. Господа из Комиссии беспечно исповедовали позитивистскую веру в благую силу цифр и в то, что наука — двигатель прогресса человечества.

При первом подсчете языков в 1846 году были допущены ошибки. Меня удивляет скудость результатов. Интерес к языку простого человека был в новинку, и подсчет того, кто и как говорит, считался революционной идеей. Средствам не хватало точности, расстояния (измеряемые временем) были колоссальными, контроль — примитивным. Несмотря на эти недостатки, языковая перепись 1846 года до сих пор считается самой надежной из всех: ее итоги большей частью совпадают с позднейшими научными данными. Это отнюдь не антиваллонское утверждение. Выше я приводил пример с Реккемом. Существовали и другие общины, где тогда большинство было франкоязычным, как, например, в Зандфорде, и которые ныне живут на фламандской земле.

Впоследствии точность языковой статистики стала убывать. В 1846 году Кетеле и его комиссары поставили перед гражданами вопрос, на каком языке они говорят в повседневной жизни. Позже спрашивали также, каким из трех национальных языков владеет данный гражданин. Вслед за этим число говорящих на нидерландском сразу же понизилось в пользу двуязычных. С 1910 года в анкету вошел вопрос: на каком языке чаще всего говорит данное лицо? Постепенно языковой опрос превратился в референдум, прежде всего потому, что начиная с 1932 года официальный язык общины менялся, если в ней не менее 30% граждан говорили на другом языке. Благодаря этой контаминации языковая перепись мутировала и стала средством политики, а значит, объектом манипуляций. Иногда счетчики прибегали к давлению, чтобы опрошенные указывали французский вместо нидерландского; формулировки искажались, как, например, в приграничном городке Ронсе, где результаты подгонялись в пользу обеспеченного франкоязычного меньшинства. Особенно много возражений возникло у фламандцев по итогам языковой переписи 1947 года, но лишь в 1954 году оспоренные итоги были опубликованы. Ранее однопартийный католический кабинет отказывался это делать, однако пришедшее к власти в 1954 году либерально-социалистическое правительство находилось под сильным франкоязычным влиянием.

Фламандское движение неизменно и раз за разом все сильнее сопротивлялось тому, что оно называло «умыканием территории». Когда в 1964 году проводилась новая перепись населения, 170 фламандских бургомистров направили опросные листы в Национальный институт статистики. Документы были составлены на двух языках, так что пересчитать результаты было нетрудно. Не то чтобы деревенские бургомистры отказывались сотрудничать (Антверпен поступил аналогичным образом). Нет, фламандцы хотели наконец четко обозначить языковую границу. Франкофоны нашли в этом элемент диктатуры. Они рассуждали так: пусть люди говорят на том языке, на каком хотят. Но на деле они имели в виду другое: пусть люди спокойно откажутся от своего языка и перейдут на французский.

Языковая граница была установлена законом в 1962 году и стала окончательным основанием для территориального деления. Иными словами, язык закреплялся за определенным районом, границы района и его языка утверждались раз и навсегда, а постоянные жители этого района должны были соблюдать официальную языковую норму. Законодателя не касалось, на каком языке граждане говорят в домашнем кругу.

В 1920 и 1931–1932 годах парламент обсуждал важные законы о языке. В 1920 году дело выглядело так, что должен был победить территориальный принцип, то есть и Фландрия и Валлония должны были стать одноязычными. Короче, местный язык — язык обучения. Когда в 1921 году законопроект был окончательно одобрен, за него проголосовали фламандцы и брюссельцы. Валлоны голосовали против либо воздержались, как и некоторые франкоязычные фламандские либералы. Любопытно, что против голосовали также фламандские националисты из Партии фронтовиков. Они нашли текст законопроекта рыхлым. Санкций не последовало, однако осталось много лазеек. Но все же благодаря этому закону нидерландский язык серьезно выдвинулся вперед в сотнях фламандских общин. Так что фламандские националисты оказались союзниками валлонов и ненавистных галломанов из фламандских провинций.

Закон действовал ни шатко ни валко, но это был вопрос времени. В 1932 году произошел решительный прорыв в пользу одноязычного принципа «местный язык — язык обучения». Незадолго до этого социалисты, являвшиеся тогда наиболее влиятельным политическим движением, высказались за одноязычие Валлонии и Фландрии. Последнее было не так очевидно, как кажется. Территориальность в Валлонии, свобода языка во Фландрии — таков был отправной пункт, о котором мечтали франкофоны. Предложение ввести два официальных языка по всей Бельгии, от Вюствезеля до Сен-Гислена, от Остенде до Вьельсальма, разбилось о стену сопротивления валлонов. Для этого они «кинули» франкоязычных жителей Антверпена и Гента. Задним числом это валлонское упорство пошло на пользу фламандцам и нидерландскому языку. В социальной обстановке межвоенного периода двуязычие означало бы офранцуживание фламандских провинций.

Но в 1932 году все изменилось. Большинство валлонов проголосовало за новый закон об использовании языка в делах управления. Теперь уже фламандские националисты из Партии фронтовиков голосовали против. В 1962 году, когда языковая граница окончательно определила и закрепила фламандские пределы, никто не смог побудить фламандских националистов поддержать этот закон. В 1962 году они воздержались.

На мой взгляд, это положение вещей обескураживает, но совсем не удивляет. Обескураживает и отталкивает потому, что фламандские националисты саботировали или игнорировали решающие для фламандцев политические меры. Не удивляет же потому, что движение за эмансипацию фламандцев противопоставляет политике свою самую радикальную часть; более того, Фламандское движение считает аморальным признавать политическую деятельность. Оно не желает сотрудничать с «грязной демократией» — это было бы угрозой для его ангелоподобной чистоты.

У нас нет никакой уверенности в статусе языковой границы. На этот счет имеется целый ряд гипотез, более или менее приемлемых или, если угодно, фантастических. Историк Годфруа Курт доказывает, что граница языка лежит там, куда дошли франкские племена в V веке н. э. По его мнению, это были остатки великого переселения народов той эпохи, когда пала Римская империя. До V века наши земли, занимаемые тогда кельтами и германцами, были под романским воздействием. В своем движении на юг франкам мешали так называемый Угольный лес и следы римского пояса защитных укреплений к северу от римской дороги Бавай — Кёльн. Этот военный путь проходил с запада на восток, как и языковая граница. Тем временем прояснилось, что Угольный лес пролегал с севера на юг. Его остатками являются лес Меердал под Лёвеном и лес Зониен под Брюсселем. Но, как уже говорилось в начале главы, лес Меердал представляет собой глухую границу.

Позже эту теорию стали уточнять. Пожалуй, самый важный вклад внес гентский топонимист Мауриц Гейсселинг. Еще до того, как Юлий Цезарь подчинил наши земли Римской империи (58 – 51 гг. до н. э.), на территории сегодняшней Бельгии поселились германские племена. Они не стали убивать аборигенов. Смесь из германцев и местных племен, нам неизвестных, была под римским господством романизована. Еще во II – III веках н. э. в Северной Галлии у состоятельных жителей бытовали латинские и местные имена. Трудно вообразить, насколько глубоко проникла романизация в повседневную жизнь. Была ли «лингва франка»[33] настоящей латынью? До нас дошло только то, что было записано, но нам это ничего не говорит о повседневном языке того сообщества, в котором только единицы умели читать и писать. Был ли это латинизированный германский? Или в нем слышались отголоски кельтского? Существовало ли тогда многоязычие? Была ли территория гомогенной? Гейсселинг отмечает на карте среди прочего островок кельтского наречия и германские вкрапления.

Итак, в конце III века по нашим землям лавиной проходили орды франков, то есть германцев, которые затем угнездились на севере и на юге среди галло-римского населения. По договорам с римлянами франков использовали для колонизации обезлюдевших территорий. Франки не были единой народностью. Они говорили на диалектах: салийском, шамавском, брюктерском, узипетском, возможно, на чатском и тому подобных труднопроизносимых наречиях. Франки заключали союзнические соглашения с римлянами. Так, им надлежало охранять Рейн. Но это не помогло: в последнюю ночь 406 года германские орды форсировали Рейн.

Бóльшая часть Галлии стала смешанной романо-германской областью. На юге жившие здесь со времен Римской империи франки адаптировались, на севере галло-римляне растворились во франкском большинстве. Так что языковая граница была уже не совсем там, где остановилась германская экспансия, но там, где германизация и романизация уравновесили друг друга.

По мнению Гейсселинга, рубеж гомогенных языковых зон обозначился уже в VIII веке. При этом нужно учитывать, что в Средней Бельгии существовала широкая переходная зона с языковыми островками — романским внутри германского анклава и германским внутри романского. Синт-Трёйден был в эпоху раннего Средневековья преимущественно романским, Лёвен частично тоже, вплоть до IX века. В то же время романским были нидерландский Валс и даже часть долины Мозеля в Германии. В некоторых селах романский элемент прослеживается вплоть до XII века.

Но есть еще ряд данных, которые нельзя считать случайностью.

Языковая граница пролегает параллельно двум типам жилья. На севере это франкский, разбросанный тип, на юге — концентрированный, галло-романский.

Напрашивается фантастическая догадка: языковая граница проходит по линии, ограничивавшей на севере гипотетический, доисторический, исчезнувший бельгийский язык, на котором говорили местные племена до прихода римлян. К северу от этой линии земля была населена скудно, и население еще сильнее сократилось, после того как римляне извели живших здесь эбуронов. В таком случае языковая граница может оказаться вдвое старше, то есть насчитывать две тысячи лет. Но теперь она разделяет другие языки, не те, что прежде.

Языковая граница — старинный феномен. Человеческие языки не имеют ничего общего с этническим прошлым людей. В том, что фламандцев называют германским народом, а валлонов — романским, мало смысла. Существуют германские и романские диалекты. На них изъясняются люди, сильно друг на друга похожие. Граница между этими диалектами утвердилась много столетий тому назад. Конечно, использование официальных, всеобщих языков настойчиво внедряется обязательным просвещением, государственным аппаратом, а в последнее время через СМИ. Парадокс нашей страны состоит в том, что эти унифицирующие механизмы приводят к обратному результату: люди, живущие к северу и к югу от языковой границы, становятся все меньше похожи друг на друга.

О географические границы языка споткнулось не одно правительство. Десятки тысяч людей то и дело выходили на улицы, чтобы провозглашать свои требования по поводу этих границ.

Валлонские металлисты в красных шарфах, фламандские фашисты с короткой стрижкой, жертвуя своими выходными, устремлялись в аграрные районы. Депутаты парламента и сенаторы, жертвуя ночным отдыхом, потели на дебатах, и всё ради этой самой границы.

В довершение всех бед есть еще одна языковая граница. Ею не занимались законодатели, никто не выходил ради нее на улицы, не устраивал полемики. Но она продолжает существовать, хотя и во многом утратила свое значение. Ее имя — социальная языковая граница, и, на мой взгляд, в истории Бельгии она играла более важную роль, чем географическая.

В деревнях язык отличал барона от крестьян, доктора и нотариуса от неграмотных недочеловеков. В городах привилегированный средний класс разговаривал на французском, а те, кто классом пониже, старались как могли за ним тянуться. Гентский франкофон, повсюду с гордостью называющий себя фламандцем, как-то выдал мне фразу (на французском, разумеется), суммирующую суть социальной границы языка: «На фламандском говорили с животными и слугами. Именно в такой последовательности». Произнося эти слова, он не мог сдержать слез раскаяния.

В 1973 году был подготовлен Сентябрьский декрет, по которому в качестве делового языка и языка обучения во Фландрии утверждался нидерландский. По мнению франкоговорящих, это было недопустимым нарушением свободы языка. Наверное, франкофоны считали верхом языковой свободы то, что спустя более ста сорока лет независимости директор фабрики в Остенде или Турнхауте мог по-французски бранить свой персонал и на французском же доводить до сведения наемных работников различные циркуляры и распоряжения. Хозяева всегда и везде бывают более правы, чем подчиненные, всегда и везде они предоставляют себе больше свободы.

В провинциях Фландрии линия, разделяющая во всем мире хозяев и подчиненных, делит их совместно с языковой границей. На любом предприятии говорящий по-французски был шефом или по крайней мере членом правления, а говорящий по-нидерландски находился у него в подчинении. Соотношение господин-слуга начало меняться только в 1970-е годы. Деловая жизнь Фландрии, естественно, осталась такой же капиталистической, как и прежде. Только шеф теперь чаще всего говорит на языке своих подчиненных, даже чаще, чем в Нидерландах. Потому что у нас он может говорить на том же диалекте и с тем же акцентом.

В последние годы наблюдается новое и чрезвычайно странное для Фландрии явление. С персоналом строго воспрещается говорить по-французски, но зато можно спокойно говорить по-английски. Раньше правоверного фламандца возмущало, что всякого рода управы заседают на французском. Раньше законопослушный франкоговорящий фламандский буржуа возмущался, что ему приходится обращаться к партнерам на нидерландском. Теперь же все они бодро, покорно и единодушно говорят по-английски, если, конечно, можно принимать за английский извергаемую ими нечленораздельную звуковую кашу.

В повседневной жизни этот поворот совершался весьма живописно. Вас уже не смерят презрительным взглядом, если вы придете в дорогой магазин и закажете что-то на нидерландском. Во Фландрии французский совершенно исчез из публичной жизни. Он отступил в гольф-клубы, в домашний круг, в семейные праздники. Во Фландрии французский стал частным языком. Он функционирует здесь еще пока что как некий код, например, для новогодней поздравительной открытки, которую бургомистр какой-нибудь общины к северу от Антверпена посылает семейной паре, живущей в другой общине к северу от Антверпена.

Языком знати во Фландрии остается преимущественно французский. Высшее сословие, конечно, знает нидерландский, чтобы не рисковать своим исключительным положением в банках и деловой жизни. Необходимость в двуязычии начинает уже пробиваться в Валлонию и, что еще совсем недавно казалось химерой, в дома брюссельской буржуазии. Эта скрытая франкофония во Фландрии — отголосок прошлого, и я ее не осуждаю. Трудно регламентировать приватное использование языка рамками закона, не впадая при этом в докучное принуждение. И если даже вы будете запрещать французский в каких-либо кругах, чего бы мне не хотелось, высшие классы найдут способ отличаться от низших. Бельгийская история такова, какова есть. Во Фландрии высшие классы и знать больше двух столетий воображали, что они отличаются от низших сословий своим французским языком. Говорить на нидерландском — о нет, фи, какая неотесанность! На аристократическом рауте вы можете громко прихлебывать свой суп или говорить на нидерландском, но это не комильфо.

Конца всему подобному пока что не видно. Правда, теперь буржуазия и благородные сословия больше не делают вид, что языка простонародья не существует. Язык регулирует публичную жизнь. А наше несправедливое и унизительное прошлое оставило нам одно большое преимущество. Мы знакомы с французским — языком близких соседей. Мы обязаны культивировать знание этого языка. Не у каждого есть такая возможность — бесплатно, в обычной школе, в повседневном окружении познавать этот сильно отличающийся соседский язык. К тому же он по-прежнему остается мировым языком, а для нас — желанным противовесом плоскому империализму английского (которым мы тоже владеем). Во Фландрии французский больше не угрожает нидерландскому. Сегодня сами фламандцы — угроза собственному языку.