К этой главе я приступаю со смешанным чувством: меня что-то останавливает и в то же время неудержимо влечет. Влечет меня к ней потому, что в Бельгии, а особенно за рубежом, не изжиты крупные недоразумения, связанные с Сопротивлением и коллаборационизмом во время Второй мировой войны. А останавливает то, что я родился в 1947 году и, по счастью, меня не коснулись ни Первая, ни Вторая мировые войны. Я не устаю удивляться, с какой легкостью и беспощадностью молодые нидерландцы берутся судить людей за ошибки, совершенные в обстоятельствах, которые эти критики даже представить себе не в силах.

Разумеется, я не одобряю коллаборационизма. Но мне хотелось бы знать, как и чем можно было побудить шестнадцатилетних парнишек маршировать с песнями в своей черной униформе в дикую Россию навстречу смерти. Мне хотелось бы знать, почему люди с университетскими дипломами, более того, те, кого называют «рафинированный интеллигент», сотрудничали с оккупантами, сжигавшими книги и запрещавшими стихи Гейне.

Мой дедушка со стороны матери, истово верующий католик и глубоко порядочный человек, который не имел ничего общего ни с Сопротивлением, ни с коллаборационизмом, каждый раз, когда по радио передавали выступление Гитлера, восклицал (как уверяет семейная легенда), сидя в своем инвалидном кресле: «Нет, вы только послушайте этого мерзавца!» Как мог заурядный, политически безграмотный обыватель чувствовать своим больным нутром то, чего не понимали или не хотели понимать некоторые солидные и благонамеренные политики, — что это отвратительно?

Подавляющая масса людей была пассивна. Кто-то принял сторону оккупантов, другие пошли в Сопротивление. Но все испытывали страх. И все пытались выжить, чаще всего не самым достойным образом. Так было всегда во всех оккупированных странах, во всех войнах. Я ничего не собираюсь оправдывать. Я не собираюсь ставить на одну доску Сопротивление и коллаборационизм. Мне этого не даст сделать мое отвращение к военной форме. Меня буквально тошнит при мысли о том, какие зверства творили люди в униформе. И меня восхищают подвиги борцов Сопротивления, потому что мне самому не хватило бы смелости на такие поступки.

Фламандцы были коллаборационистами, валлоны шли в Сопротивление. Так утверждает клише. Клише часто бывают ложными, но в данном случае это вопиющий образец искажения действительности. В Первую мировую войну Сопротивление носило ограниченный характер, коллаборационизма в экономике было мало, в политике он проявлялся со стороны фламандцев, но в то же время фламандцы составляли подавляющее большинство бельгийских солдат, находившихся на передовой и заслуживших высокую оценку союзного командования.

Во Вторую мировую коллаборационизм и сопротивление оккупантам проявлялись и среди фламандцев, и среди валлонов.

Коллаборационизм в финансовых верхах был как франко–, так и нидерландскоязычным. Самым известным бельгийским коллаборационистом был Леон Дегрель, валлон из Буйона, мифоман, горластый лгун, после войны удравший в фашистскую Испанию и умерший в 1994 году. С другой стороны, мне довелось беседовать о пацифизме на ступенях собора Святого Петра в Лёвене с пожилым рыночным торговцем Луи ван Брюсселем, природным фламандцем. Слушая мою идеалистическую болтовню, он лишь сочувственно качал головой. Да и что может сказать молокосос такому человеку? Он был когда-то коммунистом и участвовал в Сопротивлении, будучи командиром партизанского отряда.

С октября 1914-го по ноябрь 1918-го Бельгия была почти полностью оккупирована немцами. Их не любили, а по правде сказать, ненавидели. К тому времени мы прожили уже больше восьмидесяти лет без оккупации, а для наших краев это чрезвычайно долгий срок. Наши люди, может быть, и не стали патриотами в одночасье, но случилось это довольно быстро, потому что немцы вели себя чрезвычайно грубо. К тому же, как ни странно это звучит, кайзеровской армии — рейхсверу — не хватало дисциплины. Не будем забывать и о том, что в течение ХХ века нам пришлось сталкиваться с таким варварством, о котором в 1914 году еще нельзя было и помыслить.

При вторжении рейхсвера были убиты тысячи бельгийских граждан, полмиллиона человек лишились работы, 200 тысяч мужчин добровольно либо по принуждению отправились на работы в Германию, а оставшиеся дóма голодали. В Лёвене оккупанты сожгли университетскую библиотеку, тем самым совершив преступление против культуры. В сонных провинциальных городках вроде Арсхота или Визе немцы творили произвол, десятками расстреливая простых граждан.

В еженедельнике «Онс волк онтвакт» («Наш народ пробуждается») от 8 мая 1920 года я прочитал о Жаке Нейсе из Арсхота. Двадцатого августа 1914 года банда трусливых немецких варваров расстреляла его и трех его сыновей, после чего с издевательствами выгнала остальных членов семьи из дома и на их глазах спалила его дотла.

Начиная с 1917 года немцы приступили к демонтажу бельгийской промышленности, они вывозили в Германию все машины или превращали их в металлолом. По оценкам специалистов, от этого пострадала четверть промышленного оборудования.

За рубежом Бельгия стала примером поруганной невинности. Тевтонский гигант топчет своими сапожищами бедное невинное дитя — Бельгию. Или возьмем карикатуру из британского журнала «Панч»: огромный немец с болтающейся из кармана брюк связкой сосисок грозит страшной дубиной упрямому бельгийскому мальчику, который тоненькой палочкой перегородил ему дорогу. Немецкое вторжение попрало элементарнейшие чувства права и справедливости, подняло — не без участия пропаганды союзников — волну возмущения во всем мире. Именно в Первую мировую войну пианист Артур Рубинштейн отказался выступать в Германии из-за преступлений, совершенных немцами.

Существовала американская Комиссия по оказанию помощи Бельгии. У меня сохранился мешок с английской надписью: Belgian Relief Flour from the Northwestern Elevator & Mill Company Toledo Ohio («Гуманитарная мука для Бельгии. Произведена Северо-Западной элеваторно-мукомольной компанией, г. Толидо, штат Огайо»). В страну поступали тысячи грузовых отправлений с мукой. С разрешения оккупационных властей действовал Комитет по вопросам помощи и продовольствия под патронатом химического магната Эрнеста Сольве и директора бельгийского филиала «Сосьете женераль» Эмиля Франки. Они держали в своих руках бразды правления и, не скрывая своих намерений, работали на правительство, которое должно было прийти к власти после войны.

Западную Фландрию четыре года разделяла жуткая линия фронта. Бельгия стала первой жертвой химической войны в мировой истории. 12 июля 1917 года в районе западнофламандского городка Ипр немцы отравили противника горчичным газом, с тех пор этот газ стали также называть ипритом. Он напрочь разъедал легкие и глаза. Смертные мучения были чудовищны. После этого иприт был запрещен, но поскольку международное право всегда отступает перед силой и властью, это подлое оружие впоследствии регулярно использовалось — Испанией в Марокко, Италией в Эфиопии, Японией в Китае; были и другие примеры, и несть им числа. Вспомним курдский город Халабджа, где Саддам Хусейн в 1988 году во время ирано-иракской войны приказал своим войскам распылять этот газ. По оценкам, тогда погибли пять тысяч человек, в том числе женщины, дети и старики — отнюдь не солдаты.

Бургомистра Брюсселя, франкофона Адольфа Макса депортировали в Германию за то, что его город отказался продолжать оплату военных расходов. Габриэлу Пети немцы расстреляли за то, что она помогала нашим парням тайком пробираться на Изерский фронт. Но говорить о широком размахе Сопротивления в Первой мировой войне не приходится. Большей частью оно было пассивным. Существовала подпольная печать — газета «Либр Бельжик» («Свободная Бельгия»), выходившая тиражом 25 тысяч экземпляров (в следующей мировой войне ее название заимствовала подпольная газета «Фрей Недерланд» — «Свободные Нидерланды»). Была также газета «Фламише лёв», были информационные бюллетени. Десятки тысяч бельгийцев перебежали в нейтральные Нидерланды и нашли там гостеприимное убежище. А всякого рода ростовщики наживались на войне. В наших еженедельниках можно было найти карикатуры на барона Мыло, разжиревший, грубый, вонючий денежный мешок. Однако никакого наказания эти свиньи не понесли.

Активность нации проявлялась совсем иначе. В 1914 году немцы никак не рассчитывали встретить в Бельгии противодействие, а уж тем более ожесточенное сопротивление со стороны нашей армии. Они хотели проложить себе через Бельгию удобную дорогу во Францию. Когда немцы вторглись в нашу страну, у них не было никакой готовой национальной доктрины. Но тут политики и военные вроде канцлера фон Бетман-Гольвега, генерала Людендорфа и генерал-губернатора фон дер Гольца начали спешно искать пути превращения Бельгии и прилегающих стран в германских вассалов и обеспечения безопасности левого фланга империи.

В течение четырех лет немцы осторожно, в соответствии со своими воззрениями и тактикой подыгрывали фламандцам, их требованиям и чаяниям, которые годами блокировались бельгийскими властями. Одно за другим эти требования фламандцев признавались нормальными и справедливыми. Постепенно жители Нидерландов должны были забыть, что в их стране все обстояло по-другому. Фламандцы хотели, чтобы администрация и управление функционировали на их языке, чтобы на их языке велось обучение в университете, чтобы для нужд применялись законы, принятые еще до 1914 года. Они не желали ничего из ряда вон выходящего. Но поскольку Бельгия была готова признавать все это лишь гомеопатическими дозами или неразумно отказывалась от всего вообще, немцам ловко удалось обработать некоторое число фламандцев, хотя самые именитые из них устояли перед соблазном коллаборационизма.

«Идейные» фламандцы разделились на два потока.

Пассивисты отвергали вмешательство немцев в реализацию фламандских требований и ожидали освобождения. С оккупантами они не сотрудничали.

Активисты с оккупантами сотрудничали. Среди них были те, кто хотел добиться больше прав для Фландрии, в крайнем случае с немецкой помощью. Существовало также радикальное движение, которое стремилось к отделению от Бельгии и созданию «фламандской» Фландрии, самостоятельной страны в альянсе с Германией. Не следует забывать, что этот пангерманизм в 1914 году не был заражен нацизмом; нацизма тогда еще не существовало. Просто поговаривали о будущем королевстве Фландрия.

Самые отпетые радикалы создали свою группировку в Генте. Они называли себя «Молодая Фландрия», их верховодом была фигура по меркам Фландрии экзотическая — протестантский пастор Ян Дерк Домела Нивенхёйс Нюгард, пангерманист. Наиболее сильное нидерландское влияние исходило из круга сторонников Карела Герретсона, историка, политика и поэта (печатавшегося под псевдонимом Гертен Госсарт). Германский посол в Гааге даже называл его «нашим доверенным лицом в Больших Нидерландах».

Уже в первый год войны оккупационные власти искали контакта с фламандскими активистами. Одиннадцатого января 1915 года немцы учредили в Брюсселе службу по делам Фландрии, которая месяц спустя была включена в состав общегосударственного Politische Abteilung[15] генерал-губернаторства, пытавшегося объединить всех активистов. Немцы делали это отнюдь не из великогерманской любви к политически наивному младшему фламандскому братцу. Напротив, они хотели сколотить из фламандцев группу единомышленников, чтобы та во всеуслышание потребовала на международном форуме независимости для Фландрии. Это послужило бы желанной поддержкой на мирных переговорах, потому что державы Антанты, прежде всего американский президент Вудро Вильсон, козыряли лозунгом самоопределения малых наций. Поэтому немцы были всячески заинтересованы в том, чтобы убедить фламандцев доказывать свою принадлежность к вышеупомянутым малым нациям, но не ради их самоопределения, а потому что так хотела Германия.

В 1916 году немцы исполняют старое, справедливое желание фламандцев. В Генте открывается нидерландскоязычный университет вместо прежнего, исключительно франкоязычного. Но академический персонал отказывается от любой формы сотрудничества. В годы Первой мировой войны преподавание не велось ни в одном университете Бельгии. Профессора отказывались работать с молодежью, которая хотела учиться вместо того чтобы сражаться за отечество на Изерском фронте. Видных ученых, таких как Анри Пиренн и Поль Фредерик, депортировали в Германию. В наши дни всемирно известный историк Пиренн воспринимается как валлон и теоретик бельгицизма, Фредерик же был убежденным фламандистом и до 1914 года ратовал за нидерландизацию своего университета.

Некоторые лица, такие как фламандист-еврей Луи Франк или писатель Август Вермейлен, который в 1930 году станет первым ректором радикально нидерландизированного Гентского университета, открыто заявили протест германским властям. Они не желали получать свои права в виде подачки из рук оккупантов. Университет фон Биссинга, как его назвали оккупационные власти, не нашел признания. Чтобы хоть частично заполнить его аудитории, пришлось даже освобождать военнопленных.

Четвертого февраля 1917 года активисты в своем кругу избрали Совет Фландрии. Они действовали в духе программы, выработанной фламандскими организациями: «…для Фландрии — полная и абсолютная независимость и самоуправление…».

Совершаемое без какого-либо демократического контроля выступление фламандских организаций останется пятном на репутации Фламандского движения. Самоуправство еще не раз приведет его к наивным, а значит, серьезным оплошностям в политике. За них приходилось дорого платить, после чего фламандские организации начинали хныкать о несправедливости судьбы Фландрии.

Первый значительный шаг, предпринятый Советом, был глупостью. Делегация Совета отправилась в Берлин и была принята канцлером фон Бетман-Гольвегом. Члены делегации надеялись, что их визит останется в тайне. Но на следующий день их лица красовались в газетах. Пресса не забыла также упомянуть о развеселом вечере в пивнушке, который им устроили немцы. С тех пор в этих фламандцах видели только парней, которые напиваются вместе с немцами, пока те направо и налево убивают наших ребят в окопах. В оккупированной Бельгии 77 виднейших фламандцев направили рейхсканцлеру протест.

Совет Фландрии даже не решился назначить выборы. Члены Совета вполне сознавали, что большинству населения их политика омерзительна. Выборы были возможны только при наличии гарантий со стороны оккупационных властей. Единственным вариантом являлась подтасовка голосов.

Первое самостоятельное действие Совета Фландрии немцы использовали с выгодой для себя. Совет неожиданно принял предложение Августа Бормса и объявил о политической самостоятельности Фландрии. Ура, наконец-то свобода! Эта опрометчивость имела для господ управленцев неутешительные последствия. Вот теперь на повестке дня оказались настоящие выборы, коль скоро вновь сформированный Совет собирался ввести самостоятельную Фландрию в семью народов. Немцы отдали приказ: выборы проводить! По подсчетам самого Совета, из миллиона фламандских избирателей мужского пола отдали голоса меньше пятидесяти тысяч. Против Совета высказалось население Тинена, Мехелена и Антверпена. Чтобы избежать новых неприятностей, немцы покончили с этой затеей.

Но тут собрался новый Совет и одобрил предложение, в котором политическая самостоятельность Фландрии сочеталась с ликвидацией Бельгии — исключительно при поддержке Германии. Немцев это не устраивало, потому что они как раз начали искать за линией фронта контакты с королем Альбертом I для заключения сепаратного мира. Правда, и сам король Альберт начиная с 1916 года взял курс на сепаратный мир с Германией.

И вновь проявилась неприглядная наивность фламандского коллаборационизма. Новый немецкий канцлер фон Гертлинг публично назвал Бельгию ет Faustpfand[16], пешкой, которая может пригодиться в случае международных мирных переговоров, и поэтому немцы хотели придержать страну в резерве. В подходящий момент они сказали себе «хватит» и наложили запрет на собрания Совета.

Самым заметным активистом был, без всякого сомнения, Август Бормс. Его окружал ореол ангелоподобного мученика. Некоторые фламандисты даже сравнивали его с Ганди и Мартином Лютером Кингом. Это, разумеется, абсурд и гротеск. Как политик Бормс был равен нулю. К сожалению, до сих пор находятся фламандские патриоты, считающие именно это главным признаком святости.

Святости?

Восьмого января 1918 года Бормса арестовали по ордеру бельгийского суда, прежде всего за то, что благодаря его усилиям Фландрия провозгласила свою независимость. Это была вполне легитимная реакция бельгийской юстиции. Немцы позаботились, чтобы Бормса поскорее освободили. После чего Бормс начал упрашивать немцев, чтобы они депортировали в Германию арестовавших его судей. Тот, кто поступает подобным образом, проявляет трусость и мстительность, но никак не святость.

В результате шестерых судей действительно депортировали, среди них фламандиста Франка, сохранившего верность Бельгии. Тогда судьи и коллегия адвокатов начали забастовку, продолжавшуюся вплоть до самого освобождения.

В 1918 году многие активисты перебежали в нейтральные Нидерланды и в Германию. Они собирались сделаться там политиками, хотя им не хватало прыти даже для должности деревенского старосты.

После войны всех без исключения активистов привлекли к суду за измену родине. Лодевейка Досфела, преподававшего право в Университете фон Биссинга, посадили в тюрьму на десять лет. Августа Бормса приговорили к смертной казни, которую затем заменили на десять лет тюрьмы.

Кажется странным, что, с одной стороны, простые люди осуждали активистов, но с другой — верхушка Фламандского движения, оставшаяся верной королю или даже воевавшая на фронте против немцев, то есть фламандисты, ничем себя не скомпрометировавшие, не отвергали позицию активистов. Так, католический еженедельник «Онс волк онтвакт», недвусмысленно придерживавшийся профламандской, пробельгийской и антинемецкой позиции (на его страницах упоминались «трусливые варварские полчища»), писал о процессе над Лодевейком Досфелом: «Суд в Генте заковал Досфела в кандалы. В его власти было лишить обвиняемого свободы и гражданских прав. Но суд не смог посягнуть ни на его дух, ни на его душу. Он не смог ни остановить, ни ослабить биение его большого, честного сердца, которое и в тюремных стенах будет продолжать биться во имя идеала, во имя справедливости, во имя Фландрии». И еще: «Он заблуждался из-за любви, он совершил политический промах, но его совесть чиста».

Все это можно понять, если в полной мере осознаёшь весь накал антифламандской травли, разразившейся после Первой мировой войны. Членов парламента с безупречным военным прошлым, таких как Франс ван Ковеларт или Альфонс ван де Перре, заклеймили как «неоактивистов» — что бы это значило? Всех, кто имел какое-то отношение к нидерландскому языку, называли «бошами», «фрицами». Понятно, что всех активистов брали под стражу. Трудно себе представить, чтобы за коллаборационизм преследовали даже ветеранов войны, однако и такое случалось.

Во время войны валлонский националист Коллей писал, находясь в тылу: «Завтрашняя Бельгия будет латинизирована». После войны официальная Бельгия наказывала тех, кто заигрывал с врагом, — тут уж ничего не попишешь. Многие из них были сбитыми с толку фламандскими националистами, недалекими, простецкими душами, но попадались и ловчилы, падкие до карьеры. С той поры Фламандское движение спутало все категории. Среди фламандцев укоренились обида и хроническое взаимонепонимание. В нас засела дурная склонность искать оправдания своему коллаборационизму.

Активисты не были фашиствующими фантазерами. Среди них были честные интеллигенты, которым политика не принесла никаких барышей; были мелкобуржуазные полуинтеллигенты, которые разбирались в политике еще меньше; были также и отвратительные карьеристы. Люди, хорошо знакомые с хлопаньем политического бича, держались в стороне, потому что боялись онемечивания Фландрии в случае победы Германии, а в случае победы союзников — безудержной и неукротимой антифламандской реакции.

Между ведущими активистами и всеми остальными лежала пропасть. В числе остальных можно было встретить немало нонконформистской молодежи, строптивых, запутавшихся крутых парней, которых мы бы сейчас назвали леваками, сами же они в некоторых случаях называли себя большевиками. После прекращения огня кое-кто из них примкнул к организованному коммунистическому движению. Среди активистов было по фламандским меркам удивительно много некатоликов. Эти молодые люди всей душой питали неприязнь к сонной, франкоязычной, буржуазной, католической Бельгии, к мелкобуржуазному, тоже преимущественно католическому Фламандскому движению (ведущие активисты были типичными его представителями), а также к новому ура-патриотизму Вандервельде и Бельгийской рабочей партии. В политике и социальных вопросах они солидаризировались с фламандским пролетариатом против франкоязычных капиталистов, в художественном плане их привлекал экспрессионизм.

Лоде Крейбек после 1918 года побывал в тюрьме, а позже стал бургомистром Антверпена от партии социалистов. Марникс Гейсен, в судьбе которого война тоже оставила неизгладимый след, впоследствии сделался романистом, поэтом и полномочным представителем Бельгии в Нью-Йорке. Вместе с ним были Рихард Минне, Виллем Элсхот и, конечно, Пол Остайен, которому пришлось бежать в Германию, где в хаотичном, полуреволюционном Берлине он погрузился в экспрессионизм и дадаизм. Так что нет ничего удивительного в том, что написал бельгийский до мозга костей франкоязычный автор из Антверпена Роже Авермат: «Не будем заниматься лидерами, которые, к слову сказать, были ниже всякой критики. Бесспорно одно: своим успехом активизм обязан примкнувшей к нему фламандской молодежи. Эти молодые люди были пламенными националистами и революционерами. В их головах гулял ветер восстания. И как бы мы к этому ни относились, активизм разбудил Фландрию».

Но в политическом ракурсе эти молодые люди не играли никакой роли. Это позволяет понять, насколько активизм отличался от коллаборационизма во Второй мировой войне.

Некоторые активисты, например Август Бормс и поэт Вис Мунс, во время Второй мировой войны снова опрометью ринулись в коллаборационизм. Но теперь он был много пагубнее и на этот раз не только фламандским. С самого начала энтузиазм проявили валлоны. Как фламандские, так и валлонские коллаборационисты созревали в 30-е годы, когда по всей Европе стал поднимать голову правый радикализм. Перед самым началом Второй мировой войны фашизм утвердился не только в Германии, Италии, Испании, Португалии, но и, к примеру, в такой стране, как Румыния, а режим Хорти в Венгрии в любом случае был правоавторитарным.

В 1936 году один католик-недоучка из Буйона по имени Леон Дегрель, основал «Движение рексистов». Название он заимствовал у выражения Christus Rex («Христос-царь»), ни больше ни меньше. «Рексизм» представлял собой разновидность романского фашизма. Знаковым примером для нее был Муссолини, итальянский «дуче». Это движение радикально противостояло тому, чтó его сторонники считали démocratie pourrie — «гнилой демократией»; ему был присущ дух диктаторства и корпоративизма. У «рексистов» было много сторонников в высших слоях католической франкоязычной буржуазии. Во Фландрии это движение осталось маргинальным.

Леон Дегрель завоевал себе репутацию одаренного, агрессивного, не стесняющегося в выражениях политика. Симпатичный молодой человек со звучным голосом, вдохновенно и смело вскрывающий все скандальные изъяны, типичные для дряблой и бесхребетной системы, которая именовалась демократией, он издавал на французском языке газету «Пэи реель» («Подлинная страна»). Эту «подлинную страну» он противопоставлял стране «легальной», «подзаконной», в его понимании коррумпированной, управляемой банкирами, евреями, масонами и разжиревшими социалистами.

На выборах 1936 года его партия возникла из небытия и с ходу завоевала 21 кресло в парламенте. Но на промежуточных выборах, проведения которых добился сам Дегрель, ему пришлось соперничать с католическим премьером ван Зеландом, поддержанным другими партиями, даже коммунистами. Дегрель получил 19% голосов, ван Зеланду «подлинная страна» отдала 76%. Бельгия не любила авантюристов. В 1939 году «рексистам» досталось всего четыре места, и это несмотря на большие суммы, вложенные в его предвыборную программу итальянскими фашистами.

Фламандский национальный союз был организацией иного толка. Он опирался на традиции борьбы против зависимости и бесправия Фландрии, а поначалу также и на пацифистские устремления профламандской Фронтовой партии, возникшей из контактов фламандских солдат на Изерском фронте. В 30-е годы ФНС сместился вправо, на авторитарные позиции, у него появилась собственная полиция, так называемая «Серая бригада», и серьезный лидер, по имени Стаф де Клерк. В комиксе Хюго Клауса и художника Югоке «Приключения Белга» главного героя зовут Стаф Сильный, и он погоняет обутых в сапожки ягнят. Меня всегда разбирал смех, когда я пытался представить себе Стафа де Клерка фашистским вожаком. Особенно уморительно выглядит он на фотографиях в черной униформе и с рукой, поднятой в нацистском приветствии.

Стаф де Клерк был учителем из сельского региона Пайоттенланд. На самом деле его звали Жером Гюстав Теофиль или, если упростить и переиначить эти французские имена на фламандский лад, Ером Густаф Теофил. Отсюда Стаф, или Стафке, как фламандский люд сокращает напыщенное французское «Гюстав» для домашнего употребления. Школьный учитель в клетчатых шлепанцах — так он якобы сам о себе выразился сквозь зубы. Фигура, которой впору заседать в совете сельской коммуны, подумалось мне; позже я прочитал, что он действительно около пятнадцати лет там заседал. Фламандский народ получил лидера, которого заслуживал и в котором он мог узнать себя: маленького, ограниченного, провинциального, без высокопарности, но с хитрецой — «обыкновенного человека, как ты и я».

Меня ничуть не удивляет, что Стаф де Клерк работал как прóклятый (чисто по-фламандски), что он пользовался любовью своих приверженцев и был начисто лишен интеллектуального потенциала, даже не умел составить себе текст выступления. Каждый год он созывал своих последователей на конгресс. И где же Стаф созывал эти конгрессы? Разумеется, в своей деревне Кестерхейде. Теперь там ежегодно проводится мотокросс.

Не будь Стаф завзятым коллаборационистом, я бы его даже зауважал, этого фюрера из Пайоттенланда. После войны его могила была осквернена, что глупо и неприлично. Это будит в фашистах спящего зверя, а кроме того, я считаю, что даже самый отъявленный негодяй имеет право покоиться в мире.

ФНС не был второразрядной партией. На выборах 1936 года он завоевал в парламенте шестнадцать мест, а в 1939 году — даже семнадцать. Во фламандских избирательных округах — а ФНС баллотировался только в них — тамошние националисты обошли либералов по количеству голосов и числу депутатских мест. В общем, данная партия имела стабильную и, по сути дела, демократическую базу, несмотря на свой авторитарный курс. При этом она получала деньги из нацистской Германии.

В 1940 году Стаф де Клерк, немного поколебавшись, принял решение о сотрудничестве ФНС с оккупантами, хотя грезил идеалами Великих Нидерландов, что не нравилось немцам, а ближайшее окружение предостерегало его о рецидиве неоактивизма. Тем самым он вовлек тысячи фламандцев в коллаборационизм.

С 1931 года по улицам начали маршировать милиционеры-зеленорубашечники из партии «Вердинасо». Это сокращение означало Verbond van Dietsche Nationaal Solidaristen — Союз нидерландских национал-солидаристов. Прошу заметить, солидаристов, а не социалистов. Основателем и вождем солидаристов был Йорис ван Северен из Западной Фландрии. Его восхищал итальянский фашизм, а интеллектуальными кумирами для него были такие французские авторы, как Шарль Моррас. Иными словами, он придерживался романской, а значит, вполне бельгийской ориентации.

«Вердинасо», организация решительная и авторитарная, пользовалась большим успехом у молодых интеллектуалов из числа католиков, своего рода элиты, далекой от участия в таком, например, вульгарном деле, как выборы. Многие из них позже сотрудничали с нацистами, но, как ни странно, были и такие, кто погиб, участвуя в Сопротивлении.

«Вердинасо» была поначалу ориентирована антибельгийски. Ван Северен, ветеран Изерского фронта, депутат от Фронтовой партии, произнес в 1928 году пламенную речь против Бельгии. При этом он якобы воскликнул по-французски: La Belgique? Quelle crève! («Бельгия? Чтоб она лопнула!»). Нет никаких точных доказательств того, что он действительно нечто подобное выкрикнул, но этот клич стал с тех пор легендарным, так что его порой можно услышать из уст возбужденного фламандского патриота — разумеется, только на нидерландском.

В 1934 году Ван Северен сменил маршрут своего движения на новый, решительно развернувшись против любых форм фламандского изоляционизма и даже в сторону федерализма. Его целью теперь стало вместе с Валлонией, Люксембургом и Нидерландами добиваться возрождения государства Семнадцати провинций. Сам Ван Северен тоже радикально эволюционировал. Во время и сразу после Первой мировой войны он стоял на левых позициях, был интернационалистом и социалистом. В его кабинете висел портрет Андре Бретона, отца сюрреализма, и он охотно позволял красивым женщинам называть себя Жоржем. Позже он стал фанатичным католиком и антикоммунистом, проявлял все больше авторитарности, ратовал за корпоративное государственное устройство и был настроен очень пробельгийски. После вторжения вермахта его вместе со всем политически опасным сбродом посадили в поезд и отправили во Францию. Коммунисты, фашисты, националисты, беглые немецкие евреи и всякого рода люди, не имеющие никакого отношения к политике, были по приказу бельгийских — а не оккупационных! — властей вытащены из своих убежищ и брошены в этот поезд. В 1940 году в городке Абвиль на севере Франции Ван Северен вместе со многими другими пленниками был расстрелян пьяной французской солдатней.

Моя память хранит воспоминание об одном уроженце Западной Фландрии, крепком пожилом мужчине, жившем по соседству со мной в Брюсселе. Он занимал высокие должности в правительстве страны, принимал участие в вооруженном Сопротивлении и отсидел в пяти концлагерях. Этот очень живой и симпатичный человек сказал мне однажды: «Франкоязычные коллаборационисты — это были сплошь фашисты. Фламандскими коллаборационистами зачастую двигала идея, они были идеалистами». Он ничего не забывал, не пытался выдать черное за белое, но правильно оценивал корни коллаборационизма.

Валлоны и франкофоны предавали свою страну либо руководствуясь фашистскими убеждениями, как говорил мой боевой сосед, либо ради собственной выгоды. Сотрудничество с врагом существовало везде и всегда, во всех оккупированных странах. Пока длится оккупация, коллаборационистом быть выгодно. Или, как кто-то мне заметил: «Они ели масло, а мы — нет». После войны чуть меньше 70% приговоров за политический коллаборационизм было вынесено на нидерландском, а 70% приговоров за доносительство — на французском.

Коллаборационизм возник не на пустом месте, для него существовала питательная почва, как повсюду в Европе. Крупная и мелкая буржуазия, католическая церковь кипели ненавистью к коммунизму, и не потому, что Сталин злодей. Они были просто счастливы, что Гитлер, такой же злодей, ликвидировал в Германии всех левых. В 30-е годы люди обожествляли военную форму, сплоченные ряды, подчинение лидеру. В Германии больше не было безработицы, а наша парламентская демократия с этой проблемой справиться не могла. Большинству людей было невдомек, что вчерашние безработные нашли себе место в военной индустрии. У этих людей откроются глаза, когда начнется блицкриг. Этот блицкриг разгорался так быстро, что его скорость могла служить доказательством бессилия нашей парламентской демократии.

Есть еще одно обстоятельство, которого нидерландцы из-за отсутствия опыта не могли предвидеть. По сравнению с 1914 годом немецкие солдаты в Бельгии вели себя сначала очень вежливо, корректно и дружелюбно. В страну вступали с улыбками и песнями колонны немецких атлетов в безукоризненной военной форме. В 1914 году солдаты кайзера вели себя хаотично, непредсказуемо и варварски. В 1914 году это была орда, в 1940 году — армия. Но очень скоро люди ощутили на себе, что порядок и дисциплина могут действовать более убийственно, холодно и жестоко, чем беспорядок и разнузданность. И когда блицкриг закончился, немцы столкнулись во Фландрии с еще вполне дееспособным разочарованным национализмом, какой мы имеем сейчас на Украине, в Хорватии, странах Балтии, в Бретани.

Бельгийская армия после 10 мая 1940 года продержалась 18 дней. План состоял в медленном отступлении, при необходимости за линию Изера, как это уже было в прошлый раз.

Генеральному штабу идеи приходят в голову всегда с опозданием на одну войну. Несмотря на помощь, оказанную нам на нашей территории французами и британцами, устоять против немцев было невозможно, и 28 мая Бельгия капитулировала. Союзники были должным образом проинформированы. Численность убитых, как солдат, так и гражданских лиц, составила 20 тысяч человек. Население, которое начало разбегаться во все стороны, могло вздохнуть с облегчением.

Именно в эти дни полнейшего хаоса король и правительство устроили друг другу скандал. Леопольд III хотел остаться в стране со своими солдатами. Правительство посчитало, что королю не следует сдаваться немцам. Во дворце Вейнендале близ Брюгге Леопольд огласил свое решение, на что премьер-министр Пьерло ответил (по-французски): «Если король останется при своем мнении, то мы не только будем вынуждены отказать ему в своей защите, но и будем публично от него дистанцироваться».

Леопольд понимал, что правительство, которое без него собиралось продолжать борьбу из-за границы, неизбежно выступит против короля. Это был очень серьезный раскол, и не только потому, что он случился в совершенно неподходящий момент, но еще и потому, что согласно статье 64 Конституции все действия короля должны поддерживаться как минимум одним министром. Это был подрыв легитимности.

В июне немецкий вермахт начисто смел французскую армию, наступило перемирие, и бельгийское правительство, боязливо и потерянно скитавшееся по неоккупированной половине Франции, в конце концов, в разрозненном виде осело в Лондоне. Раскол между правительством и королем станет основой так называемой «королевской проблемы» после окончания войны.

Сохранившиеся в Бельгии власти предержащие — высшая администрация, банки, юстиция, церковь — хотели любой ценой избежать повторения 1914–1918 годов. Тогда немцы держали в своих руках бразды правления повседневной жизнью; этого нельзя было снова допустить. В 1914–1918 годах Бельгия избежала голодной смерти благодаря продовольственным посылкам из Америки — этих пакетов больше не могло быть, и Бельгии нужно было самой о себе позаботиться. Тогда была разрушена вся промышленность, теперь это не должно было произойти. Тогда замерло самоуправление, теперь ему следовало продолжаться. Немцы всему вышесказанному не препятствовали, напротив, Бельгию вместе с французскими департаментами Нор и Па-де-Кале, подчинили Militärverwaltung[17] под командованием фон Фалькенхаузена и Реедера. В Нидерландах все шло иначе. Там немцы учредили Zivilverwaltung[18] под командой рейхскомиссара Зейсс-Инкварта. И только за три месяца до освобождения Бельгия тоже получила гражданское управление. В течение всей войны немцы нещадно эксплуатировали страну для нужд своей военной промышленности. Бельгия работала на нее точно так же, как и Нидерланды.

Внутреннее управление страной оставалось в руках бельгийцев. Это соответствовало закону, одобренному парламентом 10 мая 1940 года, то есть в день вторжения немецкой армии. Высшие государственные чиновники (генеральные секретари) обязывались в случае крайней необходимости принять на себя управление страной (как в Нидерландах). В июне 1940 года генеральные секретари известили немецкое командование, что они и аппарат государственных чиновников готовы сотрудничать с оккупационными властями, если будет соблюдаться бельгийское законодательство. Это отвечало букве закона, но неизбежно стало равнозначно коллаборационизму. С 1942 года немцы ввели возможность принудительных работ для бельгийских мужчин и женщин в Германии; с 1941 года была ограничена свобода передвижения для евреев, с 1942 года их эшелонами стали отправлять на восток; немцы все чаще прибегали к расстрелам обвиняемых в саботаже или участников Сопротивления.

Состав фишек на властном игровом поле теперь отличался от прежнего. ФНС, сиречь фламандские националисты, валлонские фашисты из группировки рексистов и кое-кто из старых членов «Вердинасо» вовсю сотрудничали с немцами. Осенью 1940 года была учреждена организация «СС-Фландрия», а в 1941-м в структуру СС вошла доселе маргинальная культурная группка ФЛАГ (DeVlag), название которой по-фламандски и по-немецки расшифровывалось как «Германо-фламандский трудовой союз». ФЛАГ был реорганизован, в результате чего его структура стала жестче, а эффективность повысилась, и стал получать крупную субсидию от СС. Возглавлял ФЛАГ нидерландист и германист Жеф ван де Виле. При виде него меня тоже разбирает смех. Как вообще мог человек с именем Жеф стоять навытяжку с поднятой в нацистском приветствии рукой среди других военных? Фламандский реализм безжалостно развенчивает германскую манию величия.

Фламандский политический коллаборационизм скоро превратился в бурлящее скопище враждующих фракций, а шеф Militärverwaltung Реедер виртуозно управлял ими, науськивая друг на друга.

Во Фландрии ФНС стремился к тому, чтобы его признали здесь единственной политической организацией. Он хотел быть хозяином всей фламандской части страны, чтобы насаждать своих людей в государственной администрации. В предвоенной Бельгии де Клерку и его команде и не снилось вкушать такие сладкие плоды власти. ФНС в открытую и недвусмысленно высказался в поддержку германского национал-социализма. Это означало резкую перемену курса. До войны ФНС, несомненно, придерживался правой и даже крайне правой ориентации. Его идеалом были Великие Нидерланды. Треугольник, красовавшийся на его знамени — собственно говоря, изображавший греческую букву «дельта», — должен был в стилизованном виде символизировать карту Соединенных Нидерландов. Именно от этой идеи, центральной в идеологии ФНС, ему пришлось по приказу немецкого командования отказаться.

Немцы использовали ФНС потому, что во Фландрии коллаборационизм был самым широкомасштабным, однако они не собирались обсуждать будущие изменения статуса Бельгии, даже самые незначительные; эту привилегию они оставляли за собой. Их Militärverwaltung умело направила фламандское отделение СС против ФНС, и как раз для того, чтобы ФНС не смог претендовать на роль единственной политической организации. «Разделяй и властвуй».

Но ФНС под началом сельского школьного учителя Стафа де Клерка, а после его смерти в 1942 году под руководством блестящего, но трусливого историка и адвоката Хендрика Элиаса продолжал по-прежнему гнуть линию коллаборационизма. Элиасу хватило ума понять, что германский рейх намерен поглотить Фландрию, и он пытался незаметно сбавить уровень сотрудничества. Но ему не хватило смелости открыто разорвать отношения с немцами.

И для него, и для Фландрии результаты оказались самыми плачевными. ФНС так никогда и не сумел подняться до уровня ведущего, объединительного движения. При этом надо сказать, что Стаф де Клерк вербовал добровольцев в войска СС еще до того, как немцы начали войну на Восточном фронте против безбожного большевизма. С этой целью он основал Фламандский легион, позже преобразованный в штурмовую бригаду СС «Лангемарк», в которую записалось 12 тысяч фламандцев. Это были шестнадцатилетние мальчишки. Как пару поколений спустя подростки отпускали длинные волосы и украдкой покуривали травку, так эти протестующие молодые парни отправлялись на Восточный фронт, чтобы остановить призрак коммунизма и спасти христианскую цивилизацию, или уходили в подполье Сопротивления — отчасти смотря по тому, в какой семье они воспитывались. Потому что и здесь все было определено еще до войны. Тогда во многих католических коллежах существовали так называемые Offensiefbrigaden[19] — антикоммунистически настроенные молодежные группы, руководимые священниками. А вот обманутым СС юношам и мужчинам, уехавшим воевать в Россию, католических капелланов никто не предоставил. Но еще до начала блокады Ленинграда или обороны Сталинграда они уже знали, что СС — такая же варварская языческая сила, как и Красная Армия.

Кроме того, для отправки на Восточный фронт был создан Валлонский легион (позднее переименованный в штурмовую бригаду СС «Валлония»), в который записались восемь тысяч валлонов. К ним были приставлены капелланы, а языком команд был французский. Чтобы осуществить это, лидер движения рексистов Дегрель согласился, чтобы она полностью вошла в состав СС. Дегрель даже самолично отправился на Восточный фронт, на что не решились де Клерк и Элиас в отличие от одного из высших функционеров ФНС Р. Толленаре, ставшего унтерштурмфюрером СС и убитого под Ленинградом. В общей сложности на Восточный фронт вместе с войсками СС отправилось одинаковое количество фламандцев и валлонов.

Перед войной «Серая бригада» ФНС была реорганизована в «Черную». Для непосвященных ее форма походила на эсэсовскую. От «Черной бригады» фламандские коллаборационисты переняли свое прозвище: «черные». «В войну он был “черным”», «в этой семье все до одного были “черными”» — так до сих пор называют людей, которые во время войны вели себя неправильно, и их потомков.

ФНС смог угнездиться в центрах реальной власти. Министров, которые не сумели вписаться в немецкие порядки, попросту заменяли. На посты руководителей министерства внутренних дел и министерства экономического развития были назначены члены ФНС Ромзе и Леманс. Ромзе особенно усердствовал в «наведении порядка», иначе говоря, в преследовании Сопротивления, к большому неудовольствию некоторых коллег. Ромзе был одной из самых светлых голов ФНС, поддерживал добрые отношения с королевским двором, а значит, вращался в высших финансовых кругах страны. Его стараниями бельгийский аппарат постепенно, преимущественно усилиями самих бельгийцев, благодаря политическим назначениям сосредоточился в руках фламандских националистов. В 1943 году больше половины фламандских военных бургомистров были из рядов ФНС, в Валлонии они были преимущественно из числа рексистов.

По мере того как в Германии и на занятых ею территориях усиливалась власть СС, ФНС подвергался все большему давлению, прежде всего со стороны фламандского отделения СС («СС-Фландрия») и организации ФЛАГ. Для этого использовалось даже национал-социалистское движение молодежи. То, чего хотела ФЛАГ, было ясно: безусловной преданности национал-социализму, рейху и фюреру — и, как следствие, включения Фландрии в состав германского рейха. ФЛАГ и «СС-Фландрия» были тесно связаны между собой организационно, а также в личном плане благодаря таким фигурам, как Роберт Вербелен, штурмбанфюрер СС по Брабанту и Лимбургу и один из руководителей организации ФЛАГ. Его вполне устраивала задача интегрировать Фландрию в германский рейх, сделать ее национал-социалистской. Наивностью Вербелен не страдал, он прекрасно понимал, какую власть следует уважать, и презирал суетливость ФНС. Он действовал с неслыханной грубостью и жестокостью. Вербелена признали виновным в более чем ста убийствах, и он никогда не раскаивался в них. Он получил австрийское гражданство, австрийская юстиция освободила его от ответственности за все военные преступления, и после войны он работал на ЦРУ и австрийскую полицию. Его книгу о контршпионаже против СССР высоко оценили в Америке.

«СС-Фландрия» нашла поддержку у целого ряда интеллектуалов, таких как дирижер Хендрик Дилс, известный историк Роберт ван Росбрук (впоследствии он примет участие в подготовке бельгийско-нидерландского телесериала о Вильгельме Оранском), поэты Пол Ле Рой, Сирил Ферсхаве и Фердинанд Феркноке. Тот факт, что после войны в одном из католических коллежей еще читались лекции о двух из этих посредственных поэтов, наводит на грустные размышления о бессилии Фландрии разобраться наконец со своим мрачным прошлым. Я терпеть не могу строгих приговоров критиков, живущих в тепличных условиях; талант остается талантом, вспомним Селина. Между прочим, рукой Феркноке написана нижеследующая «Ода Гитлеру»:

И так далее в таком же духе. Разумеется, в школе это не изучают.

«СС-Фландрия» неизбежно приобрела бельгийские черты. Нельзя сказать, чтобы она (прежде всего ее Корпус безопасности) действовала менее жестко, чем немцы, но в ней постоянно обнаруживались злоупотребления. Трудно было, например, помешать тому, чтобы эсэсовцы злоупотребляли своим служебным положением с целью контрабанды алкоголя. Фламандское отделение СС никогда не было многочисленным. В июне 1943 года в нем состояло меньше тысячи активных и не более четырех тысяч вспомогательных членов.

«СС-Фландрия» порой так распоясывалась, что немецкой Feldgendarmerie[20] приходилось вмешиваться, чтобы положить конец издевательствам и пыткам. Она принимала активное участие в преследовании евреев. Особую жестокость она проявила в деревушке Менсел-Кизегем к востоку от Лёвена. За рубежом это местечко никому не известно, однако оно может по праву занять скромное место рядом с более страшными названиями, такими как Лидице или Орадур. В Менсел-Кизегеме 65 мужчин и женщин были убиты либо отправлены в концлагерь за то, что участники Сопротивления застрелили сына семьи коллаборационистов. О жуткой кровавой бане, устроенной фламандскими эсэсовцами в Менсел-Кизегеме, в деталях и с показаниями свидетелей, мы узнали из нашумевшей телепередачи Мориса де Вилде. Но и ему не удалось извлечь на свет божий всю правду. В Бельгии даже спустя полвека многое умалчивается.

Брюссельским франкофонам и коллаборационистам-валлонам почти не было свойственно то порой убийственное соперничество, которым фламандские коллаборационисты безнадежно скомпрометировали себя в глазах немцев.

Рексисты, включая молодежное движение, влились в состав СС. По мнению Дегреля, валлоны были чистокровными германцами, которых каприз истории заставил говорить по-французски.

Департамент безопасности и информации (ДСИ) организации «Рекс» принимал активное участие в охоте на бойцов Сопротивления, подпольщиков и евреев. С 1944 года он действовал в тесной связке с политическими разведслужбами СС Sicherheitspolizei[21] и Sicherheitsdienst[22]. Особенно усердствовала франкоязычная «Бригада Зет», неустанно ловившая евреев в самые последние годы войны. Для полноты картины добавлю, что в зачистке еврейских кварталов участвовали также «СС-Фландрия» и небольшие группировки вроде «Народной самообороны» (основана в 1937 году) и «Нидерландского просветительского движения». (Последнее возникло тоже в 1937 году; его возглавил Берт ван Богхаут, позже заложивший основу партии «Фламандский блок» и активно в ней работавший; кроме того, он до самой смерти в 2003 году был редактором ультраправого ежемесячника «Дитсланд-Эуропа».)

Вот один из примеров деятельности вышеупомянутого рексистского ДСИ. Участники Сопротивления ликвидировали сотрудничавшего с немцами бургомистра Шарлеруа. В отместку ДСИ расстрелял двадцать семь жителей деревни Курсель близ Шарлеруа. Двадцать из них были брошены в подвал; после тревожной ночи их поодиночке вывели на улицу и прикончили выстрелами в затылок. Уже после войны Виктор Маттейс, правая рука Дегреля, признал свою ответственность за это, по его словам, непростительное преступление, за что без колебаний был расстрелян. Подвал в Курселе открыт для посещений публики.

Во время войны в каждой группировке находились люди, в конце концов отказывавшиеся от коллаборационизма: рексисты, не желавшие кричать «Хайль Гитлер» или не согласные с утверждением, что валлоны тоже германцы; члены ФНС вроде Далса, опасавшиеся чрезмерного немецкого влияния; группа борцов за Великие Нидерланды «Недерланд эн», собиравшаяся «очистить от недостатков» сотрудничество с немцами… Но бóльшая часть коллаборационистов попросту безнадежно запуталась в сетях оккупантов, особенно в сетях СС. Самым отвратительным было участие в преследованиях и репрессиях. Омерзительным, на мой взгляд, было и то, что верхушка этих организаций гнала тысячи молодых людей (иногда чуть ли не детей) из тогдашней довольно благополучной Бельгии на фронт, гнала их умирать за Германию в России.

В 1940 году ни парламент, ни партии, ни правительство популярностью в Бельгии не пользовались. Если они еще оставались в стране, то функционировали тайно. Но один человек не пожелал скрываться, это был председатель Бельгийской рабочей партии Хендрик де Ман, обратившийся 28 июня с письмом ко всем членам партии. Война, писал он, смела в так называемых демократиях парламентскую форму правления и капиталистическую плутократию, избавив от них социализм и рабочий класс. Де Ман, в 30-е годы идеолог бельгийской социал-демократии, с этого момента встал на сторону захватчиков.

Он также принял сторону Леопольда III в его конфликте с правительством и усилил свои позиции в качестве одного из важнейших советников короля. Де Ман основал корпоративистский Союз работников ручного и умственного труда, заменивший профсоюзы. С одобрения короля он хотел сформировать правительство оккупированной Бельгии. В него должны были войти сам де Ман, банкир Липпенс из «Сосьете женераль», другие представители бизнеса, а также ведущие деятели организации «Рекс» и ФНС, готовые сотрудничать в рамках традиционной Бельгии, такие как Леманс и, конечно, Ромзе. Это должно было быть правительство с чрезвычайными полномочиями, без парламента и под немецким протекторатом.

Король Леопольд не был ни германофилом, ни фашистом, однако нельзя отрицать того, что он склонялся к авторитаризму. Он попробовал заставить правительство в изгнании подать в отставку, но эта затея провалилась. Правительство ответило королю единодушным отказом, сформулировав его в виде телеграммы.

Верхний слой населения уже начал сотрудничать с немцами, причем самым неприметным образом. Немцы больше не приказывали. Тому, кто оккупирует страну, лучше быть на дружеской ноге с традиционно ведущими кругами банковской сферы, промышленности и церкви. С кучкой экстремистов, которые сеют фашистские идеи, каши не сваришь. Дегрелю доверять было нельзя: каждый замечал, что он краснобай. ФНС, ФЛАГ и «Вердинасо» грубо заигрывали друг с другом и теряли время на мелочные придирки.

Существует легенда о том, что министр иностранных дел Спаак и министр финансов Гютт 15 мая 1940 года (за две недели до капитуляции Бельгии) заявили Максу Лео Жерару из Банка Брюсселя, Галопену из «Сосьете женераль» и Коллену из «Кредитбанка» следующее: «Господа, мы вверяем вам Бельгию». Точно известно лишь то, что троих банкиров попросили повысить жалованье государственным служащим.

Правящие круги хотели проводить политику наименьшего ущерба. Это означало, что бельгийцы, как в годы Первой мировой войны, должны были отбывать в Германии трудовую повинность, причем невзирая на то, что наш экспорт в эту страну вырос в 14 раз.

Если экономическая элита в 1940 году искренне верила в то, что ее идеи позволят предотвратить худшее и свести сотрудничество с оккупантами до минимума, то она обманула страну. Бельгийская экономика была проглочена военной экономикой Германии. Я не думаю, чтобы где-либо в мире, сейчас или тогда, правящие круги тешили себя иллюзиями. Они извлекали из происходящего выгоду и власть, и после войны никто не понес за это наказания.

Так, барон Поль де Лонуа из группы «Брюфина», контролирующей Банк Брюсселя, уже в 1936 году финансировал рекламу фашистской газеты Леона Дегреля «Пэи реель». В 1938 году Гитлер прислал ему личное приглашение на съезд НСДАП в Нюрнберге. В годы войны де Лонуа финансировал несколько ультраправых группировок, но ему хватило ума поддерживать также и Сопротивление. Во время войны он совершал сделки с немецкими банками с целью подорвать позиции своего заклятого врага, банка «Сосьете женераль», но не допустил посягательства немцев на банки своей собственной финансовой группы. После войны он отделался легким испугом.

Галопен также финансировал отряды Сопротивления. Его называют ключевой фигурой так называемого «разумного Сопротивления». Это позорный термин, потому что он внушает мысль о том, что подпольщики, ежедневно рисковавшие жизнью в борьбе с нацизмом, были просто глупы. Во всяком случае, за свою форму Сопротивления Галопен поплатился жизнью. В феврале 1944 года он был застрелен в собственном доме кучкой фашистов.

Деятельность де Лонуа — лишь один из примеров «непрозрачного» экономического коллаборационизма на высшем уровне. Летом 1940 года бельгийские работодатели требовали замораживания или даже снижения зарплат, закрытия центров занятости и увеличения рабочего дня. Они официально заявляли, что в связи с ликвидацией профсоюзов оккупационные власти должны предоставить работодателям более широкие возможности. За это тоже никто не был наказан. Послевоенная чистка гораздо сильнее коснулась коллаборационизма политического, чем экономического. Нет ни одной страны, где бы можно было легко покарать власть предержащих.

Некоторая часть бельгийского Сопротивления — далеко не самая малочисленная и к тому же вооруженная — занимала ультраправые позиции. Можно спокойно добавить: близкие к фашизму, коль скоро речь идет о романоязычной стране. Это не покажется странным, если вспомнить, что в таких группах царило ярко выраженное бельгийское, франкоязычное национальное чувство и что во всей стране отнюдь не была забыта жестокая немецкая оккупация в годы Первой мировой войны.

Речь идет о следующих организациях:

— «Фаланга» графа Ксавье де Грюнна (у Франко в Испании тоже были фаланги). С 1941 года «Фаланга» Грюнна входила в состав Бельгийского легиона, антифашистской организации под руководством комманданта Клазе (который учился в Военной академии на одном курсе с будущим королем Леопольдом III);

— восстановленная Бельгийская армия под командованием полковника Ленца, председателя Союза бельгийских офицеров-резервистов;

— Национальный легион под руководством льежского адвоката Хорнарта.

Де Грюнну, Клазе и Хорнарту, трем реакционным ненавистникам коммунизма, суждено было погибнуть в немецких концлагерях. Ленц пережил заключение в концлагере Заксенхаузен. Из их организаций выросла Армия Бельгии, с 1944 года — «Тайная армия», единственная в стране подлинно военизированная группа Сопротивления.

Это было необычное крыло Сопротивления, которое пользовалось особой любовью у союзников. Поначалу «Тайная армия» с одинаковым усердием собирала информацию и о фламандских эсэсовцах, и о коммунистах. До реального сотрудничества с коммунистами дело не дошло, хотя все свое время, средства и энергию они посвящали общей цели — борьбе с захватчиками.

Существовала также группировка «Воины-ветераны вокруг короля».

Следует упомянуть еще одну правую группировку — «Национальное прокоролевское движение», в которую входили восемь тысяч вооруженных бойцов.

Организация «Белая бригада» (Witte Brigade) не имела откровенно правой ориентации. Она была сугубо профламандской и возникла среди сторонников антверпенского либерального движения Jonge Wacht («Молодая стража»). Выходцем из этого движения являлся основатель «Бригады» Марсель Луэтт. Из почти четырех тысяч ее вооруженных членов семьсот попали в руки немцам. «Белая бригада» стала символом фламандского, а со временем и всего бельгийского Сопротивления, хотя и не была самой крупной организацией. Но тех, кто во время войны был настроен антинемецки или реально участвовал в Сопротивлении, во Фландрии вообще называют «белыми». Это не совсем верно, потому что среди белых было огромное количество красных. Но противопоставление белых (цвет Сопротивления) и черных (цвет коллаборационизма) архетипическим образом подчеркивает пропасть между добром и злом в годы войны.

Самым массовым движением в рядах Сопротивления был так называемый «Фронт независимости» (Onafhankelijkheidsfront, сокращенно ОФ). В нем были представлены все политические течения: либералы, католики, социалисты и множество коммунистов. Одним из основателей Фронта был преподобный Боланд, пастор из Валлонии, другим — коммунист Фернан Демани. В ОФ состояло 35 тысяч вооруженных членов. 13 тысяч из них были коммунистическими партизанами, которыми руководили ветераны Гражданской войны в Испании. Партизаны сражались как львы, это была своего рода герилья[24], они стремились уничтожить всех немцев и коллаборационистов, попадавшихся им на глаза. Есть разные причины, почему их война не стала настоящей партизанской войной, наподобие той, которая пылала в то время в Югославии. Наша страна слишком густо населена, даже в Арденнах британцы и американцы не хотели ничего слышать о настоящей партизанской войне и поставляли оружие партизанам скудными партиями. Его приходилось красть у немцев или даже у богатых бельгийцев. Партизаны действовали по всей стране.

В долине реки Дейле под Лёвеном особенно процветал «саботаж» — не было числа железнодорожным авариям. В 1944 году партизаны стянули свои силы в Арденны и выгнали немцев из Валлонии. Борьба против «черных» не на жизнь, а на смерть особенно жарко разгорелась в Лимбурге.

Молодые интеллектуалы, недавние выпускники традиционно антиклерикального, или, как в Бельгии его называют, секуляристского франкоязычного Свободного университета Брюсселя, образовали легендарную по своей эффективности группу «Генерал Саботаж» («Группу G»), поддержанная впоследствии Управлением специальных операций (Special Operations Executive), британской диверсионной спецслужбой. К акции примкнули также люди, не входящие в сообщество брюссельских интеллектуалов-секуляристов. «Группа G» отличалась превосходной организацией и тщательно готовила свои теракты. Ее принципом было нанесение максимального ущерба только оккупантам. Шлюзы, мосты, железнодорожные пути, поезда выводились из строя с математической точностью. Немецкие войска, направленные в Нормандию для отпора высадке союзников, на 48 часов застряли в Бельгии. Самой известной вооруженной акцией «Группы G» стала la grande coupure[25], обрыв энергоснабжения. Страна осталась без электричества на пространстве от Кортрейка до Льежа и Боринажа. Последствия этого сбоя ощущались даже предприятиями в Рейнской области Германии.

В бельгийском Сопротивлении приняли участие в общей сложности около ста тысяч человек, вдвое больше, чем в Нидерландах. Однако эту цифру следует воспринимать с осторожностью. Что включать в понятие «Сопротивление»? После освобождения появились бесчисленные борцы с захватчиками, о которых секретные агенты никогда не слышали. Бельгийские партизаны обладали чертами французских «маки», и не всегда было ясно, где кончается месть за старые обиды и начинается любовь к отечеству. В некоторых регионах — я уже говорил о Лимбурге — схватки между борцами Сопротивления и коллаборационистами были такими ожесточенными, что даже по прошествии десятилетий старые раны все еще дают о себе знать.

Бельгийское Сопротивление прославилось своей сетью эвакуации людей из страны. Эта сеть простиралась от Нидерландов до Испании. Такие организации, как «Комета» и «Пэтлайн» Пэта О’Лири, тропами контрабандистов переправили к союзникам сотни молодых бельгийцев и доставили в безопасное место две сотни военных летчиков, оказавшихся на оккупированной немцами территории, после того как их самолет был сбит.

Знаменитыми можно также назвать разведывательные службы. Они охватывали более двадцати тысяч человек без малого в двадцати пяти различных организациях. Часто это были самые скромные и незаметные люди. Только после смерти моего симпатичного пожилого соседа я узнал из некролога, что он был членом группы Сопротивления «Самоедская лайка». Сам он ни разу об этом и словечком не обмолвился. На похоронах простенький кассетник играл партизанскую песню. Признаюсь, я не мог сдержать слез.

В Бельгии, как и во всех оккупированных странах, преследовали евреев. Но нигде в Европе, кроме Дании, население так активно не противилось их депортации, как в Бельгии. Я сознательно использую здесь слово «население», потому что общее противодействие функционировало на всех уровнях, от верхнего до низового, от монаха-бенедиктинца до простой домохозяйки. «Функционировало» означает, что вам не нужно искать никаких смелых публичных заявлений или — при всем моем уважении к этому событию — вспоминать Февральскую забастовку[26]. Это были, что называется, «малые дела», тайные и эффективные, проявление житейской изворотливости, как мы это называем в Бельгии.

В своей фундаментальной работе «Гибель. Преследование и истребление нидерландского еврейства в 1940–1945 годы» Я. Прессер полагает, что к началу войны в Нидерландах жили 140 тысяч евреев и, по его подсчетам, немцами были убиты от 90 до 160 тысяч. В Бельгии численность евреев была невелика и составляла менее 10% населения. Общее количество евреев в 1940 году оценивается в 65 тысяч. Большинство из них — недавние беженцы или эмигранты из Германии и Центральной Европы. Свыше половины из них смогли пережить войну. В начале Второй мировой войны в Бельгии проживало менее 50% того числа евреев, что населяли Нидерланды. Столько же их было после войны.

Бельгийские руководящие инстанции редко выказывали стойкость и мужество. Уже перед войной они проявляли признаки антисемитизма. В Антверпене Фламандская судейская конференция уже в 1939 году утвердила новые правила, исключавшие членство в ней еврейских адвокатов. Из раннего периода оккупации (1940 год) известны случаи, когда полиция (в Антверпене, Андерлехте, Льеже) выступала против немцев, которые приставали к евреям на улице или устраивали антисемитские буйства.

Когда немцы стали принуждать бельгийские власти к регистрации еврейской части населения, они натолкнулись на увертки и волокиту. В конце концов, общинам на местах пришлось это сделать. Составление регистрационных списков по сути значило, что положен конец равенству граждан перед законом. Тем самым нацисты доказали то, чего они, собственно, никогда и не скрывали, — свое крайнее презрение к демократическому общественному устройству и стремление его уничтожить. Судебные органы решительно выступили против, хотя и не везде. Порой эта борьба заканчивалась смертельным исходом. Например, декан Брюссельской коллегии адвокатов Луи Браффор отказался предоставить список членов коллегии, так что немцы из-за отсутствия данных не могли изъять оттуда еврейских адвокатов. В коллегии Антверпена это было сделано. Браффора расстреляла «команда смерти» организации «Рекс».

Конечно, мы отнюдь не бóльшие и не меньшие антисемиты, чем другие страны и народы. Как и всюду, в Бельгии евреев выдавали и доносили на них чаще всего в анонимных письмах. Но ни один бельгиец, будь он хоть «гоем», хоть «жидом», не доверяет власти, тем более если та ходит в армейских сапогах. Никто так, как бельгиец, не поднаторел в умении обходить всевозможные правила и увиливать от них. Никто не умеет при этом так гениально импровизировать. И никто меньше, чем немцы, был в состоянии это уразуметь. Не говоря уже о том, что евреи переселились в нашу страну большей частью прямиком из тех уголков Европы, где они на собственной шкуре испытали гнет преследования.

Простые фламандки в цветастых платьях хватали за руку детей, родителей которых внезапно арестовывали посреди улицы. Они отводили этих детей к себе домой и заботились о них всю войну. Наши монастыри, католические сиротские приюты, школы-интернаты, католические каникулярные лагеря и санатории кишели евреями, особенно еврейскими детьми. Аббаты, пасторы и капелланы заботились о том, чтобы в лабиринтах этих католических прибежищ евреи никому не попадались на глаза. Ивонна Невейен, управляющая Национальным фондом по вопросам детства, изыскивает деньги, нанимает сотрудников, арендует дома у крупной национальной организации для размещения спасенных евреев и оплаты их пребывания.

В 1942 году восемь человек, в том числе один католик, один коммунист, один инженер родом из Бессарабии, один нидерландец и один бельгиец (нееврей), основали Comité de défence des Juifs (Комитет защиты евреев). Он входил в состав Фронта независимости, самого крупного отряда Сопротивления. Несмотря на свое французское название, Комитет действовал по всей стране. Существовала также Ассоциация евреев в Бельгии (Vereining van Joden in België), но, будучи учрежденной по распоряжению немецких властей, она выполняла ту же роль что Еврейский совет (Joodsche Raad) в Нидерландах. Там очень многие отказывались с ним сотрудничать и для собственного блага игнорировали его распоряжения. В Бельгии Комитет диктовал филиалам Ассоциации, чтó нужно делать, и это постоянно шло вразрез с требованиями немцев.

Ассоциация предоставила Комитету полную свободу рук; внутри нее было немало людей, работавших на Комитет. Комитет получал от бургомистров и администраторов низшего ранга чистые бланки удостоверений личности, как, например, в моем родном Уккеле, получал тысячи продуктовых карточек от министерства сельского хозяйства и города Антверпена. В Антверпене неевреи организовали маршруты передвижения для евреев, которым было опасно появляться на улице. В Брюсселе у них нашлись добровольные информаторы среди членов рексистской милиции.

Перед войной структура бельгийской администрации была намного менее упорядочена, чем нидерландская, и располагала меньшим банком данных. Немцы с их прусской бюрократической традицией совершенно не были к этому готовы. Они понятия не имели, что делать с этими мириадами уловок. Рассудок немецкого чиновника-управленца был страшно далек от мысли ослушаться начальства. Мы же, бельгийцы, знаем, что это всегда нужно иметь в виду.

Из отчетов СС, Sicherheitspolizei и Министерства иностранных дел следует, что евреи получали значительную помощь от «арийского» населения и часто ускользали от властей благодаря фальшивым удостоверениям. О да, эти арийцы-бельгийцы перед войной часто морщили нос из-за «грязных евреев». Но когда «грязных евреев», как скот, выгоняют из их собственных домов мерзавцы в черном и преследуют их как испуганную дичь, тот же бельгиец думает себе: «Эй, приятель, ты перегибаешь палку!» и идет к дяде пастору в Кемпен за адреском, где можно спрятать евреев, или указывает эсэсовцам на улице ложное направление. «Евреи? Здесь? Сроду их тут не бывало». Власть нужно терпеть, такова жизнь, но помогать ей? Это уж слишком.

В мирное время такая позиция чревата проблемами, в военное она благо. К примеру, в Брюсселе полиция отказывалась хватать без разбору всех евреев. Ей не хотелось задерживать граждан, которые ни в чем не провинились. В Брюсселе администрация пыталась на всю катушку использовать ту малую степень свободы действий, которую немцы вопреки себе вынуждены были ей позволить. Это обстоятельство перечеркивало немецкие планы.

В июле 1942 года первые евреи получили распоряжение прибыть в город Мехелен, в казарму Доссен для обязательного трудоустройства. Это было подозрительно, потому что приказ касался также пожилых, женщин и детей. Из приблизительно 10 тысяч евреев, вызванных приказом, явилось 40%.

Четвертого августа 1942 года из Мехелена отправляется первый эшелон в Освенцим. До немцев доходит, что без облавы евреев не переловить. И они устраивают четыре большие облавы, три в Антверпене и одну в Брюсселе. Во время второй облавы в Антверпене немцы в первый же день замечают, что некоторым полицейским это дело не по душе. Полицейские предупреждают евреев, то есть срывают немецкие мероприятия. Похоже, они делают это в обмен на подарки со стороны евреев. Немцы грозятся отправлять непослушных полицейских в концлагерь Брендонк. На второй день антверпенские полицейские выступают и применяют силу. Немцы угрожают полицейским заключением в Брендонке. Для следующей облавы немцы антверпенских полицейских уже не приглашают. Подсчитано, что после антверпенских облав из центра города исчезли 15 тысяч человек. Никакой заслуживающей внимания реакции не последовало. Военный бургомистр молчал на всех языках.

Все больше и больше евреев скрывалось от преследований. С зимы 1942 года двое из каждых трех, спасшихся от облавы, ускользали через прорехи в сетях СС, а сразу после освобождения в сентябре 1944 года отдельные бельгийские евреи даже подключились к участию в общественной жизни. Для сравнения, в Нидерландах евреи вплоть до июня 1943 года должны были слушаться призывов Еврейского совета и незамедлительно являться на депортацию.

И еще одно. Евреи в Бельгии весьма активно участвовали в вооруженном сопротивлении оккупантам. То есть они не только могли опираться на Комитет и пользоваться типично бельгийской неразберихой из хаоса, католичества, нарушений распорядка и малой, но быстрой помощи населения в виде фразы «ni vu ni connu»[27]. Они сражались против своих палачей, они не давали покорно, как стадо баранов, тащить себя на бойню.

Так, например, из шестнадцатого транспорта с 999 евреями, отправленного в Польшу из мехеленской казармы Доссен, сбежали 177, а из двадцатого — 231 человек из 1631. Перед депортацией из Мехелена заключенные смогли пронести в вагоны отмычки, долота и прочие полезные вещи.

Но прежде чем они сами начали взламывать двери вагона, пришла неожиданная помощь извне. Три парня, двадцати с небольшим лет каждому, атаковали состав под покровом ночи в районе деревни Бортмербек. Из Брюсселя они выехали на велосипедах навстречу поезду. На троих у них были один револьвер, четверо плоскогубцев, фонарь «летучая мышь» и рулон красной бумаги. Им удалось освободить пятнадцать евреев. Потом поезд проехал несколько километров, и еще десяток человек сумели выбраться из него собственными силами. Троих молодцов звали Робер Местрио, Жан Франклемон и Жорж Лившиц. Позже немцы арестовали Лившица и расстреляли. Акция в Бортмербеке была единственным во всей Европе нападением на еврейский транспорт.

Мне выпала удача повстречаться с престарелым Робером Местрио. Жизнерадостный, крепкий старик, он все спрашивал меня, почему это люди без конца интересуются каким-то одним коротким моментом его биографии. В своей жизни я еще много чего успел сделать, говорил он усмехаясь. У железной дороги вблизи Бортмербека стоит памятник с такой надписью: «Друг-прохожий, окажи почтение этим героическим рукам. Они спасли тех, кого силы зла посылали в ад».

Освобождение сопровождается взрывом эмоций, ликованием, яростью. Оно также сопровождается чисткой. В Бельгии вместо термина «чистка» используется в самом общем смысле слово «репрессии». В нашей политике это остается темой для дискуссий. Обсуждается вопрос об амнистии для коллаборационистов. В 1997 году христианский демократ Сёйкербёйк представил во Фламандский парламент законопроект о небольшой компенсации жертвам войны и репрессий. Чтобы обеспечить большинство в соответствующей комиссии, потребовались бы голоса партии Фламандский блок. Я дискутировал с Сёйкербёйком по поводу его законопроекта. Нельзя ставить на одну доску людей, пострадавших во время оккупации, с теми, кто вел себя неправильно и понес за это наказание, говорил я ему тогда. Сёйкербёйк был не в состоянии это понять. А вместе с ним не в состоянии это понять и многие фламандисты.

Для меня загадка, почему они не в состоянии это понять. Впрочем, фламандский парламент вообще некомпетентен решать этот вопрос.

Чистку осуществляли в первую очередь военно-полевые суды. Примерно шестеро из каждой тысячи человек были осуждены, то есть семеро из тысячи во Фландрии и пятеро из тысячи в Валлонии. Новейшие исследования показали, что 62% обвинительных приговоров были вынесены на нидерландском и 38% на французском; эти цифры незначительно расходятся с данными о соотношении государственных языков согласно переписи населения 1947 года.

Во Фландрии большинство случаев коллаборационизма были мелкими, сравнительно много людей были осуждены за участие в той или иной пронемецкой организации. Это называют у нас политическим или культурным коллаборационизмом. В Валлонии и вообще во франкоязычной части Бельгии сотрудничество с оккупантами каралось строже, чем во Фландрии; здесь было вынесено и приведено в исполнение больше смертных приговоров. В Бельгии к тюремному заключению было приговорено больше людей, чем в Нидерландах или Франции, однако меньше, чем, например, в Норвегии.

Среди фламандских националистов до сих пор идут разговоры о том, что наказания были слишком суровыми. Бельгия близка к среднеевропейскому показателю, так что в этом смысле они не правы. Но, к примеру, Август Бормс был настолько болен, что его перед расстрелом привязали к стулу. Я вовсе не разделяю красивое восхищение ряда фламандцев этой фигурой, напротив, я уже писал в этой главе о его политическом кретинизме, о его тщеславной фразеологии и особенно о его пресмыкательстве. Но понятная в данном случае расплата отнюдь не попала в цель, а обернулась вопиющей бесчеловечностью.

Я не говорю здесь о крайностях, наверняка случавшихся при освобождении. Крайности ни в коем случае не следует оправдывать, хотя нетрудно понять возмущение народа после многих лет жестокой оккупации. Кроме того, только что вернувшемуся из лондонской эмиграции правительству стоило величайшего труда заставить людей признать свою власть. Народные репрессии ничто по сравнению с бесчинствами оккупантов. Разве не демонстрировали немцы и их бельгийские прихвостни самым безжалостным образом четыре года подряд, как можно безнаказанно грабить людей и как мало стоит человеческая жизнь? На мой взгляд, критика со стороны фламандцев по большей части продиктована стремлением вызвать к себе жалость, что плохо согласуется с фактами. Впрочем, это не значит, что чистка сама по себе не нуждается в критической оценке.

Во-первых, крупные фигуры экономического и финансового коллаборационизма вообще не привлекались к ответственности; объяснялось это тем, что они были необходимы для восстановления страны. Сурово наказывать малых сих и отпускать на волю крупных преступников — позиция, недостойная цивилизованной юстиции.

Во-вторых, имеются данные, что с самого начала от ответственности пытались уберечь фламандский национализм. Фламандские националисты из ФНС использовали оккупацию, чтобы угнездиться во многих руководящих органах. Они безоговорочно приняли национал-социалистскую риторику. После войны новые власти, которые перед войной рассматривали ФНС как жестокого конкурента, теперь увидели шанс отобрать у соперников их гражданские и политические права на всю жизнь. Это было по душе в первую очередь пробельгийским католикам. С другой стороны, нельзя было исключить, что некоторые социалисты и либералы предпримут попытку воспользоваться чисткой и лишить избирательных прав часть католиков. Так разборки с коллаборационистами стали предметом мелочной партийной политики, хотя первоначально их смысл был совсем не в этом.

В-третьих, массы произвольно интернированных оказались в особенно бесправном положении, потому что бельгийская юстиция, прежде всего военно-полевые суды, оказалась выбитой из колеи десятками тысяч случаев и внутри нее воцарился хаос.

В-четвертых, в первые месяцы после освобождения планка наказаний стояла неумолимо высоко, но затем она начала снижаться. За сопоставимые провинности в начальный период выносили смертный приговор, а несколькими месяцами позже давали пожизненное заключение. Следствием суровых приговоров начального периода было то, что с 1946 года осужденных зачастую амнистировали или реабилитировали и досрочно выпускали на свободу.

В-пятых, мера наказания сильно различалась от суда к суду. Язык тут ни при чем. К примеру, различия между фламандскими судами бросаются в глаза и связаны с плохой или, скажем так, совершенно отсутствующей координацией. Это болезнь, которой бельгийская юстиция страдает до сих пор. Например, в деле о наркотиках один прокурор требует проявить терпимость, а другой настаивает на суровом наказании. В тот период и в отношении тех фактов, которые вызывали бурю эмоций, слишком важную роль в правоприменении играл прецедент.

В-шестых, некоторые из репрессированных коллаборационистов были после войны удивительно быстро реабилитированы и не одно десятилетие занимали ведущие посты в экономике и политике. А мелкие сошки, получившие по полной программе, конечно, оказались изворотливы. Так, по приказу немцев и по собственному желанию Виктор Леманс был генеральным секретарем в Министерстве экономики. Там он действовал не только в пользу немцев, но прежде всего в интересах финансов и экономики Бельгии. После освобождения он попал в тюрьму, но уже в 1949 году стал сенатором от христианских демократов. Католическая партия СВП ловко заняла территорию, которую был вынужден очистить ФНС. В 1965 году Леманс, несмотря на протесты ветеранских организаций Сопротивления, стал председателем Европейского парламента, а незадолго до смерти возглавлял банк «Сосьете женераль». Это лишь один из широко известных и даже скандальных примеров, но отнюдь не единственный.

В толковом словаре Ван Дале читаем: «Амнистия — общее освобождение от наказания, особенно за политические преступления». Синоним — всеобщее прощение. «Прощение» тот же неоценимый словарь толкует как «освобождение от правовых последствий преступления». В этом смысле я считаю амнистию вполне уместной, если не распространять ее на тяжкие преступления. Но во Фландрии амнистию часто понимают как реабилитацию, то есть восстановление доброго имени. Это справедливо только в случае судебных ошибок. Но здесь об этом обычно речи не идет, а следовательно, доброе имя не может быть восстановлено. Ни в одной стране коллаборационизм, даже допущенный по наивности, не прощается. Данное бесчестье, породила ли его политическая глупость либо сознательная человеческая низость, никакими способами нельзя реабилитировать, то есть вернуть утраченную честь. Это было бы форменным предательством по отношению к чувствам и, главное, страданиям подавляющего большинства фламандцев во время войны.

Когда Леопольд III скончался, он уже 32 года не был королем. Его сын Бодуэн занял трон в 1951 году и восседал на нем более сорока лет, управляя страной — тактично, сдержанно и благодушно, пользуясь любовью преобладающей части своих подданных. Леопольд III надолго пережил время своего правления, и причиной тому была так называемая «королевская проблема», которая будоражила Бельгию с 1945 по 1951 год и привела ее на грань гражданской войны.

В 1940 году конституционный монарх Леопольд III поссорился со своим правительством. Он остался в оккупированной Бельгии, правительство же переехало в Лондон. Леопольд заявил, что хочет разделить судьбу своих солдат. Он вернулся в свой Лакенский дворец как военнопленный вермахта, отказавшись следовать за своими министрами, которых он презирал до глубины души. Все это происходило в обстановке смятения, когда полтора миллиона бельгийцев бежали во Францию, где они своими собственными глазами могли наблюдать постыдный разгром прославленной французской армии и Французской Республики. Правительство, которое еще не пришло в себя в безопасном Лондоне и совсем растерялось от поражения Франции, уведомило Леопольда, что оно готово подать в отставку, как только начнутся переговоры с немцами о заключении мира. Леопольд от этой идеи отмахнулся. Исторические исследования показали, что Леопольд был полностью в курсе попыток высших кругов Бельгии включить страну в «новый порядок», разделял подобный ход мыслей и даже сам пробовал проводить внешнюю политику. В 1945 году это еще не было известно.

Но очень хорошо было известно другое. В годы оккупации Леопольд ни малейшим образом не разделял судьбу бельгийских военнопленных. Веселый вдовец Леопольд второй раз женился — на Лилиане Балс, дочери губернатора Западной Фландрии. Церковное бракосочетание предшествовало гражданскому, что строго запрещено согласно статье 16 (по старой нумерации) Конституции Бельгии. Дело не терпело отлагательства: Лилиана была беременна. Все это происходило с благословения кардинала Ван Руя. По мнению его высокопреосвященства, католики никогда не считали себя связанными некоторыми положениями Конституции. Связаны или не связаны, но тысячи простых людей восприняли королевский брак как предательство. Простой военнопленный мог только вздыхать о будущей жене. Но жениться… увы.

Кроме того, Леопольд встречался с Гитлером в Берхтесгадене. Он интересовался, может ли Гитлер гарантировать независимость Бельгии. Он просил об освобождении бельгийских военнопленных и об улучшении их содержания. Даже этот контакт не мог быть политически оправданным.

Андре де Старк, служивший во время войны секретарем правительства Бельгии в изгнании, а после освобождения — секретарем принца-регента Шарля, доверенное лицо Черчилля, писал о Леопольде III: «Он сумел сделать Черчилля своим врагом, не сумев сделать Гитлера другом».

В 1945 году Леопольд был не в состоянии вернуть себе управление страной, так как немцы еще в июне 1944 года переправили его с семьей в окрестности Дрездена. Только в мае 1945 года американцы освободили его из плена в австрийском местечке Штробль. Тем временем Бельгия нуждалась в главе государства, и 21 сентября 1944 года брат короля принц Шарль принес присягу в качестве принца-регента. Шарль, нонконформист, натура творческая и беспорядочная, исполнял свои обязанности интеллигентно и добросовестно. Можно сказать, что он оказал бельгийской монархии большую услугу, помогая ей преодолеть сложный послевоенный период, когда республиканские тенденции были особенно сильны. Позже это не помешало консервативным кругам (конечно, и коллаборационистам тоже) изобразить его беспутным мотом, который с бесчувственным и жестоким равнодушием подписывал смертные приговоры ни в чем не повинным фламандским идеалистам. И напрасно. Шарль исполнял свой долг добросовестно, во всяком случае, он проявил больше понимания и уважения ко всем демократическим установлениям, чем его брат Леопольд. Его окружали замечательные помощники, и он прислушивался к их советам. Подписывать смертные приговоры было неизбежной необходимостью на этом переломе времени. Историки сходятся во мнении, что если Шарль и не спас монархию в Бельгии, то во всяком случае оказал ей большую услугу. Леопольд отплатил ему за все холодной, даже низкой неблагодарностью.

На смену лондонскому правительству пришла национальная коалиция католиков, социалистов, либералов и коммунистов, которую возглавил Ахилл ван Акер, хищный и энергичный социалист из Брюгге. Он говорил исключительно на западнофламандском диалекте и на шепелявом французском; его популярным прозвищем было Ахилл-Антрацит, потому что при его правлении за удивительно короткое время была восстановлена добыча каменного угля. На слуху у всех была его любимая поговорка: «Сначала действую, потом думаю». Он многое сделал для молниеносного возрождения страны и создания системы социального обеспечения населения, которая действует до сих пор, — и он был против того, чтобы Леопольд просто так взял и вернулся. Из придворного окружения следовало удалить всех, кто был чересчур близок с немцами, а сам Леопольд должен был выразить почтение союзникам и заявить, что он сторонник парламентской демократии. Леопольд ответил отказом.

Мы можем только гадать почему. Он хотел вернуться лишь после народного волеизъявления. Тем самым все точки над i были расставлены.

С возникновением «королевской проблемы» Леопольд стал символом глубокого раскола страны. На его стороне выступили католики и Фландрия, против него — социалисты, опасные коммунисты и Валлония. Для его противников он был «королем коллаборационистов», для его сторонников — плотиной на пути большевистского дьявола, угрожавшего с востока, непогрешимым христианским рыцарем.

Леопольд III хотел референдум и получил его. В нашей конституции нет ни слова ни о каком народном волеизъявлении, обычно мнение нации становится известным исключительно через парламент, но совещательный опрос населения допускается. 12 марта 1950 года 57,68% людей проголосовали за возращение Леопольда, 42,32% были против. Приличное большинство, но в Бельгии и с этим все обстоит иначе. Во Фландрии 72% сказали «да», в Валлонии 58% — «нет», а в Брюсселе 52% — «нет». Из провинций страны только две проголосовали против Леопольда — валлонский промышленный Льеж и Эно, в Брабанте соотношение голосов составило 59 к 50. Все фламандские провинции, а также валлонские Намюр и Люксембург отдали большинство голосов за Леопольда.

Итак, король мог вернуться, но было неясно, вся ли страна захочет его признать. Остался ли он королем всех бельгийцев? В дни «королевской проблемы» в Льеже велись серьезные переговоры о возможном отделении Валлонии, непрерывно шли митинги и дискуссии. Льежский профсоюзный лидер Андре Ренар, который спустя десятилетие возглавит крупную забастовку 1960–1961 годов, говорил перед десятками тысяч собравшихся о своей мечте — социалистической и демократической Валлонии. То, что Ренар не был одиночкой-горлопаном, каким его изображали противники, доказала серия забастовок, состоявшаяся сразу после референдума. Так, 24 марта прекратили работу четверть миллиона валлонских рабочих, служащих и чиновников. И это происходило не только в Валлонии. В промышленных городах Фландрии, таких как Гент, Антверпен или Аалст, против Леопольда голосовало существенное меньшинство, но в течение марта в разных городах Фландрии прошло несколько стачек. Возникло противостояние между Фландрией и Валлонией, между организованным рабочим классом и остальной частью населения, между клерикалами и антиклерикалами, а либералы, как буржуазные, так и секуляристски настроенные, постепенно объединялись на социалистической платформе. Если бы все эти противоречия сфокусировались в одной точке, то Бельгию ожидал бы взрыв.

Со стороны казалось, что социалисты проводят политику стачек и уличных беспорядков. Но на деле они, и в первую очередь их велеречивый возбудитель масс, народный трибун Поль-Анри Спаак, до мозолей на языке договаривались о новых компромиссах. В католической партии СВП ультраклерикальное крыло хотело вопреки «красной орде» вернуть короля без всяких предварительных условий, ведь таких, как они, большинство, в чем же проблема? Но среди верхушки той же СВП водили хоровод и другие, призывавшие к умеренности и мобилизовавшие всю свою изобретательность для выработки новых путей выхода из тупика.

Сначала Леопольд не хотел быть королем одной, католической партии. Но мало-помалу его политическая линия теряла сторонников. Фламандцы, в том числе католики, перестали считать его королем, и он сохранил поддержку лишь самой непримиримой консервативной части католической партии, став королем только одной группы внутри этой партии. В 1950 году либералы в общих чертах сошлись с социалистами, хотя они и не питали слабости к уличным войнам.

На выборах 4 июня 1950 года католическая партия в первый и последний раз после войны завоевала абсолютное большинство в нижней палате парламента и в сенате. Было образовано однопартийное правительство, которое, учитывая его политический вес, делало нечто вполне понятное, хотя и крайне необычное для бельгийской политики: гнуло свою линию, совершенно не считаясь с оппозицией. Король сообщил, что ему уже не претит быть в глазах общества королем одной партии и что он хотел бы вернуться, пока у власти находится чисто католическое правительство. Регентство принца Шарля было упразднено, и Леопольд III возвратился в Бельгию.

Пять тысяч солдат и жандармов выстроились вдоль дороги из аэропорта Эвер под Брюсселем, где приземлился Леопольд, до его Лакенского дворца в Брюсселе. Сегодня мы уже настолько привыкли к этой бессмысленной, а потому смешной демонстрации власти скоплением надутых, вооруженных до зубов дебилов, называющих себя агентами безопасности, что нас не коробит зрелище пяти тысяч человек в военной форме на коротком отрезке пути. В 1950 году это была неадекватная манипуляция властью.

Не прошло и недели после этого, как в Льеже началась всеобщая забастовка. В течение нескольких дней она распространилась на всю Валлонию, затем перекинулась в Гент, Антверпен, Брюссель, Вилфорде, Остенде, Мехелен… В местечке Грас-Бер-лер близ Гента жандармы застрелили троих рабочих. Хоронить их вышли более ста тысяч человек со всей страны. Другая часть бельгийцев выразила свое почтение королю грандиозным приношением цветов. Ступени дворца в Лакене были доверху завалены увядающими букетами.

Начиная с 31 июля забастовщики стали стягиваться к Брюсселю. Под руководством объединения социалистических профсоюзов АБВВ антилеопольдовская Бельгия организовала марш на Брюссель. Правительство отозвало из оккупированной Германии часть армейских подразделений.

Последующие дни приносили все большую и большую сумятицу. От заката солнца 30 июля до восхода солнца 1 августа кабинет министров проводит несколько совещаний, а Леопольд встречается со множеством политиков, которые ранее не были друг с другом знакомы. В результате их переговоров Леопольд со скрежетом зубовным склоняется к отставке. Его сын Бодуэн должен немедленно принести присягу, хотя официально он может занять трон только в 1951 году, по достижении совершеннолетия.

Леопольд избавляется от «королевской проблемы» как совершенно негибкая, крайне авторитарная личность, как человек, потерявший контакт с политической реальностью. Он достиг того, чего добивался, — референдума. Он вторично достиг того, чего добивался, — возвращения в Бельгию без каких-либо условий. Но он хочет идти дальше. Пока массы забастовщиков движутся на Брюссель, пока социалисты с католиками выкладывают на стол переговоров компромиссные предложения, он пытается вопреки мнению своих католических министров (кроме одного) сформировать новое правительство, состоящее из ультралеопольдистов, с авторитарной программой. И только потерпев неудачу, он уступает. Все его поведение больше похоже на манеру абсолютного, а не конституционного монарха.

Леопольд, а вместе с ним твердое ядро католической партии погрешили против фундаментальнейшего правила бельгийской политики — долевого участия. В «королевской проблеме» католики видели средство заранее или как можно дольше удержать другие слои народа от проникновения во власть и по возможности навязать свои собственные решения другим людям. Социалисты и либералы боялись, что их полностью отстранят от принятия решений, и сделали все от себя зависящее, чтобы этому помешать. Результат получился чрезвычайно бельгийским: был достигнут компромисс между католиками, социалистами и либералами.

Одиннадцатого августа 1950 года наследный принц Бодуэн присягает на Конституции, выступая преемником своего отца. Он приносит присягу на совместном заседании обеих палат парламента. Прежде чем Бодуэн произносит слова присяги, председатель Коммунистической партии Бельгии, депутат парламента Жюльен Лаó в мертвой тишине выкрикивает: «Да здравствует республика!»

Восемнадцатого августа 1950 года Лао был застрелен неизвестным в дверях своей квартиры в льежском рабочем предместье Серен. Правоохранители так и не нашли убийцу.

Через 35 лет после этих событий преступление было раскрыто историками Ван Дорсларом и Ферхойеном. В своем солидно документированном исследовании они вскрывают возмутительное сотрудничество между верхушкой католической церкви, заправилами финансов и экономики, бельгийским разведывательным управлением и контрразведкой. Эти верхи сумели воспользоваться широким пролеопольдистским движением в стране, возникшим, в свою очередь, из правого и крайне правого крыла Сопротивления. Лидеры этого крыла имели тесные связи с ближайшими советниками Леопольда III. Убийц Лао «крышевали» на самом верху, так высоко, что суд никак не мог, вернее, не хотел их найти. В исследовании неоднократно приводятся ссылки на конкретные данные. Что ж, такова Бельгия.

Оба историка разоблачили фанатичную антикоммунистическую подоплеку убийства, но при этом договорились со своими информаторами не выдавать имен преступников.

Все политики, так или иначе втянутые в «королевскую проблему», молчали до конца своей жизни. Бельгийский закон об архивах самый ретроградный в мире. Материалы остаются засекреченными в течение ста лет, и эта ситуация еще не скоро изменится.