Как и Нидерланды, Бельгия — королевство. Как и Нидерланды, Бельгия — конституционная монархия. Власть короля ограничена Конституцией. Как и нидерландская, бельгийская система чрезвычайно стабильна. Нам не нужно было, как Франции, переваривать пять республик или Вторую империю, и уж конечно, нам, как Германии, нашему большому восточному соседу, не пришлось переваривать десятки мелких княжеств, разные королевства, империю, шаткую республику и Третий рейх. Начиная с нашего первого короля наша монархическая династия называется Саксен-Кобург-Готской, по названию двух чистеньких, живописных немецких городков, где этот род когда-то правил. Княжество Кобург было размером с овчинку, но его люди показали себя прожженными свадебными комбинаторами. Супруг королевы Виктории был из дома Саксен-Кобург. Другой из Саксен-Кобургов женился на дочери старинного португальского королевского рода Браганса. Он и его потомки были королями Португалии в 1837–1910 годах. Кобурги завладели также Болгарией. Ее последний царь, Симеон Борисов Саксен-Кобург-Готский после падения коммунизма еще послужил своей стране в качестве премьер-министра.

Кобурги не просто так воссели на бельгийском троне. В 1830 году на него было четыре претендента. Вначале великие державы Англия, Пруссия, Австрия и Россия желали, чтобы мятежные южные провинции возглавил сын принца Вильгельма Оранского Фридрих; эту идею поддержала часть бунтарской бельгийской буржуазии. Но после того как нидерландский генерал Шассе подверг Антверпен жестокому обстрелу, настроение переменилось. 24 ноября 1830 года Национальный конгресс объявил, что княжеский дом Нассау навечно лишается трона.

Значительная часть бельгийской элиты была настроена профранцузски. Франция разожгла революцию и помогала ее продвижению в других странах. Большинство Конгресса видело королем Людовика Орлеанского, герцога Немурского, второго сына новоиспеченного французского короля Луи-Филиппа. Но это было невозможно. Великие державы согласны были допустить независимость Бельгии, но не ее аннексию Францией. Еще свежи были в памяти картины наполеоновской экспансии. Англия объявила вето. Луи-Филипп вежливо доложил, что праздника не будет.

В графстве Суррей жил Леопольд Саксен-Кобург-Готский, германский принц, овдовевший зять английского короля, дядя королевы Виктории. Он натурализовался в качестве британского подданного, свободно говорил на немецком, французском и английском, но ни слова не знал на нидерландском. Но это было меньше, чем деталь. Это было ничто.

Леопольд пользовался доверием Лондона, а значит, должен был стать королем нового государства. Но сначала он должен был жениться на дочери французского короля Луизе Марии. Чистая формальность. Конгресс одобрил весь план, великие державы были удовлетворены, Леопольд воссел на бельгийский трон. До этого он уже отказался от греческого престола.

Кобурги по-прежнему занимают этот трон, хотя и не происходят больше по прямой линии от нашего первого короля. Возможно, когда-нибудь на трон сядет женщина, потому что исключительно мужская линия наследования отменена через 160 лет после объявления независимости.

Сын Леопольда I Леопольд II не оставил наследников по мужской линии. После него пришел Альберт I, сын его умершего брата. Альберт I картинно-эффектно окончил свой жизненный путь. Он был страстным любителем скалолазания. 17 февраля 1934 года он сорвался со скалы в Марш-ле-Дам под Намюром. Его гибель погрузила страну в глубокий траур. Любимый народом и вызывающий восхищение во всем мире король-рыцарь, герой Первой мировой войны, ушел навсегда. Улица, соседняя с моей, так и называется — Rue de la Roche Fatale — улица Роковой скалы.

Преемником Альберта I стал его сын — Леопольд III. Он покинул трон 16 июля 1951 года после возникновения «королевской проблемы», которая привела страну на грань гражданской войны. Королем стал юный Бодуэн I. Он скончался 31 июля 1993 года, и его кончина погрузила страну в глубокий траур. Бодуэн правил 43 года — больше времени, чем любой другой монарх тех лет. Le roi triste, «грустный король», как его называли, многое испытал на своем веку. Ему было пять лет, когда его мать погибла в автокатастрофе; годом позже разразилась война. Отец его был очень спорной фигурой, а когда Бодуэн женился на испанской дворянке Фабиоле де Мора-и-Арагон, выяснилось, что у них не может быть детей. Король, правитель, «отец отечества», не избежал недуга, знакомого самым обыкновенным его подданным.

На смену Бодуэну пришел его брат Альберт. 9 августа 1993 года Альберт II принес присягу на Конституции, незадолго до того определившей новый, федеральный статус королевства.

Со смертью короля Бодуэна стало предельно ясно, что все в общем и целом хорошо информированные круги страны сильно недооценивали привязанность бельгийского народа к королевскому двору. На второй день после его кончины я стоял на площади перед дворцом, изумляясь бесконечному потоку людей с цветами в руках. Они приехали в Брюссель со всех концов страны. В королевском парке Варанде я слышал наречия и акценты, которыми богата Бельгия, а таковых совсем не мало.

В течение целой недели выражение благодарной скорби непрерывно нарастало. Поклониться гробу своего монарха пришло несколько сотен тысяч бельгийцев. Перед дворцом в прохладе летней ночи, мирно ожидая утренней зари, сидел и стар и млад. «В семь снова откроют ворота, и мы тогда сможем войти», — говорили две девочки из Лизеле — местечка, затерявшегося между Мехеленом и бухтой Шельды. Они уже провели здесь около шести часов.

В те дни из уст самых простых людей можно было услышать: «Он был нам как отец. Он объединял страну. Он был хороший человек».

Pater patriae — «Отец отечества» — с тех пор как я переводил эти слова Саллюстия в школе, я их больше не слышал. Бодуэна не просто любили. Для бельгийского народа он был лидером, или, как сказал кардинал во время заупокойной мессы, пастырем.

А по прошествии этой недели?

Подобного рода чувства естественным образом схлынули, но удрученность и восхищение бельгийского народа не были притворными. В этот раз можно было говорить о едином бельгийском народе. Бодуэн был яркой фигурой, настоящим королем, отцом для своих подданных, но при этом он был со всеми рядом. Он был такой же человек, как все.

В Бельгии строго соблюдается принцип, согласно которому «корону не обнажают». На моих глазах один из председателей нижней палаты в течение нескольких секунд буквально рассвирепел, когда один из уважаемых членов палаты спросил его, чтó именно мог сказать король по поводу другого уважаемого члена палаты. Председатель грубо лишил его слова. Это было много лет назад. Во время политического кризиса, который с 2007 года никак не успокаивается, корона несколько раз «обнажалась». В 2010 году один молодой неопытный председатель партии сболтнул лишнего во время популярной телепередачи. Говоря словами Элсхота, Земля от этого не съехала со своей орбиты. Реакция была слишком вялой. Ибо на нашу систему политических переговоров никак не влияет отдельно взятая конфиденциальная беседа с королем (colloque singulier).

Дворец функционирует как «черный ящик». Информация поступает внутрь, там ею обмениваются, но наружу не выходит ничего слышимого или видимого. Любому, кто в ходе colloque singulier выдаст какой-либо секрет, на сто процентов гарантируется, что никакой утечки информации не последует. Идеи или предложения могут выдвигаться, рассматриваться или уточняться, а тайные намерения — раскрываться и освещаться на основе полного доверия. Злоупотребление исключено. Разве это не восхитительный парадокс? В то время когда СМИ кишат утечками информации и бестактностью и стремятся ко все большей открытости, тайна монарха становится все важнее.

Король никогда не может себе позволить, даже невзначай, предпочесть одного человека другому. Никто не может показать это публично. Тот, кого король навестит, должен сам делать выводы. Король — верховный арбитр, а арбитрам по определению положено судить все стороны на игровом поле строго одинаково. Но и эта часть функций короля не выдерживает кризиса бельгийских институтов. Некоторых председателей партий король просто не приглашает. То есть он не знает их позиций. Здесь иное. В конечном счете дворцу всегда удавалось использовать роль новых политических течений в деликатном взаимообмене между неизбираемым главой государства и демократическими представителями суверенного народа. Самый известный исторический пример — социал-демократия. Но на сей раз очень похоже, что наш монарх не имеет ни малейшего представления о том, как ему обращаться с этой сильнейшей политической формацией страны. Признаем, что это партия республиканская и сепаратистская. Но когда-то и социалисты были республиканцами. Теперь они защищают монархию, во всяком случае со стороны франкофонов. Арбитр, который не знает, как относиться к самому сильному игроку на поле, должен уйти с поля. Монархия становится врагом сама себе.

Или это принципиальная позиция двора? Со времен основания Бельгии советники короля (всегда рекрутировавшиеся из господ) играли за кулисами решающую роль — во зло или во благо, но так было заведено.. Разве не помогал Жюль ван Прат Леопольду I словом и делом, когда напряжение между первым королем Бельгии и его министрами достигло критической точки? А если бы Леопольд II меньше слушался графа Капелле, он бы наверняка совершил меньше политических промахов.

С 1983 года шефом кабинета, теперь уже двух королей, является Жак ван Эйперселе дe Стрихау[57]. Журналисты называют его ван Эйп, «Spirou» (фр. Белка) и «вице-король». Он из благородных, католик, франкофон, но хорошо говорит на нидерландском и в своем похожем на подсолнух черепе прячет самый крупный в стране политический опыт. Но этот стреляный воробей, этот великий государственный муж входит в ступор и забывает хорошие манеры, когда оказывается лицом к лицу с фламандским республиканцем, которого выдвинул сам король. Бывает, что он пытается направить короля на путь, который сам для него наметил.

Позиция королевского двора подчеркнуто старомодно-католическая. Королевские советники слишком много занимаются дипломатией, а в этой прослойке людей редко найдешь человека, который бы воспринимал неприкрытую правду. До недавнего времени бытовало неписаное правило, что политики не смеют возражать королю даже во время colloque singulier. Теперь молодые председатели партий выкладывают монарху без обиняков всё, что у них за душой. А советники при этом теряют дар речи.

Неспособность понимать эволюцию страны, которой правишь, тревожит. Не представляю, как будет функционировать Бельгия без этого главы государства, невозмутимого, как гипсовая скульптура. Кто должен стоять над партиями? Католик-валлон? Вольнодумный фламандец? Ведь даже верхушку Палаты представителей и Сената невозможно удержать от взаимных политических разборок. Анахронизм престолонаследия будет благом для стабильности страны, до тех пор пока остается в силе принцип внепартийности. В наши дни этот принцип беззастенчиво нарушается. Может статься, так было и раньше. Но никто не кричал «караул!» Однако сегодня шила в мешке не утаить.

Один раз Бодуэн открыл вопреки воле нации, о чем он думает. Он на два дня отрекся от престола, но затем, измученный уговорами, вернулся на трон. Так ему удалось избежать подписи под парламентским законопроектом о либерализации абортов.

Каждому были понятны муки совести Бодуэна Благочестивого, но рулить большинством подданных само по себе тяжело, а кроме того, король — это символ, а у символов не бывает своего мнения. Если оно у тебя есть, отлично, но тогда ты становишься обыкновенным человеком и сходишь со сцены, потому что перестал быть символом. Однако Бодуэн оставался символом, а его вдова Фабиола тоже по-прежнему символ. Она страстно привержена харизматическому движению — довольно экзальтированной форме католицизма. Или тут сказалось влияние испанского католицизма, самого мрачного и самого жестокого в истории? Об эпизоде с абортами ходит крылатая фраза: это был последний апперкот герцога Альбы в Нидерландах.

Так же как его брат и предшественник Бодуэн, Альберт II осуществляет государственные визиты, разрезает ленточки, мило общается с детьми, рабочими, ветеранами войны, стариками и жертвами ураганов и наводнений. Бодуэн был серьезным, озабоченным, воспитанным человеком. Его брат больше похож на среднестатистического бельгийца. Бодуэна трудно было представить себе за стойкой соседней пивнушки. Альберта можно. После пары кружек он, может статься, даже не будет спешить обратно в дворец.

Рождественские обращения к народу по радио и телевидению Бодуэн и Альберт начинали с одинаковых слов: «Дорогие соотечественники», неизменно превращавшихся в «Э-э, дорогие соотечественники». Пародии на него на вечеринках и в комиксах бьют без промаха. Никто из бельгийцев особо не озабочен тем, как потешаются над королевским двором. Ни в одном из национальных языков страны не найдешь слов «осквернение короны». Впрочем, Бодуэн в последние годы своей жизни создал для себя образ строго общественный, социально ангажированный и ярко антирасистский, Альберт от этого образа не отступает, но ведет себя более сдержанно.

Согласно Конституции назначение и увольнение министров осуществляется королем. В действительности кабинеты заранее составляются и распускаются председателями партий. Как и в Нидерландах, правительства коалиционные. Классика политики учит, что за ними должно стоять парламентское большинство, но Нидерланды в 2010 году по примеру Дании показали, что даже это теперь совсем не обязательно. Прежде я считал, что Бельгия — чемпион по виртуозным политическим пируэтам, что только Бельгия возвела абсурд в конституционный принцип и что только в Бельгии возможно невозможное в других странах. Теперь я пересмотрел свое мнение.

Федеральный парламент состоит из Палаты представителей и Сената. С 1992 года, даты проведения государственной реформы, в парламенте 150 членов Палаты и 71 сенатор. Раньше их было много больше. Членов Палаты выбирают прямым голосованием. Система выборов пропорциональная. Порог выборности составляет 5%, кроме Брюсселя и его округи, где существует пресловутая «проблема БХВ». То есть избирательное право для бельгийских граждан неодинаково. Я уже указывал на это в главе о языковой границе.

Всеобщее право избирать и быть избранным гражданин получает по достижении восемнадцати лет. Выборы в Палату и Сенат проводятся каждые четыре года, но после войны лишь немногие правительства отсидели свой срок до конца.

В Бельгии, между прочим, существует обязанность голосовать. Это весьма необычно, уже полным ходом идет дискуссия об отмене такой обязанности. Я против отмены. Во-первых, во всех странах, где есть только право на голосование, им пользуются прежде всего богатые и наиболее образованные граждане. Как отмечает Джон Кеннет Гэлбрейт в работе «Культура удовлетворенности»:

«Результатом этого становится государственное управление, которое не соответствует действительности или общественным потребностям, а отвечает мнению удовлетворенных, составляющих большинство тех, кто идет к избирательным урнам».

Во-вторых, только посредством обязательного голосования регулярно выявляется недовольство граждан. Иногда оно вопиет к небесам, но по мне это лучше, чем одеколонить его усыпительными фразами о свободе и ответственности. В-третьих, где право, там и обязанность.

Формирование Сената — это деликатное упражнение по обеспечению равновесия между севером и югом страны. 40 сенаторов выбираются прямым голосованием, из них 25 — с нидерландскоязычной и 15 — с франкоязычной стороны. После этого 10 человек келейно выдвигаются Фламандским парламентом и советом французской общины, и один — советом немецкоязычной общины. После этого 35 пять фламандских сенатора сообща назначают еще шестерых, а 25 франкоязычных — еще четверых. Теперь подсчитаем: 41 нидерландскоязычный сенатор, 29 франкоязычных и один немецкоязычный.

Сенат разруливает конфликты интересов между провинциями. Он же является так называемой палатой обратной связи (reflectiekamer). 15 или более сенаторов могут потребовать от Палаты представителей основательнее продумывать законопроекты или предложения. К счастью, больше не существует обременительной процедуры, которая обязывала, чтобы предложения или проекты подавались на голосование дважды, обсуждались постатейно и получали одобрение в Палате и в Сенате с идентичным вплоть до запятой результатом. Палата и Сенат равно компетентны в вопросах изменения Конституции или одобрения международных соглашений.

В Бельгии женщины удивительно поздно обрели право голоса — в 1948 году, на много лет позже, чем в Финляндии или Нидерландах, Великобритании или Германии, Чехословакии или Турции. Уже в 1920 году, когда началась подгонка Конституции к нуждам эпохи, зазвучали требования об избирательном праве для женщин. И его бы ввели, если бы не активное противостояние клерикалов и антиклерикалов.

Это привело к двойному парадоксу. В 1920 году католики были сторонниками избирательного права для женщин. Его противниками были социалисты и либералы. Одним махом они отбросили свои высокие принципы свободы и раскрепощения. Они исходили из убеждения, что если женщины пойдут голосовать, то священники с помощью сотен тысяч женщин чудесным образом умножат свои голоса. Шеф бельгийской Партии профсоюзов считал, что женщин не интересуют общественные проблемы и вообще им недостает развития. С другой стороны, слышались выборочные выступления католиков в защиту женского избирательного права, продиктованные эгоистическими интересами. Католики приветствовали Просвещение не просто как некое чудо. Посредством женского избирательного права они надеялись снова и навсегда заполучить абсолютное большинство голосов.

После Второй мировой войны социалисты все еще боялись, что христианская (т. е. католическая) Народная партия захватит абсолютное большинство. Законопроект то и дело прятали в долгий ящик, но потом вопрос решился благодаря социалистическому министру внутренних дел Питу Фермейлену. Он полагал, что от социалистических идеалов и так слишком далеко отступили. Кроме того, в 1944 году право голоса получили женщины Франции. А когда в Париже идет дождь, в Брюсселе моросит.

В скором времени социалисты, протестовавшие против женского избирательного права, получили перевес. Во время первых выборов (1949), в которых участвовали женщины, у «красных» был самый низкий процент со времен Первой мировой. Католики завоевали абсолютное большинство в Сенате, а в Палате потеряли только одно место. Но первый эффект быстро испарился.

В главе о языковой границе я уже говорил о моноязычных районах — нидерландско– или франкоязычных, за исключением БХВ. Вне этой градации фламандский политик выдвигает себя только для фламандских избирателей, валлонский — только для валлонских. Вообще национальных партий больше не существует. Франкоязычная либеральная партия не может, например, участвовать в выборах в Турнхауте. Фламандских христианских демократов бесполезно искать в Ла-Рош. Политика, который вам не нравится, но живет не в вашем, а в другом языковом районе, вы никогда не сумеете привлечь к ответственности. Политики могут безнаказанно ругать фламандцев или валлонов. Они должны оглядываться только на избирателей своего языкового района. Все это препятствует развитию чего-то подобного чувству ответственности за страну в целом.

Группа высокообразованных людей, именующая себя «Группа Павия» (по названию улицы в Брюсселе, где они впервые собрались), предложила выбирать часть Палаты представителей по общенациональному принципу. То есть они предлагают распространить систему БХВ на всю страну. Необходимо выделить 15 мест, или 10% Палаты — 9 нидерландскоязычных и шесть франкоязычных. Если вначале слышались насмешки по адресу «заумных профессоров», то сейчас, похоже, эта идея имеет шанс быть включенной в одну из будущих государственных реформ.

Распределение парламентских кресел осуществляется по давно уже общепризнанной и применяемой во всем мире системе юриста Д’Ондта. Чаще всего эта система честно срабатывает, когда большие партии выступают в преимущественном положении. Если же систему применяют к мелким результатам, калькуляция в пользу больших партий выглядит гротеском.

Величина языковых групп в этой системе также принимается в расчет. Вследствие применения этой пропорциональной системы ни одна партия никогда не получит большинства на выборах. Последний раз такое произошло в 1950–1954 годах.

Кандидаты должны выигрывать выборы у себя дома. Члены парламента находятся рядом с местным населением и знают его проблемы. Они не жалеют времени для демонстрации своей деловитости, что совсем незнакомо нидерландцам и о чем я расскажу позже.

В федеральном парламенте установлена пропорция между величиной партий и языковыми группами, в федеральном правительстве подход иной. Согласно Конституции, в нем должно заседать одинаковое число франкоязычных и нидерландскоязычных министров — по принципу паритетности. Премьер-министр — особый случай, он стоит выше языковых различий (так говорят). На деле с 1958 года он, за двумя исключениями, был из числа фламандских христианских демократов. Никто бы не согласился иметь главой правительства человека, не владеющего обоими языками; к тому же много лет фламандские христианские демократы были самой крупной партией в стране, до тех пор пока несколько лет назад двуязычные валлоны не стали белыми воронами. Но все меняется. В 1999 году христианские демократы скрылись в оппозицию, премьером стал фламандский либерал Верхофстадт, и все чаще можно слышать, как франкоязычные «их превосходительства» более чем сносно говорят на нидерландском.

Палата имеет полномочия и власть — всё, чем подобные институции располагают в конституционных монархиях. Правительство должно пользоваться доверием членов Палаты (половина голосов плюс один при наличии большинства у членов Палаты). Министры несут ответственность перед Палатой, которая в любое время может делать им запросы и подавать интерпелляции. Члены Палаты могут предлагать законопроекты и вносить в них поправки. Начиная с 80-х годов прошлого века парламент удивительно часто стал использовать свое право на расследования: применительно к трагедии на стадионе «Хейзел», по поводу торговли оружием и в связи с запутанным судебным расследованием после разбоя, учиненного «брабантскими убийцами» — это дело, к вящему позору бельгийской юстиции, избежало полного раскрытия, так что по сию пору гуляют все новые, самые фантастические предположения и подозрения. Заседания комиссии, которая исследовала промахи жандармерии и полиции (с тех пор слившихся в единую полицию) в деле Дютру, транслировались напрямую по телевидению и собрали много зрителей. Исследовалось даже — Сенатом — безобразное поведение Бельгии в бывших африканских колониях и подмандатных областях. Тогда комиссия «прогнулась» под бельгийской позицией по геноциду в Руанде. Другая комиссия пыталась выяснить обстоятельства убийства Лумумбы.

В деятельность федерального парламента закралась какая-то фальшь. Я не имею в виду двуязычие или гомон дебатов — совсем напротив! Демократия должна производить шум, только диктатуры бесшумны, и я с удовольствием слушал, когда еще сидел на трибуне для прессы, как франкофоны аргументировали свои выступления так, будто каждый из них ежедневно прогуливался по Парижу. Фламандцы, читающие «НРС» или «Фрей Недерланд», никак не давали им это почувствовать. Мне нравилось видеть, как они внимательно прислушиваются к синхронному переводу цитат из Элсхота или Мультатули, не всегда улавливая их глубокий смысл. Так, они напрягают свои мозги в поисках французского эквивалента в пику модному словечку.

Я уже говорил, что валлонский избиратель никогда не может голосовать против фламандского политика, а фламандский — против валлонского министра. Но парламент в целом должен голосовать о доверии правительству страны. Франкоязычный депутат Палаты может спокойно голосовать против фламандского министра, но фламандский избиратель не может больше требовать санкций против франкоязычного депутата. И наоборот. Я уже указывал, что в нашем федеральном парламенте заседают рядышком два парламента, которым надлежит вместе контролировать одно и то же правительство. Это фальшь номер один.

Прошло то время, когда большинство получало патент на правоту, а оппозиция — патент на неправоту. Уже случалось так, что люди из большинства аплодируют речам оппозиции, и наоборот. Заметим попутно, что крупные партии настолько обветшали, что большинство чаще, чем прежде, нуждается в оппозиции. В 2011 году «министерство текущих дел» (то есть такое, которое увязает в делах, пока страна ждет формирования нового правительства) послало Бельгию воевать в Ливии. Втягивание в войну никак не назовешь текущим делом. Это не просто рутина. Но парламент одобрил (при одном голосе против) участие Бельгии в этой враждебной акции.

Слишком часто бельгийское правительство (то есть и фламандское, и валлонское) состоит только в стремлении быть правым. Мне думается, что политика появилась из противоречия между «стремлением быть правым» и «обладанием правотой». С последним у нас всегда большие трудности. Мое представление от демократии такое: часть правоты держит в своих руках большинство, а другая ее часть находится в руках оппозиции. До многих бельгийских политиков это никак не доходит, но, к счастью, из этого бывает все больше исключений. Это фальшь номер два.

Во власти у нас слишком мало перемен. В ХХ веке одна только католическая партия заседала в правительстве не менее 94 раз. С Первой мировой войны она делила власть попеременно то с либералами, то с социалистами, один раз с теми и другими, но, собственно, смена большинства и оппозиции происходила у других, а не у католиков. Отсюда выходит, что у нас в Бельгии сложился чертовски односторонний взгляд на политическую правоту. Это фальшь номер три.

Или это была фальшь номер три. Даже католическое превосходство, которое в Бельгии почиталось как закон природы, было упразднено избирателями в 1999 году. Это был год, когда разразился так называемый диоксиновый скандал. Здравоохранение умалчивало, что в сферу питания просочился диоксин, но все вышло наружу. Катастрофическими были последствия для экспорта мяса, но еще более катастрофическими — для христианских демократов. Во время выборов они потеряли по всей стране девять мест. «Зеленые» ликовали. Впервые с 1958 года христианские демократы не вошли в правительство. Коалиция состояла из либералов, социалистов и «зеленых». В общем, она была «фиолетово-зеленой». На следующих выборах (2003) избиратели отвергли «зеленых», но «фиолетовые» продержались до 2007 года. Тем временем христианские демократы на местах снова пробились к кормушкам власти. В 2007 году они вновь выиграли федеральные выборы. Их верховод Ив Летерм привлек на свою сторону 800 тысяч голосов и только на севере страны с величайшим трудом, спустя месяцы разговоров и уговоров сумел сколотить хлипкую коалицию. Во время своей кампании он без остановки толковал о благом государственном управлении и пяти минутах политической воли, необходимых, чтобы разрешить щекотливую проблему «Брюссель — Халле — Вилворде» (БХВ). И что же досталось Бельгии: никакого благого управления и долгие годы канители без всякой видимости решения этой наскучившей проблемы из трех букв.

Некоторое время сохранялось впечатление, что бельгийская политическая система обрела стабильность. В Палате лишь конструктивный вотум недоверия мог свалить правительство, то есть альтернативное большинство членов Палаты должно было сейчас же предложить кандидатуру нового премьер-министра. Теперь нельзя было отправить правительство по домам после кивков нескольких депутатов, которые просто не выспались. Бюргеры порадовались этому как всенародной благодати, но немного погодя выяснилось, что политические нравы были глупее упований.

После выборов 2007 года Летерм властвовал один раз четыре месяца и десять дней, в другой раз — пять месяцев, извлеченный со дна своим закоренелым врагом Верхофстадтом, и один раз — своим товарищем по партии — я не называю его другом — Ван Ромпеем, пока тот не стал президентом Европы. После выборов июня 2010 года Летерму позволили принять министерство текущих дел. У него там все хорошо получалось. И долго.

Бельгийский парламент страдает провалами во власти. В этом он не отличается от аналогичных институций в других странах. Первая причина этого не имеет ничего общего с Бельгией, она связана со временем, в котором мы живем. Штампуется безумное количество законов. Круг обязанностей у властей неоглядный. Там, где прежде бюргер с нормальным уровнем способностей мог, приложив некоторые усилия, разобраться, как связаны друг с другом государственные дела, теперь требуется целая орда специалистов, которая к тому же без конца путается. В одном из «фиолетовых» правительств заседал госсекретарь, занятый зачисткой законов. Его блог еще можно еще найти в Интернете по адресу: kafka.be.

Вторая причина специфически бельгийская. Бельгия завалена восторженными эпитетами к слову «политика». Не так-то легко найти человека, который интересуется публичной жизнью. Неустойчивый избиратель придает неустойчивость своим избранникам. Во время предвыборной кампании те разыгрывают изнурительную серию спектаклей, но не для того, чтобы завлечь публику, а чтобы показать партийным инстанциям, что у них еще много чего припрятано. Частный сектор платит столько же, а молодежным менеджерам не нужно вкалывать больше молодых турок в наших парламентах. Кроме парламентской работы есть еще обжорные ярмарки, автокараваны, дискуссионные вечера, дебаты на радио, телевидении, в приходских и народных домах, посещения предприятий, сессии попечительских услуг, «служба помощи», партийные собрания, конгрессы и т. д.

Нужно обладать твердой как гранит убежденностью или ненасытной жаждой власти, чтобы выбрать себе такую скотскую жизнь. И прежде всего железным здоровьем. Да, можно очень высоко забраться, прежде чем рухнешь. Если не удастся стать министром или хотя бы госсекретарем, тогда это лишь половина успеха.

Я ничего не имею против амбиций, они стары, как сам человек, это все равно, что выступать против солнца или дождя. Но парламент, где слишком много членов добиваются высоких должностей, слишком послушен, слишком податлив. Упрямых карают. Тот, кто публично поносит правительство со скамьи большинства, никогда потом не попадет в правительство. Счастливы бывают еще достойные уважения парламентарии, которые соглашаются прилежно работать как депутаты от сельских районов, выступать за своих избирателей, вгрызаясь в землю, и все это в полусумерках, в тени. Неблагодарный избиратель зачастую наказывает их за эти труды. Так что политики предпочитают рысью мчаться в телестудию. Телекамеры словно притягивают, в этом отношении нет никакой разницы между Бельгией и Нидерландами.

Третья причина. Парламент подвергается внешнему влиянию властных структур. Профсоюзы, работодатели, больничные фонды, организация в поддержку мигрантов «Каритас» и католические школы — все они продвигают соглашения в своих собственных секторах. Свой сектор они знают лучше, чем специализирующиеся в нем депутаты, потому что у последних голова занята еще многим другим. Когда христианские демократы угодили в оппозицию, то самые сильные организации — а это как раз католики — сразу лишились ключей от «черного хода» власти. И все же по-прежнему между верхушкой работодателей и вожаками профсоюзов, между врачами и больничными фондами идет дележ сотен миллионов налоговых денег, далеко от глаз контроля, который должен осуществлять бельгийский гражданин посредством депутатов Палаты.

Это задевает базовую функцию парламента: он не властен над деньгами, которые расходует правительство. Принимать законы против этих властных блоков в Бельгии лучше не пытаться. Законопроекты все еще составляются служебными органами, причем не от партий, а от крупных организаций. Эти организации, как и положено, отстаивают свои интересы, и еще неизвестно, чьи — аппарата или рядовых членов. В любом случае это не всеобщий интерес. Избиратели не в состоянии его контролировать. Еще не было случая, чтобы нехорошие члены Христианского больничного фонда прокатили своего председателя. Еще не было случая, чтобы рабочие-социалисты отправили в отставку руководство социалистического профсоюза АБВВ из-за предательства классовых интересов. Как и не было случая, чтобы негодующие католические учителя сместили с должности прелата — теперь это женщина, — управляющего учреждениями католического просвещения. Руководство такими организациями давно уже не контролируется их членами.

Видимо, будет наивностью полагать, что парламент может усилить свое влияние на территориях, где подобные могущественные и богатые организации в течение десятилетий чувствуют себя хозяевами. Не то чтобы парламент утратил в этих областях всякое влияние, нет, но эти области расширились донельзя. В XIX веке «школьная война» протекала в парламенте, на улице и в церквах. Но размеры нынешнего школьного народонаселения (включая учителей) не входят ни в какое сравнение с тогдашним. Парламент же все время обсуждал, критиковал и одобрял законы о медицинском страховании. Кассы взаимопомощи, которые разносили в пух и прах полуголодные, но стойкие духом пролетарии, превратились сейчас в бюрократические автоматизированные империи, куда втекают и откуда вытекают миллионы евро. Зоны управления неимоверно разрослись, денежные потоки льются как тропические ливни. Колоссальны притязания народа посредством этих организаций на деньги, собранные с налогов.

Контролирующий народ, то есть парламент, выделяет средства внепарламентским организациям и по ходу этой операции лишается и контроля и денег. Выросший от этого государственный долг годами висит как навязчивое состояние бельгийской политики. С начала 90-х годов он начал снижаться. Мировой финансовый кризис снова загнал его вверх почти до 100% валового национального продукта. Двадцать лет тому назад госдолг превышал годовой объем товаров и услуг Бельгии. Возникла (и сохранилась) необходимость в случае открытой угрозы со стороны Европы или вымогательства шакалов рейтинга подтолкнуть нас в сторону санации.

По Конституции федеральное правительство включает в себя 15 министров. В него могут входить также несколько подчиненных госсекретарей, но на этом баста. Депутат, став министром, покидает парламент, его замещают. Был период, когда бельгийское правительство разбухло дальше некуда. После каждых выборов больше тридцати господ и несколько дам со счастливыми лицами взирали на страну с групповой фотографии. Драконовскими мерами это число было сокращено, что кажется вполне очевидным для страны, где любая правительственная коалиция состоит из четырех партий, по две на каждой из сторон языковой границы.

Президиум кабинета министров собирается по пятницам. Отраслевые кабмины разных секторов обычно чаще. Все более значительную роль играют ведущие министры — премьеры и вице-премьеры. Они принимают меры, если правительство попадает в щекотливую ситуацию. Они спасают положение, если оно снова кажется безвыходным. На первый взгляд небольшая проблема у нас в Бельгии может внезапно стать непреодолимой.

Министры и госсекретари работают со своими собственными «кабинетами». Это слово не означает в Бельгии «правительство». Кабинет — это группа личных помощников министра. Они приходят и уходят вместе с министром, хотя среди них бывают «зубры», годами работавшие в разных кабинетах, но всегда с министрами одной и той же партии. Их называют «кабинетчиками». Кабинет составляется из людей, удобных для партии. Если министр имеет влияние, он может сам участвовать в отборе людей, с которыми будет работать. Но партии и другие, неполитические организации всегда играют при этом важную роль. У некоторых правительств в недавнем прошлом шеф кабинета по социальным вопросам был руководителем Христианского больничного фонда. После этого он стал крупным хозяином этого же фонда. Шефа кабинета премьер-министра годами рекрутировали из христианского рабочего движения. Потом он был председателем Национального банка или, еще хлеще, даже премьер-министром — вспомним «дело Дехане». Для божков помельче припасали функции чиновников госадминистрации.

Первой заповедью «фиолетового» правительства было снять свинцовый груз давления кабинетов с политического курса. Чиновничество, вначале задвинутое в тень, должно играть важную роль. Когда «зеленые» заседали в правительстве, у них не было своего аппарата и аппаратчиков, и они вынуждены были подбирать членов кабинета из чужих рядов. Это вносило свежую струю, но могло случиться, что «зеленый» министр попадался на удочку члена собственного кабинета.

Я не говорил, что в кабинетах сидят сплошь халтурщики. Я видел там достаточное количество интеллигентных, работающих на износ и даже с воодушевлением кабинетчиков, знатоков обоих языков. Но если кабинетчики разных министров пытались выработать политический компромисс, им нужно было всеми способами помешать тому, чтобы об этом многотрудном соглашении прознали члены Палаты. В конце концов, страной управляет штат придворных, а это не то же самое, что демократия. Кроме того, кабинеты зачастую рассматривают интересы страны как нечто подчиненное политическому благу своего министра и его партии. Политическое благо неравнозначно хорошему законодательству. Например, во время предвыборной кампании кабинетчики по ночам расклеивают плакаты в поддержку своего хозяина.

Сочинять законы — это только часть работы. Кабинеты сопровождают карьеру министра и исполняют гражданские повинности для партий. Это одна из множества причин, в силу которой христианские демократы не нашли своей игры в оппозиции. Они не могли рассчитывать на рабский труд верных кабинетчиков. Они привыкли разбрасываться, как имбирными пряничками, хлебными местечками. Но мешок с подарками вдруг опустел.

В кабинеты принимают людей из родственных партий, это уж так заведено. Кабинеты преимущественно нидерландскоязычные или франкоязычные, но не стопроцентно. У валлонских социалистов можно найти парочку фламандских, и наоборот. Языковая граница не так уж непроходима. Но представить членов одной и той же партии с разными идеологиями — это нам в Бельгии крайне трудно. Такой человек может быть только шпионом.

Далеко ушло то время, когда Поль-Анри Спаак принял в свое Министерство иностранных дел, причем добровольно, явного противника. У того была одна задача — интеллигентно возражать. Бургграф Давиньон, благородных кровей, католик, выходец из семьи потомственных дипломатов — полная противоположность социалисту и атеисту Спааку — не мог его превзойти. Но аристократ с удовольствием служил «красному» министру.

Бельгийская Конституция 1831 года считается образцом прозрачности и либерализма. Наш основной закон был таким передовым, что Леопольд I подписал его после долгих колебаний и с противоречивыми чувствами. Монарх получил от народа лишь небольшую власть.

За последние четверть века мы постоянно пересматривали свой основной закон, подтягивали, дополняли конституционными пристройками. Первоначально он составлялся под чрезвычайно централизованнную, якобинскую модель государства, хотя само государство как таковое обладало сравнительно ограниченными функциями. Теперь Конституция должна соединить воедино комплекс из коммун, провинций и национального государства.

Легенда гласит, что кучка выдающихся интеллектуалов сочинила нашу великолепную Конституцию в течение одной ночи в кафе «Миль Колонн» возле Театра де ла Моннэ. Сейчас вы этого кафе не найдете. Как память тут стоит несколько хилых деревьев. Так Бельгия обходится со своим прошлым. Но какие бы тощие ни были деревья, мы больше не видим за ними леса.

В 1970 году бельгийская Конституция претерпела существенные изменения. Была создана культурная автономия. Традиционно централизованная Бельгия сделала первый шаг на пути к федерализму. Еще недавно, до этого года, федерализм был грязным ругательством, его произносили только неотесанные фламандские патриоты или «красные» валлонские агитаторы. Страна состояла из четырех языковых зон, каждая коммуна по необходимости была частью одной языковой зоны; изменить это можно было, располагая особым парламентским большинством в две трети и большинством во франкоязычной и нидерландскоязычной языковой зонах при условии, что в голосовании участвует большинство членов. Ни одна зона не могла без предупреждения «украсть» у другой деревушку. Это было окончательным подтверждением языковых границ, установленных восемь лет назад. К этому нужно прибавить два автономных совета по культуре — франкоязычный и нидерландскоязычный. Многие думали, что проблема теперь решена. Но они заблуждались.

В 1980 году бельгийское государство было реформировано. Оно еще больше приблизилось к федеральному устройству. В 1980 году полагали, что конечная цель эволюции достигнута.

В 1988 году, когда я писал первый вариант этой книги, правительство снова реформировало бельгийское государство. Говорили, что конечная цель будет достигнута в три этапа.

В 1993 году, когда я переписывал «Бельгийский лабиринт», у власти было уже другое правительство, которое снова реформировало бельгийское государство. Политики предупреждали, что это еще не конец.

В 2000 году, когда я снова переписывал «Бельгийский лабиринт», уже другие политики сидели в ресторане Коста, и это не имело никакого отношения к дешевому отпуску в Испании. Они толковали о региональном налогообложении, социальном страховании, уточняли статус Брюсселя и так далее.

В 2004 году, когда я опять готовил новое издание «Бельгийского лабиринта», на этот раз франкоязычное, правительство обсуждало предложения новых реформ: разделение системы здравоохранения, разделение треугольника Брюссель — Халле — Вилфорде; звучали голоса о разделении социального страхования и реформе железных дорог, а между тем уже с какого-то времени областям была передана торговля оружием.

В 2005 году я еще раз переписывал книгу. Наступил новый политический сезон спаривания. Предметом полового влечения снова стало разделение БХВ. Нынче на дворе 2011 год, и я снова переписываю свою книгу. Мультатули предупредил бы, что это повествование монотонно. Представители народа по-прежнему кружатся в вальсе, то аккуратно, то наступая друг другу на больные мозоли. Расщепили еще не всё, что можно: разумеется, БХВ, а также детские пособия, отделы юстиции, охрану животных, аварийные фонды и заботу о престарелых.

Будет ли всему этому конец? Нет. И это плохо? Нет. Покуда фламандцы и валлоны живут подле друг друга, они должны договариваться. Если даже они создадут два отдельных государства, они все равно останутся соседями. И хотя все эти склоки ужасно надоели, а хромая конструкция, снова и снова воздвигаемая и надстраиваемая, далека от элегантности, она, вопреки всем ожиданиям, бывает еще достаточно эффективной, в любом случае этот безбрежный словесный поток лучше развалин на полях гражданской войны. С тех пор как я своими глазами видел в благоустроенном хорватском городе Осиек следы от пуль в стенах жилых домов; с тех пор как я увидел деревья, растущие из барочных домов древнего Вуковара на Дунае; с тех пор как я увидел кусты, растущие там, где не осталось ни одной детской жизни, ни одной сербской деревни, — я на коленях благодарю богов за то, что мы, бельгийцы, до сих пор боялись поднимать друг на друга оружие. Потому что по-другому эта трусость называется «бельгийский здравый смысл». Или следует и его подвергнуть расщеплению?

В 1970 году пересмотр Конституции воспринимался как гигантский шаг вперед, решительный отход от старой, унитарной Бельгии. Премьер Гастон Эйскенс полагал, что проблема в общем решена, осталось уточнить лишь несколько деталей. «Решительный отход»? Тут он бесспорно был прав. Но проблема вовсе не была решена, напротив.

Учитывая дальнейшие шаги, которые казались совершенно необходимыми при каждом последующем изменении и которые нужно было осуществлять на минном поле бельгийской политики, это движение было весьма затрудненным, осмотрительным, замедленным. Этим объясняется тот факт, что в период между 1979 и 1981 годами сменилось четыре правительства. У всех была одна цель — реформировать бельгийское государство.

В результате реформы бельгийского государства 1980 года сложилась его структура, действующая и поныне, четверть века спустя. Были упразднены советы по культуре. Сформированы провинции и коммуны. Там, где их не удавалось разделить, они были поглощены «бельгийским лабиринтом».

Провинции привязаны к земле. Валлония настаивала на их создании. Валлоны увязли в трудных экономических проблемах из-за закрытия угольных шахт и упадка сталелитейной индустрии. Они хотели взять в свои руки управление экономикой, чтобы выкарабкаться из ямы. Провинции руководят экономикой, территориальным планированием, жилищным строительством, общественными работами, организацией дорожного движения и тому подобными вещами.

Коммуны привязаны к человеку. Они руководят просвещением, культурой, здравоохранением и тому подобным. Добивались этого прежде всего фламандцы. Им пришлось побороться за признание своего языка и культуры, а в двуязычном Брюсселе нидерландскоязычное меньшинство до сих пор нуждается в защите.

Чтобы еще больше запутать дело, обе группировки выбрали асимметричную госструктуру. Франкоязычная Бельгия выстроилась иначе, чем нидерландскоязычная. Существует регион Валлония и наряду с ним Французское сообщество Бельгии. Весной 2011 года оно сменило название на «Федерацию Валлония — Брюссель». У обоих субъектов есть собственные парламент и правительство. Парламент федерации состоит из 94 членов, парламент региона — из 75. Федерация не уполномочена решать дела немецкоязычного населения, но по провинциальным проблемам они подпадают под юрисдикцию провинции Валлония.

Провинция Фландрия и Фламандское сообщество слиты друг с другом. Существуют один общий парламент и одно правительство для провинции и сообщества. Шестеро из 124 членов фламандского парламента напрямую избираются по желанию любым брюссельцем, для этого даже не нужно быть фламандцем. Почему такое слияние? По оптимистическим оценкам, в Брюсселе живут максимум 3% фламандцев.

Тем не менее Брюссель — столица Фламандского сообщества. И это правильно. В течение более девятисот лет Брюссель был городом либо исключительно нидерландскоязычным, либо с преобладанием нидерландскоязычного большинства. С тем бóльшим основанием это относится к 18 коммунам, образующим вместе с городом Брюссель Столичную провинцию.

Согласно оценкам, в Брюсселе живет от 12 до 20% франкофонов. Точные цифры отсутствуют, потому что никого нельзя принудить однозначно высказаться по тому или иному вопросу, а опросы о языковой принадлежности давно ушли в прошлое. Для полноты картины добавим, что Брюссель является столицей и Федерации, и Бельгии. Столица валлонского региона — Намюр. Нельзя отрицать наличие трений между валлонами и франкоязычными брюссельцами. Они не чувствуют себя близкими родственниками. Основной их опознавательный знак негативный: они не фламандцы. То, что они называют la dynamique flamand, фламандской динамикой, вызывает у них смесь притворного восхищения и зависти. Они подумывают о слиянии провинциального и регионального парламентов. Но это еще не свершившийся факт. Они собираются и дальше активно противостоять всему, что движется в сторону Фландрии, отсюда смена названия. Политически это понятно, но фактически федерация покоится на ложном основании. Брюссель не является одноязычным французским городом.

Для всех парламентов и во всех провинциях выборы проходят каждые пять лет, в один день с европейскими выборами, но не в один день с федеральными. Было бы много практичнее проводить все выборы в один и тот же день, но идеологи Фламандского движения это решительно отвергают. Всё, что даже отдаленно может приблизить Фландрию к ненавистной Бельгии, не встречает ни малейшего понимания в их остекленевших глазах.

Законы одобряются на федеральном уровне. Провинции и коммуны работают на основе декретов. Только в Брюсселе управляют с помощью «ордонансов» — постановлений, распоряжений. Это образчик развитой бельгийской семантики. Правда, фламандцы не принимают всерьез, что Брюссель — провинция. Настоящие провинции издают декреты. А у вас они есть?

Довольно странно, что между законами и декретами нет никакой иерархии. Декреты (или постановления) не подчинены федеральному законодательству. Они обладают равной с ним правовой силой. Руководство федеральным государством и руководство регионами не стоят на одном уровне. Юридическое различие кроется в разной географической принадлежности. Мои законы не встречаются в правовой системе других стран. В Германии, например, существует четкая иерархия между федеральными законами и законами отдельных земель; федеральное право подчиняет себе земельное — таков принцип. Евросоюз действует так же.

Но в Бельгии не так. Вследствие этого сфера компетенции провинций и коммун, с одной стороны, и сфера федеральная — с другой, должны все время четко координироваться между собой, в том числе потому, что во время переговоров о международных соглашениях не всегда можно однозначно определить, какова же позиция Бельгии. В довершение всего национальное законодательство, конкретизируемое в декретах, во Фландрии истолковывается иначе, чем в Валлонии. Правила дорожного движения, например, действуют по всей стране, но министр транспорта во фламандском правительстве позволил себе покрасить светофорные столбы в осиные цвета — черный и желтый. Это фламандские цвета. В Валлонии и Брюсселе они остаются красно-белыми. В последнее время они все чаще становятся интровертно серыми.

Парламент Брюсселя состоит из восьмидесяти девяти депутатов — шестидесяти двух франкоязычных и семнадцати нидерландскоязычных. Число это постоянное. Нидерландскоязычные депутаты гарантированно присутствуют в брюссельском провинциальном правительстве, при этом наблюдается тенденция к паритету. Это компенсация паритета, устанавливаемого в федеральном правительстве, причем в пользу франкофонов. К выборам в брюссельский парламент не допускаются двуязычные партии. Автономная провинция состоит, в свою очередь, из девятнадцати коммун. В коммунальных выборах могут участвовать также и двуязычные партии.

Кроме того, существует еще Rat der deutschsprachigen Gemeinschaft — Совет немецкоязычного сообщества. В нем 25 членов. Он контролирует правительство из четырех министров. Столица — Эйпен. Все это делается для семидесяти тысяч говорящих на немецком. А ведь находятся люди, которые утверждают, что Бельгия притесняет меньшинства!

В регионах возможны в отличие от федеральных также и иные коалиции. Сначала они были идентичны на всех уровнях, потом начались робкие отклонения, которые теперь видны невооруженным глазом. В последние годы «фиолетовое» правительство, например фламандское, возглавлял христианский демократ Летерм.

Деньги, которыми располагают коммуны и провинции, поступают из федерального налогового фонда и тут же распределяются. С 2002 года провинции получили больше фискальной свободы. Распределение федеральных средств происходит сообразно налоговым поступлениям в каждой провинции. Если провинция собирает налогов меньше средней цифры по стране, она получает компенсацию. Франкофоны опасаются, что после новой государственной реформы им снизят компенсацию, что приведет к обеднению. Фламандцы, которые пока еще самые богатые, призывают к большей ответственности в регионах. В большинстве случаев эти бесконечные распри ведутся из-за копеечных сумм.

Но не только из-за них. Федеративные государства обычно держатся на том, что отдельные области решают признать себя частью большого целого. Взять, к примеру, Швейцарию или США. В Бельгии все происходит наоборот. Большое целое распадается на малые составные части. Вопрос состоит в том, сколько автономии получат эти составные части. Все больше и больше? Есть ли этому предел? Где он? Или его нет? Статья 35 Конституции вроде бы дает ответ на этот вопрос: «Федеративное государство несет ответственность за функции и обстоятельства, которые отведены ему Конституцией и законами, принятыми на основе Конституции. Общины или провинции, каждая в своих рамках, отвечают за прочие обстоятельства при условии и в формах, определяемых законом». Если, с одной стороны, суммировать полномочия федеральных властей, то, с другой стороны, все необобщенные, так называемые «остаточные» полномочия выпадут на долю провинций и коммун. Кажется, что система вполне прозрачна. Только вот по разные стороны языковой границы не будет единого мнения насчет «суммирования». Для Фландрии оно должно быть минимальным, для франкоязычных — максимальным. В противном случае, боятся они, конец Бельгии неизбежен. Насколько можно еще ослаблять узы Бельгии? Чем слабее, тем лучше? Пока она сама не развалится? Но это произойдет вопреки желанию огромного большинства населения! Во Фландрии, по оценкам, от 60 до 80% жителей желают сохранения Бельгии, в Валлонии и Брюсселе вы почти не найдете сепаратистов.

На севере страны государственные реформы продиктованы иными причинами, чем на юге.

Во Фландрии это результат медленного, затяжного развития. Началось все с непризнания и угнетения языка и культуры, завершилось признанием и самостоятельностью языка и культуры в самом широком смысле.

Валлонская тяга к самостоятельности была обусловлена в первую очередь экономически. Валлонская национальная партия Rassemblement Wallon («Валлонская самоидентификация») возникла на волне мощных забастовок 1960–1961 годов. Центр тяжести лежал в Валлонии, бастующие требовали антикапиталистических реформ. Валлонская тяга к самостоятельности была реакцией сельского края, прошедшего длительный период экономического расцвета, несколько десятилетий переживающего промышленный упадок и воспаленными глазами наблюдающего, как другая сельская местность стала экономически подниматься.

Во Фландрии тоже закрывались угольные шахты. В отдельных ее районах тоже было много безработных. Но валлоны этого не замечали. В глазах валлонов Фландрия выглядела энергичной, процветающей, экспансивной. Неудивительно, что фламандцы и валлоны очень по-разному использовали возможности, открывшиеся в результате реформы государства.

Федерализация страны влечет за собой реальные последствия.

Я не имею в виду внезапно охвативший фламандцев и валлонов приступ национальной гордости. Скульптор Пейерлинк из Диста отлил из бронзы бюст первого премьер-министра самостоятельной Фландрии Гастона Генса. Ни одной деревне, ни одному городу он не понадобился, тем более обычным гражданам. Даже фламандское начальство не хочет держать его у себя. А между тем в федеральном парламенте стоят бюсты крупных бельгийских государственных мужей с благородными лицами. Все они изваяны из белого мрамора.

Спустя 25 лет автономии начинают проявляться различия в методах управления Фландрией и Валлонией. Вначале управление в обеих частях страны точно копировало старые бельгийские методы, только в более ограниченном и сниженном виде. Сегодня Фландрия часто ориентируется на нидерландскую или скандинавскую модель, в Валлонии же постоянно задаются вопросом: «А как во Франции?» К примеру, мусор из Голландии раньше беспрепятственно отправляли во Фландрию. Теперь Фландрия в обращении с мусором скрупулезно подражает Швеции. Фламандские домохозяйства стали чемпионами Европы по сортировке отходов. Голландские мусоровозы проезжают на 15 километров южнее, к свалкам в Валлонии.

Но самые острые различия, пожалуй, заметны в культурной сфере. До сих пор нет соглашения по вопросам культуры между фламандцами и франкофонами, поэтому невозможно предпринять инициативы, выходящие за языковые границы. Водораздел по необходимости остается слишком глубоким. Например, Брюссельский фестиваль искусств, за короткое время превратившийся в лабораторию обновления сценического искусства, политики проигнорировали с высокой колокольни. Восторженные рецензии иностранной прессы не произвели на них почти никакого впечатления. Некоторые с досадой подсчитывали, сколько выступило французских артистов и выражали свое «фе» танцовщику, говорившему за кулисами по-французски, но случайно оказавшемуся уроженцем России. Другие шепотом уговаривали: переезжайте в Антверпен, и вам заплатят там, сколько захотите. Самый истошный крик раздался из уст франкоязычного министра культуры. Он назвал этот фестиваль троянским конем фламандцев в Брюсселе. Благодаря творческой настойчивости фламандской учредительницы фестиваля Фри Лейсен и ее франкоязычного, но, по сути, двуязычного последователя Кристофа Слагмейлдера Фестиваль искусств продолжает проводиться, оставаясь двуязычным, как и его директора, но лучше сказать, многоязычным и многоформатным.

За более чем 180 лет своего существования Бельгия создала и привела к расцвету поразительное число известных всему миру учреждений культуры: Королевский институт естественных наук, Тропический институт в Антверпене, Архив кино, театр «Ла Монне», Музей Центральной Африки в Терфюрене, Национальный музей растений в Мейсе и другие. В разные моменты их существование подвергалось угрозам. Они становились легкой жертвой во время кампаний за экономию как у фламандцев, так и у валлонов. Пару лет назад мне показалось, что намечается перелом. Наш сказочный Музей музыкальных инструментов после многих лет турбулентности открылся в обновленном здании универмага «Олд Ингланд». Тогда я писал: «Бельгия может». Я поспешил. Для нашего Национального музея растений, где собрано 5% мировой флоры, не нашлось денег, чтобы заменить разбитые стекла в оранжереях. Теперь там нагревают воздух в теплицах, по крайней мере, когда есть деньги на топливо. Привет, орхидеи. Привет, Бельгия.

Известные политические обычаи создают условия для неизвестных. Данное лёвенским политологом Люком Хюйсе определение политики умиротворения больше не влияет на стиль и методы, которые мог бы предсказать любой журналист с годом профессиональной практики за плечами и рассудком в голове.

Во многих европейских странах существует противостояние церкви и государства. Взять, к примеру, эмансипацию католиков в Нидерландах, «Культуркампф» в Германии, Третью республику и радикальную секуляризацию во Франции. Молодые взирают на все это более отчужденно. Достопочтенные католические организации больше не могут мобилизовать свои уличные войска.

Во всех европейских странах труд и капитал уже больше столетия ведут друг с другом борьбу. Сегодня их конфликт, похоже, даже острее, чем когда-либо. Молодежь, делающая первые шаги на рынке труда, по-прежнему массами вступает в ряды бельгийских профсоюзов. Согласно новейшим данным, профсоюзы, как и прежде, объединяют 75% ищущих работу — это самый крупный показатель по Европе. Только Швеция может выдержать сравнение с Бельгией. Это плоды мощной традиции и эффективной деятельности, а также реакция на жесткую глобализацию и косную либеральную политику ЕС.

В Бельгии существуют также противоречия между общинами. Дискуссия на эту тему продолжает разрастаться. Демократические националисты теряют свои позиции так же неуклонно, как под лучами солнца тает снег. Тает и их партия. Но вот в чудесном 2010 году происходит чудесное возрождение демократического национализма — праволиберального, свободного от всех левых примесей, сепаратистского.

Ясности Бельгия предпочитает мир. Противоречия, о которых выше шла речь, то и дело «ставят подножку» друг другу. В вопросах просвещения фламандские католики и валлоны проявили солидарность по поводу защиты католических школ. Христианские и социалистические рабочие продолжают вместе бастовать против переноса предприятий в районы, где капиталист может беззастенчиво эксплуатировать пролетария. Праворадикальный фламандец может быть непримиримым в вопросах языка по отношению к праворадикальному валлону, с которым он проявляет трогательное единство в вопросах снижения налогов.

Когда противоречия накладываются друг на друга, колеблется вся система. Во время Большой забастовки 1960–1961 годов валлонские рабочие повернулись против Бельгии. Во время школьной войны католики мобилизовали свои отряды по всей стране. Еще один пример — «королевская проблема». Ее результатом были социальное возбуждение, уличные беспорядки и в двух случаях гибель людей.

Проясняются новые противоречия.

Социологи, такие как Марк Эрхардус, в пику материализму рассуждают о постматериализме. Бюргеры могут в экономическом отношении стоять на левых позициях (выступать за сильные профсоюзы, мощное социальное страхование), а в идеологическом — на правых (против лиц, ищущих убежища, за перекрытие границ). Мечтательные «зеленые» пуритане могут не переваривать профсоюзы. Есть либералы, желающие приватизировать медицинское страхование (правые) и одновременно отстаивающие однополые браки и легитимацию эвтаназии (левые).

Иное, новейшее противоречие, отмечаемое по всей Европе, наблюдается между высококвалифицированными специалистами, состоящими на службе у демократии, и низкоквалифицированными работниками, которых принижают или даже ненавидят высококвалифицированные. Иногда об этом говорят в резкой форме: утратившая свои корни элита против татуированного низшего класса. Посмотрим на цифры. После выборов 2007 года 81% парламентских кресел заняли люди с университетскими дипломами, в то время как такие дипломы имеет лишь 8% жителей. Менее 7% досталось лицам, не имеющим диплома об окончании полной средней школы, а таких в стране три четверти населения. Это много больше, чем низший класс. В этом Бельгия не отличается от Нидерландов. В обеих странах налицо олигархия дипломов. Расслоение бросает низкоквалифицированных на произвол судьбы, так что слова о возвышении народа звучат сегодня старомодно или простодушно. Неудивительно, что низкоквалифицированные обращаются к партиям, которые прислушиваются к их нуждам. Традиционные защитники низшего класса — социал-демократы и христианские демократы — отвернулись от них. Даже наши профсоюзы, потратившие немало усилий на информирование и организацию своих членов, не могут попасть в приливную волну.

Демократия опирается на принцип большинства. Бельгия все время жила исходя из принципа пропорциональности. Исключая короткие вспышки ненависти, действует сеть информационных контактов между оппозицией и большинством. И среди большинства, и среди оппозиции есть католики и секуляристы, люди, привязанные к профсоюзам, и люди, приближенные к работодателям.

После выборов председателя Палаты представителей крайне правый валлонский националист, он же католик, Жандебьен сказал, обращаясь к госпоже Фогелс (депутату от «зеленых», фламандке и отнюдь не ярой католичке), что он голосовал за нее, а не за валлонского католического кандидата, потому что он любит птиц («Фогелс» означает на фламандском «птицы»), женщин и не любит новоизбранного председателя Палаты.

В Бельгии улаживание конфликтов всегда требует расторопности и деликатности. В нашей стране всегда рождались политики, обладающие этими двумя качествами. Зачастую публика их просто не замечает. Люди, обладающие реальной властью, постоянно переходят из одной партии в другую, находясь на заднем плане. Остальные, как прежде, рассуждают в палатах парламента о компромиссах; сегодня их костюмы, возможно, не такие серые, а галстуки не такие тусклые, если они вообще при галстуках. Но эти люди все еще при деле, ибо даже если конфликты улажены, все время возникают рискованные ситуации, когда одно недосказанное слово может обрушить шаткое равновесие.

Блаженно уверенная в себе фламандская христианская демократия, которая со спокойной совестью бичевала страну, уверенная, что делает это для общего блага и, более того, что благо страны совпадает с благом фламандской христианской демократии, потому что, видите ли, валлоны и секуляристы слишком глупы и распущенны, — эта самоуверенная христианская демократия была наказана избирателями в 1999 году. Теперь она могла сидеть и дуться на скамейках оппозиции.

Тогда в бельгийской политике разгорелась необычно откровенная дискуссия. Родилась культура открытых дебатов. «Кудахтающий курятник», — презрительно говорили христианские демократы. Мне казалось, что бельгийский политик и бельгийский бюргер умеют держать язык за зубами и что они не станут резать правду-матку. Их понятия были всегда замаскированы. Они любят говорить намеками. Они лучше промолчат. Улыбнутся заговорщически, если вдруг проговорятся, и тут же поспешно добавят: «Я же ничего тебе не сказал». Бельгиец был как две капли воды похож на своего короля. А король — на своих подданных. В полном единодушии они не хотели обнажать свою собственную корону.

И вдруг ни с того ни с сего на Рю де ла Луа начали нескромно и бесцеремонно болтать, спорить, толковать, судачить, разглагольствовать, полемизировать. Мнения носились в воздухе роем. Древние, солидные бельгийские институции не могли понять, что с ними произошло. Пресса раздувала любую каплю в воздушный шар. Слышались даже хлопки, похожие на выстрелы. В довершение всех бед или развлечений мобильные телефоны в миллион раз усиливали весь этот тарарам.

В 2007 году «фиолетовые» вышли в тираж. Но виной тому были не шумиха и трескотня. Одной из главных причин того, почему Ив Летерм, одержавший оглушительную победу на выборах, не смог сколотить правительство, была утечка информации на переговорах, случившаяся, как из дырявой корзины, как из целой мастерской по плетению дырявых корзин. Еще не легло на бумагу — или лучше на телеэкран — предложение о составе правительства, как оно уже гуляло по всем редакциям. Элиты перестали скрытничать. Они больше не хотели знать друг друга, находясь по разные стороны языковой границы. Они злорадно, с удовольствием награждали друг друга зуботычинами. Вопли боли и ярости эхом отражались от фронтонов правительственных зданий на Рю де ла Луа.

Но тут пришли выборы 13 июня 2010 года. Во Фландрии избиратель поднял на щит фламандских националистов. Они были самой крупной партией. Такого еще не бывало. В Валлонии впереди оказались социалисты, намного впереди. Люди начали задумываться. Никто не знал, надолго ли сохранится это положение. Никто не решался предсказать дальнейшее. Но переговорщики усвоили одну полезную вещь — они молчали.