Он вошел в канцелярию и сказал:

— Теперь наша очередь.

— Вы социалист?

— Да, социалист. Так что каждый новый судья, который сюда войдет, будет «красным». Или либералом.

— Да, но раньше их всех назначала СВП. Думаю, что остальные просто-напросто хотят наверстать упущенное.

— Никто ничего не упускал. На долю СВП приходится только половина судей.

— Но СВП получила на выборах больше 20% голосов.

— А раньше у нее было больше 50%.

— Да, но это было больше пятидесяти лет назад.

Этот разговор состоялся во Фландрии (Бельгия) в 2000 году. «Фиолетовые» только-только вступили в игру.

Прибавим для ясности следующее. Первое. СВП — это Христианская народная, иначе говоря, католическая партия. Недавно она стала называться СДВ, но это к делу не относится. В ХХ веке эта партия достаточно долго находилась у власти, одна или в коалиции, и всегда вместе со своими франкоязычными римско-католическими друзьями. До Первой мировой войны католики были у власти с 1894 года. Одни. Подсчитаем. Если вычесть две немецкие оккупации, то период с 1884 по 2000 год составляет 108 лет. За это время католики находились у власти 102 года. В ГДР коммунисты продержались сорок лет. В Советском Союзе — семьдесят, но это уже был полный маразм.

Второе. Судей в Бельгии назначают политики. С 1999 года у нас существует Верховный совет по юстиции, и с тех пор судей назначают на объективной, то есть не на политической основе. Не вздумайте сомневаться. Половина членов судейского корпуса приходит из прокуратуры, вторую половину рекомендует Сенат. То есть вторая половина в любом случае насквозь политизирована. Первая половина состоит из людей, которых одного за другим назначают по политическим мотивам. Иными словами, все новые и новые судьи приходят из политической номенклатуры. Вероятно, они поверяются время от времени объективными мерками. Вероятно, не у всех из них в кармане партбилет, но иногда достаточно прислониться к какой-нибудь сильной партии. Так система поддерживает свое существование. Но когда-нибудь все переменится. Когда рак на горе свистнет.

Государственные чиновники тоже назначаются из политической номенклатуры. В их кругах тоже говорят о происшедших переменах. Говорят и о противоположных вещах. Я, конечно, далек от мысли, что политика выдвигает бездарных людей. Но в большие перемены тоже не верится.

Я уже как-то упоминал про обыск в мехеленском дворце архиепископа (речь шла о досье по делу о педофилии). Сразу после этого случая разразилась война между судьями различных направлений, и не нужно было долго разбираться, каких именно: секуляристы против католиков, аромат ладана против вони селитры. Бельгия 1838 года? Нет. Бельгия 2000-го. Разговор показательный, типичный случай из тысячи. Не играет роли, фламандец ты или валлон. А раньше играло? Здесь тоже чувствуются последствия федерализации. Во франкоязычной Бельгии, как в унитарной Бельгии, на государственные должности назначают рабов партии. Во Фландрии начальники доказывают, что они более современны. Они объективируют назначения. Вследствие этого они имеют право регулярно терроризировать государственных чиновников из фламандского правительства собеседованиями об индивидуальной производительности труда и проведением assessments [англ. оценки кадров]. По-английски это всегда звучит лучше. Добрый, старый пожизненный наём сурово осуждается, как желтый билет лодыря. Не спорю, иногда так оно и есть. Но это была дамба против бурного потока «левых» влияний. В государственном аппарате, таком как бельгийский, уже больше столетия все сверху донизу пропитано политикой, так что это важно.

Тем временем в нижних эшелонах фламандского государственного аппарата появляются люди, прошедшие нормальное собеседование о приеме на работу. Ну а руководящие кадры? Они, как всегда, из марионеток, которым партия обеспечила место. Компетентны ли они? В большинстве своем да, но гарантию давать нельзя. Резиновые куклы очень гибки.

В разных бельгийских кафе — а в Бельгии много кафе — можно увидеть таинственное объявление: «Каждый второй вторник месяца, 18–19 час. Служба помощи». А затем фамилия: например, Х. Метдепеннинген или Кс. Дюгной. Я не собираюсь порочить людей с этими фамилиями, я взял имена наугад, вслепую из телефонной книги. За ними стоят десятки фамилий, десятки дней, десятки часов. Но в одном можно быть уверенным: сюда приходит политик.

Этот политик — он может быть министром, но тогда его представляет один из его подчиненных — ездит из одного кафе в другое, где его могут дожидаться люди. Он приезжает выслушивать «мелкие дела», повседневные жалобы и пожелания своих избирателей. Так он узнает их проблемы, как священник на исповеди — проблемы своих прихожан. Он будет пытаться решить эти проблемы: устроить на место подавальщицы кофе в министерстве чью-то любимую дочку, добиться разрешения на строительство в обход всех запретов, протолкнуть решение о назначении пенсии — каждый убежден, что ни за что ее не получит, если пойдет официальным путем. Ни политик, ни обычный бюргер не может себе представить, что можно решать свои наболевшие проблемы по-другому. «Малые дела» — эта формула принадлежит одному из крупнейших политиков прошлого века — Томашу Гарригу Масарику. Он называл их dróbna práce, Kleinarbeit. Есть политики с блестящей карьерой, которым в ней чего-то не хватает. Помогать людям в нужде — разве это не прекрасное призвание? Бывший председатель Палаты и министр Де Кро, либерал до мозга костей, отдает себя этому делу уже десятки лет и поясняет: «Богатые люди во мне не нуждаются».

Встречаются политики, которых терпеть не могут в их собственной партии, но которые пользуются авторитетом благодаря «службе помощи» и отсюда большому количеству голосов. Нынче в ходу мнение, что успех на выборах зависит от узнаваемости в СМИ, точнее, на телеэкране. Самый известный пример — Барт де Вевер из националистического Нового фламандского альянса — НВА. Его охотно приглашают участвовать в викторине «Умные парни» — выдержанного, крутого, самоироничного, с энциклопедической памятью, охватывающей широкий круг знаний от французских импрессионистов до всякого дерьма. В 2003 году его партия завоевала одно место в парламенте, в 2007-м — пять, в 2010-м — 27. В викторине Барт де Вевер участвовал в 2009 году.

Но кроме Барта де Вевера были избраны десятки простых людей. Они прошли в парламент благодаря «службе помощи», благодаря узнаваемости на местах. На телевидение их не зовут. Или зовут редко.

Может быть, для «службы помощи» прошли лучшие времена? Особенно во Фландрии это часто рассматривается как типичный пример мелкой коррупции, характерной для Бельгии, вследствие чего некоторые фламандские политики почти каждый вечер появляются перед телекамерами, но совсем отвыкают от своих избирателей в отличие от многих нидерландских политиков.

Люди вправе говорить, что профиль нового фламандского избирателя невыгодно отличается от профиля старого, всем знакомого и столь презираемого бельгийца. Новый фламандец — вечно недовольный, жадный до денег и с большими претензиями. Черты деревенщины, которыми его попрекают, придают этому образу, с одной стороны, ограниченность, а с другой — теплоту, общительность и не чужды афористичности и чувству юмора. Например, сейчас, если соседские дети чересчур расшалятся, современный фламандец топает прямиком к судье. Прежде он самое большее мог заорать: «Нельзя ли, черт побери, шуметь потише!» И на этом все кончалось, потому что он вспоминал собственное детство. Провинциализм никуда не делся, но теперь его перевешивает эгоизм, и он становится невыносимым.

Совершенно иную проблему создает феномен класса низкоквалифицированных работников, которых высококвалифицированные бросили на произвол судьбы. Протест низкоквалифицированных я считаю легитимным, и высококвалифицированные работники должны принимать его всерьез: у них и так достаточно привилегий. Но я бы назвал скорее махровым индивидуализмом эту неспособность вести себя уравновешенно, эту агрессивность, вскипающую всякий раз, когда речь идет о собственном удовольствии и собственном доходе. Испорченный характер фламандского народа здесь ни при чем. Такое положение вещей легко найти по всей Европе, от Италии до Дании.

Не хочу строго судить о «службе помощи», хотя, конечно, вижу в ней искаженные черты клиентализма. Однако в благополучной Фландрии в отличие от обездоленной Валлонии крайне правые занимают самые сильные позиции во всей Европе. В глухих переулках полуживых фабричных городов Валлонии, в Ла-Лувьере или Шарлеруа, правый экстремизм находит почву, которая там в переизбытке. Виной этому неутомимая, осуществляемая изо дня в день работа старомодных «красных» заводил, которые силой своего убеждения осуществляют «службу помощи». Они по крайней мере не оставляют униженный класс наедине с его бедами.

На первый взгляд, бельгийский политический спектр обнаруживает опасное сходство с соседями по континенту, в первую очередь с Нидерландами и Германией: христианская демократия, социал-демократия и либеральное движение десятилетиями поддерживали друг друга в шатком равновесии, а теперь катастрофически проседают. «Зеленые» уже несколько лет представляют хоть и незначительный, но реальный политический фактор. «Фламандский интерес» — вариант правого экстремизма, наблюдающегося в других странах. А вот такую партию, как «Новый фламандский альянс», популистскую, хотя и не всегда, однако явно не расистской, демократической или националистической направленности, новую и в то же время старую, — такую партию можно найти только в Бельгии.

Самая старая партия Бельгии — либеральная. Она была создана в 1846 году в Брюсселе. В годы после бельгийского переворота, c 1830 по 1846-й, католики и либералы правили вместе. Они нуждались друг в друге, чтобы вытеснить голландцев и сплотить молодое государство. Когда границы нового отечества определились, а финансы устояли на ногах, бельгийцы смогли спокойно рассмотреть друг друга, а затем вцепиться друг другу в горло.

Языковой проблемы тогда, считай, не было. Рабочих угнетали и в хвост и в гриву. Когда им становилось невмоготу, они разбивали вдребезги пару-другую машин. Они были не в счет. Они должны были вкалывать до упаду и не болтать лишнего. Между цивилизованными, состоятельными франкоязычными господами царила ненависть.

У нас существовало избирательное право. Если невнимательно прочитать нашу либеральную модель Конституции, можно было даже подумать, что речь шла о всеобщем избирательном праве. Так можно было подумать. Избирательное право получали граждане, которые платили много налогов и представляли собой лучшие слои населения — один или два процента. У этой модели было свое название: censuskiesrecht, «цензовое» избирательное право. В первом бельгийском Сенате заседал 41 аристократ и только семь человек из простого сословия. Интересы знати с ее собственностью, состоящей из старых лесов и латифундий, сталкивались с интересами бюргеров — владельцев новых фабрик. Богатеи проникались такой лютой взаимной неприязнью, что не могли совместно управлять страной.

Невозможно понять смысл учреждения либеральной партии, если забыть о могуществе католической церкви в Бельгии. Церковь вела себя как хозяин в делах государственной экономики, ее власть представляла собой нечто само собой разумеющееся, что трудно представить себе в наши дни. Епископы, конечно, понимали, что им без государства не прожить, но государство имело право на существование, только если в нем тон задавали католики. Без этого католики обвинили бы государство в отсутствии толерантности. А теперь свяжите это железобетонное утверждение с такой же железобетонной властью, которая держала в своих когтях всю повседневную жизнь, считала себя такой же естественной, как дождь и ветер, и поэтому всё, что мыслит по-другому, находила противоестественным или, выражаясь мягче, считало помехой, — и вы получите некоторое представление о власти католичества в Бельгии в не столь уж далеком прошлом.

Либералы хотели еще в 1846 году приступить к тому, что по-французски называлось l’indépendence réelle du pouvoir civil (реальная независимость гражданской власти), то есть к отделению церкви от государства. Они хотели, чтобы большее число людей получило избирательное право, и стремились улучшить плачевные обстоятельства жизни рабочих. Наконец, они хотели ввести государственное просвещение, независимое от церкви. Особенно важным было одно примечание: «…должно быть устранено вмешательство служителей культа». Эта глубинная проблема затянулась надолго, на сто с лишним лет, прежде чем нашла свое решение в Школьном пакте, в котором то и дело чувствовалась отрыжка старого порядка.

Ядро либеральной партии состояло из доктринеров, то есть консерваторов, но в течение XIX века партия привлекла множество прогрессивных политиков. Связующим звеном обеих группировок была оппозиция по отношению к ничего не признающей и безнадежно устаревшей диктатуре церкви в общественной жизни. Либеральная партия сохраняла свое влияние, пока избирательное право оставалось привилегией обеспеченных слоев и знати. В период с 1847 по 1884 год, более 25 лет, либералы стояли у власти одни. Потом вперед вышли гомогенные католические кабинеты. После первых выборов на основе всеобщего избирательного права для мужчин (1894) у либералов не осталось никаких видов на победу. Либерализм был преимущественно городским феноменом, но в сельской местности зачастую жил либеральный пивовар, доктор или нотариус, который дул в либеральную дуду назло католикам.

Антиклерикализм был чисто латинской чертой бельгийских либералов. Они не то чтобы взяли пример с французов — в 1846 году они были достаточно интеллигентны и динамичны, чтобы самим соображать, что к чему, но потом, после 1870 года они перешли в учение к бумагомаракам Третьей республики. Только в 60-е годы ХХ столетия они сбросили с себя антиклерикальные одежды, когда была основана Партия свободы и прогресса (ПВВ) по инициативе Омера Ванауденхове, министра и владельца обувной фабрики в брабантском городке Дист. Они расклеивали плакаты, которые должны были убедить благочестивого, но колеблющегося избирателя, что в следующее воскресенье после мессы он должен с чистой совестью проголосовать за либералов.

Секуляристский элемент (а значит, и масоны) с течением лет все больше терял свое значение. Ведущий либеральный политик Верховстадт считал секуляризм и католичество политически малозначащими категориями. У либералов, как и по всей Европе, были другие заботы: экономический рост, приватизация, низкие налоги. В последнее время наши либералы потратили много сил ради продвижения современной, нетрадиционной политической проблематики, как то эвтаназия и однополые браки. В этих последних областях бельгийское законодательство самое толерантное в мире.

Второй элемент, насколько я знаю, не встретишь нигде, разве только в Швейцарии. В Бельгии существует социальный либерализм, в сочетании с либеральными больничными фондами и особенно с таким своеобразным явлением, как либеральный профсоюз. Всеобщий центр либеральных профсоюзов Бельгии имеет аппарат из нескольких сотен тысяч сотрудников, а поскольку он много меньше «красного» или католического профсоюза, его забастовки часто отличаются большей радикальностью.

Между прочим, в Бельгии есть две либеральные партии. Дело тут не в идеологии, а в языке. В 70-е годы все партии раскололись надвое по языковой границе. Кроме того, с началом нового столетия они принялись усердно избавляться от старых названий. Фламандские либералы опередили остальных на несколько лет. Уже в 1993 году они преобразовались во «Фламандских либералов и демократов», с привеском: «Партия гражданина». Потом она станет «Открытой ФЛД». Партия использовала любую подвернувшуюся возможность затащить в свои ряды политиков из других партий, например фламандских националистов и даже одного социалиста. Франкоязычные либералы меняли свое название регулярно. Пару лет назад заглавное «Л» исчезло, партия стала называться Mouvement Reformateur («Движение за реформы») и мобилизовала в свои ряды крайних антифламандских членов Демократического фронта франкофонов, а также нескольких христианских демократов. Валлонских либералов сжигает амбиция создать широкую партию народа, более сильную и многочисленную, чем социалисты. Пока что успеха они не достигли. Во всяком случае, обе партии не изменили своего цвета и остались синими.

Бельгийский социализм родился не в каменноугольных шахтах Боринажа, не в сталелитейных заводах Льежа, а в прядильных и ткацких цехах старого фламандского текстильного города Гента. В 1857 году здесь было основано Братское сообщество ткачей Гента. Прядильщики называли себя Страждущими братьями и в этом были тысячу раз правы. Существовали тщедушные кассы взаимопомощи, собиравшие гроши с пролетариев, на чьих знаменах стояли слова «Бог и закон». Вряд ли эти в доску честные члены самых первых рабочих объединений знали слово «социализм». Большинство из них было попросту неграмотно. К примеру, нам доподлинно известно, что один из лидеров, Франсис Билен по прозвищу Крючконос, одаренный оратор, тоже не умел читать.

Фландрия была тогда преимущественно сельскохозяйственной страной, это положение изменится лишь в 1945 году. Социализм мог пустить корни только в городских центрах, таких как Гент, Антверпен, Лёвен и еще несколько других, в районе Рюпеля с его кирпичными заводами или в Менене на французской границе. Довольно долгое время бельгийский социализм был синонимом валлонского социализма. Валлония — один из старейших промышленных регионов Европы. Среди дымящих, грохочущих, огнедышащих фабрик и заводов Валлонии в 1886 году погибли 24 человека, когда голодные трудяги вышли на улицу с требованием работы, хлеба и всеобщего избирательного права. В 1894 году все мужчины могли наконец голосовать согласно крайне запутанной системе, по которой люди с дипломами или приличным состоянием получали два или даже три голоса. Бельгийская партия членов профсоюзов получила места в валлонских местных органах. Даже большой гентский демагог Эдье Анселе был избран в Льеже.

Последствия этого для Фландрии и фламандцев трудно переоценить. Для эмансипации фламандского народа социализм ничего не значил: во Фландрии жили крестьяне, во Фландрии хозяином был пастор. Социализм был движением промышленных рабочих и очень скоро перенял антиклерикальные требования радикальных либералов. В 1868 году Братство ткачей Гента сменило свой регламент. Согласно новой статье 33 каждый год они устраивали бал. Раньше они ходили на мессу.

Затем Фламандское движение за эмансипацию очень быстро пошло в клерикальном направлении, а позже, в 30-е годы ХХ века, даже съехало в авторитарный фарватер. Фламандский социализм не мог этому противостоять, он был слишком слаб. Только в конце ХХ века фламандский социализм преодолеет свою затаенную, глубоко укоренившуюся неприязнь ко всему, что пахнет католицизмом, причем на удивление легче всего в традиционно самой католической провинции Лимбург.

Раньше, чем в других странах Европы, социализм в Бельгии стал массовым, динамичным и эффективным конгломератом организаций: партия, профсоюз, кооперативы, больничные фонды разрослись еще перед Первой мировой войной в настоящую вертикаль. Очень скоро бельгийский социализм начал строить дворцы для рабочих. У лидеров были деньги и авангардистские вкусы. Они делали заказы лучшим архитекторам на строительство народных и ночлежных домов. Они обращались к архитекторам в масонских ложах, где с XIX века стали собираться либералы и социалисты. Там они объединялись для общей борьбы против всесилия католической церкви. Народный дом в Брюсселе стал известен на весь мир как грустный пример социалистической культуры и ее упадка. Выстроенный в 1895 году под влиянием старого «красного» патрона Эмиля Вандервельде по планам виднейшего архитектора ар-нуво Виктора Орта, он был снесен в 1965 году, несмотря на громкие протесты мировой общественности. Нувориши-бонзы воздвигли на его месте уродливую башню, памятник своего безвкусия, мании величия и недальновидности. Зато в Генте еще и сегодня можно выпить чашку кофе в роскошном здании «Вперед». Теперь это центр искусств. В театре ставят авангардистские спектакли, здесь есть джаз, радио; танцы проходят на международном уровне.

Социализм был вначале общественным движением. Кооперативов больше нет. Есть молодежное движение «Красные соколы», есть «Устремленные вперед женщины», но они не выдерживают сравнения с массовостью христианского движения. За пределами Бельгии мало кому известно, что социализм здесь по-прежнему является массовым движением. Это достигнуто в первую очередь благодаря Всеобщей федерации труда (АБВВ). В ней более миллиона членов и при этом она не самая крупная в стране.

Вопреки навязчивому предубеждению АБВВ не является «валлонским бастионом». В ней примерно поровну членов из Фландрии и Валлонии. Перед Второй мировой войной вступить в нее можно было только через Партию труда. Это в прошлом. АБВВ, какой мы ее знаем, возникла после освобождения от слияния старого влиятельного социал-демократического профсоюза с другими движениями, коммунистическими боевыми комитетами, особенно активно показавшими себя в рядах Сопротивления, а также примкнувшими к ним анархо-синдикалистами. Исключительная связь с социалистической партией утратила свое значение. Но начиная с 1947 года коммунистов стали безжалостно вычищать с руководящих позиций. Я знал одну старую, очень дельную секретаршу из провинциального управления в Брюсселе, она была худой как щепка. За ее спиной шептались, что раньше она была коммунисткой. В 1948 году секретарь профсоюза сказала ей: «Или ты вступаешь в соцпартию, или я вышвырну тебя за дверь».

Но АБВВ тоже не в силах противостоять регионализации. Одна ее часть — «Межрегиональная валлонская», другая — «Межпровинциальная фламандская». Провинциальная структуризация порождает словесных монстров. И все же в профсоюзе не угасает солидарность со всеми трудящимися. Фламандские металлисты под красными флагами идут в одном строю с валлонскими сталелитейщиками. Кстати, не нужно представлять себе профсоюзного лидера как бравого вожака с засученными рукавами и агрессивным взглядом. Нынешний секретарь профсоюза чаще всего имеет университетский диплом. А на фламандской стороне еще до недавнего времени делами заправляла женщина.

Трудно переоценить значение бельгийских профсоюзов — как социалистических, так и христианских, на чем я сейчас хочу остановиться. Процент наемных работников, состоящих членами какого-либо профсоюза, значительно выше, чем в соседних Нидерландах и Германии, и намного выше, чем во Франции. Эта тенденция усиливается. В данном отношении Бельгия, в том числе Валлония, могла бы сойти за Скандинавию.

Валлонский социализм чувствует себя лучше, чем когда-либо. Он не участвует в упадке социализма, который мы наблюдаем в Нидерландах, Германии, Франции — и во Фландрии. На выборах он добивается результатов, которые Партия труда не смогла достичь даже в свои самые успешные годы, с 1977 по 1986-й. Причина этого — близость к массам, о которой я говорил выше. Валлонские социалисты сохраняют безусловную верность своим сторонникам. Но свою старомодную верность они сочетают с интеллигентным, технократическим и в то же время солидарным подходом к трудным экономическим проблемам, с которыми Валлония вместе со всеми борется вот уже полвека.

Одному Богу известно, какие бури пришлось перенести валлонскому социализму. Я не случайно упоминаю Бога. Одним из крупных лидеров 90-х годов прошлого века был суперинтеллигентный профессор Гюи Спиталс по прозвищу Бог. У него была мраморная улыбка истукана. Именно он с успехом прижимал к сердцу небольшую валлонскую региональную партию, пока ей не пришел конец. Позже он вместе с фламандцем Вилли Класом, который в «грустный понедельник» являлся генеральным секретарем НАТО, был осужден за получение взятки от итальянской авиастроительной компании «Агуста» — темную аферу, в которой промышленность выделила большие деньги для финансирования партии. Но на чести самой партии не осталось даже пятнышка.

Надеюсь, что валлонские социалистические вожди по-прежнему целуются взасос, приветствуя друг друга при встречах в народных домах, но думаю при этом, что прошло время костюмов, плохо скроенных «под рабочего». Под руководством Элио Ди Рупо партия поддерживает должный баланс между насущной как хлеб модернизацией Валлонии и подлинной солидарностью с простым валлонцем, пострадавшим от «валлонского упадка» и пока неспособного подняться из старой промышленной могилы. Это лучше всех сознаёт Элио Ди Рупо, сын итальянского шахтера и иммигранта. Он не скрывает своего гомосексуализма. Есть немало стран, где одно признание этого факта не позволило бы даже думать о политической карьере. Но не Бельгия. Временами я могу гордиться своей страной. Не скрою, за последние два года появилось немало рассудительных фламандцев, которые доказывают, что Ди Рупо может по желанию перенести свой диктат на Фландрию. Это, конечно, нонсенс. Ди Рупо не только весьма эффективный министр, он опытный лидер партии и при этом невероятно популярен.

Социалистическая партия остается, вне всякого сомнения, самой сильной политической группировкой в Валлонии, а федеральные выборы 2010 года как никогда укрепили это ее положение. Те же рассудительные фламандцы, которые приписывали премьер-министру разного рода оккультные увлечения, не в состоянии переварить, что социализм представляет собой реальную власть на юге страны, единый аппарат, вездесущую машину. Это становой хребет Валлонии. Здесь она сильнее, чем христианская демократия во Фландрии, а все потому, что христианско-демократическое большинство уже полвека теряет почву под ногами.

Когда появилось предыдущее издание этой книги (2005), фламандский социализм уже порядком облупился и с тех пор продолжает рушиться. Во Фландрии партия теперь называется сп.а. (Социалистическая партия — Другие). Вот уже более четверти века ее лидеры: Ван Мирт, а затем Тоббак и Стеварт — пытаются ее укрепить. Устаревшие социал-демократические рецепты постепенного улучшения жизни отверженных — все это уже не работает. Социал-демократам не хватало дальновидности, их противники были не так уж не правы, когда приписывали им «социализм бифштексов». Помимо этого нужно было изгонять старых антиклерикальных демонов.

Так и случилось. Фламандские социалисты последовали нидерландским, немецким и скандинавским образцам. Сохранивший свои секуляристские убеждения уроженец Лёвена Тоббак привлек на свою сторону множество интеллигентной молодежи — выпускников Католического университета своего города. Но настоящему чуду еще предстояло произойти.

Стив Стеварт, повар и бывший хозяин кафе, со своим неподражаемым певучим лимбургским акцентом выдает одну идею за другой короткими, энергичными и общепонятными фразами, на которые нечего возразить — на первый взгляд, очень простыми, на второй — хорошо рассчитанными, на третий — вызывающими к спору; Стеварт, как никто другой оценивший роль телевидения в современной демократии; Стеварт, открыто заявлявший, что он не переносит интеллектуалов и ими, в свою очередь, тоже явно отторгнутый, но тем временем продвинувший в своей политике несколько виднейших интеллектуалов в министры; Стеварт — любимец публики, титан своей партии, социал-демократ до мозга костей, хитро переодетый бойким торговцем. Стеварт никогда не бывает догматиком, редко злится, он одаренный тактик, но не отрицает своих левых идей. Его часто напрямую атакуют за бесплатную раздачу всяческих благ. Так, в своем городе Хасселте он ввел бесплатные автобусные маршруты. Противники обвиняют его в стремлении к дешевому успеху. Ответ Стеварта являет собой образец современного марксизма: активная приватизация диктуется законами рыночной экономики, а то, что я ввожу бесплатные услуги, противоречит законам рынка, а, значит, капитализма. Крик души Стеварта: социализм должен быть приятным для общества, или его не должно быть вообще.

В 2005 году Стеварт недолго думая оставил политику. Я видел социалистов, готовых лопнуть от ярости при этой новости. Стеварт трусливо бросил фламандский социализм в беде, шипели они, раздувая ноздри от ненависти. Им не приходило в голову, что у этого человека могли быть проблемы со здоровьем. Стеварт стал первым социалистическим губернатором провинции Лимбург, и, как и ожидалось, жители Лимбурга очень к нему привязались. В 2009 году он оставил и эту должность. Он не вернулся в политику, но его тень все еще блуждает за кулисами власти. Он доказал, что левые могут одолеть популизм. А то, что левые должны будут одолеть популизм, еще повторится в будущем. После Стеварта фламандский социализм снова покатился вниз. Политики, проявившие свои способности, были без разговоров отодвинуты в сторону. Мнения оставшихся звучали сумбурно и боязливо, им не хватало ни смелой модерновости, ни приятной старомодности, ни радикальности. Кроме того, было неясно, на что же еще направлен фламандский социализм. На финансовый кризис у него не было ответа. На наступление национализма у него не было ответа. На ультралиберальную технократию Евросоюза у него не было ответа. В наши дни у фламандского социализма меньше вдохновения, чем в пустой коробке из-под обуви. Только там, где «красные» отступили за городские стены — в Генте, Антверпене, Лёвене, — они изо дня в день показывают, что эффективное управление и левые взгляды могут шагать нога в ногу. А тут Фландрия, городок с шестью миллионами жителей. Но в этом вопросе меня не переубедить.

СВП. Не думал, что эти три буквы могут когда-нибудь исчезнуть. С 1945 года СВП была во Фландрии синонимом власти. Исключения нужно было искать с большой лупой. Постепенно СВП становилась синонимом власти во всей Бельгии. Противники партии говорили о СВП-государстве. Социалист Луи Тоббак сравнивал Христианскую народную партию, то есть фламандскую христианско-демократическую формацию, с медузой. Профиль нерезкий, со всех сторон щупальцы, никакой твердости. Все эти слова маскируют одно понятие — власть. Христианские демократы всегда протестуют, когда власть в чужих руках. Сами они никогда не правят. Власть приходит к ним сама. Таков естественный порядок вещей. Христианские демократы — это власть.

Я уже отмечал, что христианские демократы управляли нашей страной почти сто лет без перерыва. Их электоральный актив медленно, но верно начал таять. В 1950 году СВП завоевала во Фландрии более 60% голосов, в 1965-м — 50, в 1978-м — всего 40%. Партия делала вид, что ничего не происходит. В 1981 году избиратели одним ударом отбросили партию на отметку 12%. По бельгийским понятиям, это как подземный толчок. Католики невозмутимо приняли в свое правительство либералов и продолжали решать самые важные дела за спиной своих партнеров. Тайный сговор в одной арденнской деревне вышел наружу, название деревни Паупехан стало эмблемой неизлечимой ненадежности фламандских христианских демократов.

В 1999 году СВП еще удалось привлечь на свою сторону каждого пятого избирателя. Немногочисленные избранники, вздыхая, заняли места на жестких скамьях оппозиции — впервые за 41 год. Что же теперь будет! Кто станет управлять страной? Без них? Это состояние длилось еще пару лет, пока до них дошло, что в тайных кабинетах власти они никому не были нужны.

СВП больше нет. Эта партия тоже переименовалась и теперь называется СДиВ (Христианско-демократическая и фламандская). Она образовала картель с фламандскими националистами, и в 2004 году избиратели снова призвали их к власти во Фландрии. Для Н-ВА это был единственный шанс, чтобы безнадежно не задохнуться. Христианские демократы приняли своих партнеров в удушающие объятия. Федеральные выборы 2007 года картель успешно выиграл, частично в пользу христианских демократов и несколько меньше в пользу фламандских националистов. В 2008 году националисты высвободились из христианской удавки. В 2010 году фламандские христианские демократы рушатся вниз. «Христианско-демократическая и фламандская» партия получает только 17%, самый низкий результат. Фламандские националисты ликуют. Без картеля.

Фламандские христианские демократы — партия сословная. Она должна примирить в своем лоне все интересы. В ней есть сильное рабочее крыло; есть Крестьянский союз, хотя в стране скоро совсем не останется крестьян; есть средний класс; есть работодатели. Здесь я хочу рассказать о христианско-демократическом рабочем движении АСВ (ACV) — надстройке над большой группой католических организаций, среди которых есть также и профсоюз. Он тоже называется АСВ (ACW), что несколько сбивает с толку. Его полное название — Всеобщий христианский профсоюз, и он самый сильный в стране. Даже во франкоязычной Бельгии он превосходит по численности социалистический профсоюз. Христианский профсоюз объединяет больше половины всех членов профсоюза, и я уже упоминал о том, насколько он многочислен. В состав еще более многочисленного ACW, обычно называемого просто «движение», входит молодежная организация, известная во всем мире как «Кайотты» — «Католическая рабочая молодежь». Она была основана опальным фламандским пастором из Брюсселя, с ежиком на голове и способностью увлекать своими выступлениями массы людей; его звали Йозеф Кардейн. Когда я несколько лет назад в Южной Америке занимался сбором материала для книги, я от изумления потерял голос, когда узнал, что фамилия Кардейн произносится в глубине горных Анд с любовью и уважением и что три принципа, которые он внушал «Кайоттам» — видеть, оценивать, действовать — стали базисными для настойчиво пропагандируемой Ватиканом «теологии освобождения».

Внутри «Католической рабочей молодежи» есть место и для организации «Католические жены рабочих» и, разумеется, для крупнейшего больничного фонда страны СМ, известного также под названием «Бельгийский союз христианских фондов медицинского страхования». Движение выпускает в свет ряд популярных еженедельников, в частности «АСВ визье». Говоря о популярности, я имею в виду сотни тысяч читателей — гораздо больше, чем у крупных газет. Еще не так давно у них был даже собственный банк, «Бельгийский рабочий кооператив», который, однако, с рабочими дела не имел, а плавно соскользнул в ландшафт банковских слияний, двигаясь в сторону инновационной динамичной синергетики и оказавшись в 2008 году на самом краю пропасти.

Сила христианского рабочего движения кроется не только в колоссальной численности членов различных входящих в него организаций, но и в неустанной активной деятельности по профессиональному обучению рядовых членов. При этом поражает многогранность проблем — от уроков кулинарии и полового воспитания до трудового законодательства и современной экономики.

Руководство христианского рабочего движения в курсе, как во Фландрии, так и в Валлонии, что его участники больше не голосуют только за христианские партии. Программы «зеленых» и социалистов очень близки к идеям, которые католическое рабочее движение считает своими. Верных избирателей на свете больше нет. Теперь партии должны приспосабливаться ко вкусам капризного, избалованного электората. Когда во время избирательной кампании 2010 года председатель ACV предостерегал против фламандских националистов из партии Н-ВА, ему этого долго не могли простить. Но я его хорошо понимал. Социально-экономическая программа Н-ВА откровенно правая и не хочет меняться. Один высокопоставленный член правления ACW как-то шепнул мне на ухо, что поступающие из низов его движения сигналы становятся все более жесткими, все более эгоистичными, индивидуалистическими, нетолерантными, короче, все более склоняются вправо.

«Правый» еще не значит «правоэкстремистский». Если председатель в открытую заявляет, что ход мыслей христианского рабочего движения несовместим с правым экстремизмом, то он чертовски хорошо соображает, что, несмотря на прыжки и гримасы избирателей его христианско-демократической партии, нечего и задумываться над идеей коалиции с правыми экстремистами. А если он задумается над этой идеей, то расколет свою партию.

Во франкоязычной Бельгии христианская партия, ранее ПСК («Парти сосьяль кретьен») тоже сменила название. Но это произошло иначе, чем у фламандцев: тут удалили слово «христианская». Теперь партия называется Гуманистический демократический центр.

По своим размерам она не выдерживает ни малейшего сравнения со своей фламандской сестрой. Но вместе они приобретают непомерное влияние, потому что фламандские католики, по сути дела, были во власти и никогда не правили без ПСК. Франкоязычные католики имели тесные связи с традиционно буржуазной, «папиной» Бельгией. Эта партия постоянно присутствовала в «высокой» банковской сфере, хотя там всегда обреталась и пара либералов. Это была партия знати и, как добавляли шепотом, партия Двора.

В партии французских католиков господа с «шарнирными» фамилиями, такими как Аспремон Линден, дю Бюс де Варнаф и иже с ними, учтиво и беспрепятственно проворачивали политику, большие деньги, административные вопросы, интересы в Конго — и всё для собственной славы и прибыли. В конголезских делах все острее чувствовался запах грязных денег, голода и крови.

Переименование партии было победой левого крыла. И все же если вам захочется найти аристократов в политике, нужно заглянуть в список кандидатов от франкоязычных католиков.

Например, на региональных выборах я насчитал в брюссельском списке шесть фамилий, причем таких, в которых я совершенно уверен. На 72 кандидата это больше 8%. Столько аристократов у нас в Бельгии не водится. Самое большое отличие от прошлых кандидатов: теперь в списках вдвое больше арабских, турецких и африканских фамилий, а знатных персон можно найти также и среди либералов. Разумеется, франкоязычных.

Одна партия своего названия не меняла, но теперь ее больше не существует. Это Народный союз, структура фламандских демократических националистов. Я неустанно повторяю, что этой партии больше нет, потому что ее программа претворена в жизнь. Фламандские националисты это категорически отрицают и привлекают на свою сторону избирателей. На мой взгляд, и те и другие не правы. Они недооценивают впечатляющие достижения Народного союза, особенно если учесть, что за все полвека своего существования эта партия почти не участвовала в управлении страной. Она любила называть себя партией бича.

Франкофоны постоянно выражали сомнение в демократическом содержании Народного союза. В народе его называли партией коллаборационистов, и он в самом деле принимал близко к сердцу заботы многих осужденных после освобождения. Часть их составляли ее избиратели. Я повторяю — часть. Вряд ли можно утверждать, что Народный союз был недемократичной партией. Его блуждающие души забрели в наше время к социалистам, либералам, христианским демократам и даже к «зеленым».

Это политическое движение — продукт католической, сугубо профламандской Фландрии. Эта комбинация не столь очевидна, как может показаться с первого взгляда. В 50-е годы ХХ века с церковной кафедры еще читали пасторские послания, в которых голосование за Народный союз объявлялось тяжким грехом. В те годы принуждение действовать против совести еще существовало.

В те годы за Народный союз мог проголосовать каждый пятый фламандец, не больше. Разрыв с католиками придал этой партии некую жизненность, сумбурность, оригинальность. Симпатичная амальгама довольно неэффективного анархизма, как называл эту партию ее бывший член, либерал, учившийся политике в ее рядах.

Тот, кто в те времена во Фландрии был католиком — а таким был почти каждый, — но хотел выбраться из-под тяжкого гнета конформизма христианских демократов, находил свой шанс в Народном союзе. Время «зеленых» еще не наступило, социалисты не доверяли любому, кто учился в католической школе или даже посещал ее приготовительный класс, а среди фламандских либералов еще рассиживались франкоязычные господа, покуривая сигары. Народный союз первым из партий созвал съезд по вопросам охраны окружающей среды. В Народном союзе левые либералы противостояли более традиционным фламандским националистам. По этой спорной линии произошел разрыв. Часть членов ушла к либералам, другая примкнула к социалистам и позже была ими окончательно поглощена. Третья группа, которая и дальше гнула жесткую линию фламандского национализма, создала свою партию — Новый фламандский альянс (Н-ВА).

Эта аварийная партия влачила жалкое существование. Было вполне ожидаемо, что очень скоро ее структура превратится в воспоминание. Но те, кто на это рассчитывал, ошибались. Благодаря хитро обговоренному с христианскими демократами объединению избирательных списков Н-ВА получила несколько мест в наших парламентах. Когда дружба между католиками и националистами подошла к концу, комментаторы во всем мире снова возвестили о кончине партии.

Но не тут-то было. На выборах 13 июня 2010 года Н-ВА разгромила все остальные фламандские партии. Эти выборы можно смело назвать историческими, причем в разных аспектах. Во-первых, фламандские националисты на 10% обошли христианских демократов. Такое никому еще не удавалось. Во-вторых, фламандские националисты стали самой сильной политической структурой Фландрии, а значит, самой крупной фракцией Бельгийского парламента. И такого еще доныне не случалось. В-третьих, Н-ВА забрала голоса у всех партий, но особенно досталось конкуренту, приписывавшему ей фашистский уклон, — партии «Фламандский интерес».

Все думали, что Н-ВА вместе с франкоязычными социалистами, победившими на юге страны, начнет переговоры о новом правительстве. И все понимали, что это будет трудная подковерная борьба. Время шло, шло, шло… Бельгия побила тогда европейский рекорд по срокам формирования правительства; прежний был поставлен в 1977 году (208 дней) в Нидерландах. Бельгия побила и недавний мировой рекорд Ирака (249 дней). Ворчуны язвили, что Ирак мог бы потянуть еще дольше: по правде говоря, прошло уже 290 дней, но не беда, мы перешли и эту границу. Его величество послал партиям одного аналитика, двух информаторов, одного специалиста по предварительному формированию кабинета министров, нескольких посредников и одного переговорщика. Королевский лексикон уже выходил за рамки всех бельгийских языков, но и это не помогло.

Не нужно быть гением, чтобы предвидеть такой ход событий.

Первое. У обеих ведущих партий нет ничего общего помимо того, что обе они ориентированы на демократию. Н-ВА — партия националистов и хочет провозглашения независимой Республики Фландрия. Социалистическая партия (ПС) хочет сохранения единой Бельгии. Н-ВА — партия праволиберальная. Она не упустит любой возможности прижать к ногтю профсоюзы. Ее социально-экономическая программа содержится в компьютерах фламандской организации работодателей «Вока». Социалисты же приверженцы левых взглядов.

Второе. У Н-ВА нет никакого опыта в области государственного управления, который был бы достоин упоминания. Десять месяцев назад у нее не было также и опыта ведения переговоров. У социалистов Юга опыта хоть залейся, и на переговоры они приезжают с контейнерами новых цифр.

Третье. У фламандского национализма есть древняя традиция антиполитичности. Это особый случай широко распространенного бельгийского представления, согласно которому политика — это грязная лужа и порядочный человек должен держаться от нее подальше. Во фламандском национализме глубоко укоренилась склонность при любом компромиссе восклицать: «Измена!». Вследствие этого профламандские депутаты никогда не голосовали за решительные меры, руководствуясь интересами фламандской эмансипации. В 1932 году они голосовали против закона об одноязычии Фландрии. В 1962 году воздержались при голосовании закона о языке, который утвердил бы фламандскую автономию и четкие границы фламандской провинции. А когда оставалось снять последние разногласия по проблеме БХВ, когда Фландрия могла получить широкую автономию, они не смогли найти компромисс. Такой историк, как Барт Де Вевер, глубоко владеет этой проблемой и говорит своим коллегам по партии: «От измены до измены вряд ли ждут нас перемены». Мне любопытно, есть ли в этом игровом поле место для фламандского государства.

Н-ВА нельзя сравнивать с другими правопопулистскими партиями Европы. Она вовсе не «фашиствующая», как воскликнул однажды прилюдно бургомистр Брюсселя. Она не терпит расизма в своих рядах, не слышно в них и антиисламистских призывов. Барт Де Вевер нонконформист и консерватор, он охотно ссылается на труды консервативного британского мыслителя Теодора Далримпла. После оглушительной победы на выборах в 2010 году он обратился к своим ликующим сторонникам на латыни: «Nil volentibus arduum» («Нет ничего невозможного для того, кто хочет»)», сокращенно «n.v.a.». Остальное он произнес на нидерландском с антверпенским акцентом. И наконец, он любит Баварию. Он находит гениальной фразу федерального канцлера ФРГ Романа Херцога о симбиозе планшета и кожаных джинсов (Laptop und Lederhosen) как символе этой федеральной земли. Да уж, есть у нас с баварцами нечто общее.

Вряд ли я стал бы за него голосовать. Но хотелось бы знать, почему это делают так много фламандцев. Де Вевер открылся людям после трех лет маразма. Он был мальчиком с чистыми руками, но он никогда не руководил. Это на время вызывало к нему больше доверия, чем к остальным, поскольку бельгийцы, а значит, фламандцы считают политику «грязной лужей» (см. выше) и поэтому голосуют за политика, не запачканного политикой.

Они ошибаются. Все и сейчас. Де Вевер едет в гости к британскому премьеру Кэмерону, а потом широко публикует в прессе отчет о поездке, включая фото с рукопожатием. Но разве Де Вевер не поддерживал сепаратистов из Шотландской национальной партии? И разве Кэмерон не был горячим противником шотландского национализма? Ни один фламандский избиратель не поставил ему на вид это непоследовательное поведение.

Фламандцы голосуют за Де Вевера еще и потому, что он играет на их глубоко укоренившемся комплексе неполноценности. Унижения, которые причинили нам франкофоны — а фламандские националисты называли их многократными ударами в челюсть, — уже далеко позади, в прошлом, и Де Вевер знает это не хуже, если не лучше своих избирателей. Да, нидерландский язык был в Бельгии на положении хуже холопского, господствующий франкоязычный класс слишком долго цеплялся за свои непоколебимые культурные и немалые экономические прерогативы. Но для современной Фландрии давно уже утратило смысл жаловаться на несправедливость, допущенную в прошлом. Старое бесправие выкорчевано. Однако история все еще не проглотила и не переварила этот комплекс. И даже в юных фламандцах, которым не приходится слышать о себе слов un sale flamand («грязный фламандец»), еще до рождения бродит в душах коллективное сознание. Эта фрустрация теперь облицована властью. Вот почему Де Вевер и его соратники ведут себя так, словно все еще получают в челюсть от злонамеренных валлонов. Де Вевер охотно использует фантомную боль Фландрии. Франкоязычные политики просто-напросто не могут понять эту фламандскую сверхчувствительность и поэтому теряются, когда их доброжелательные слова наталкиваются на резкую фламандскую реакцию.

И наконец, есть фламандцы, голосующие за партию Де Вевера, которые полагают, что валлоны лишают их кровных денежек. Фламандское движение возникло во имя защиты языка и культуры. Но место прежнего культурного «фламандизма», шаг за шагом отвоевавшего фламандские права, занял экономический и финансовый «фламандизм». Я называю его денежным фламандизмом. В адрес валлонов раздаются обвинения, что они-де грабят нашу систему социального страхования. Люди отказываются проявлять солидарность с «валлонской шпаной». Но, во-первых, фламандские профессора доказывают на цифрах, что деньги идут как с севера на юг, так и с юга на север. Во-вторых, в самой Фландрии хватает неравенства и противоречий. В-третьих, никто не может предвидеть, какой регион станет через десять, двадцать, тридцать лет самым богатым и должен будет поддерживать других. Что до меня, то я проявлю солидарность скорее с валлонским безработным, чем с фламандским стяжателем.

Региональный эгоизм нетипичен для фламандцев. Его то и дело начинаешь замечать в Европе. Каталонцы шикают на ленивую Андалусию, Падуанцы презирают итальянцев из Медзоджорно, баварцы не хотят больше тратить деньги на Мекленбург и т. д. Мне очень грустно, что у нас благородный культурный «фламандизм» уступил место холодному денежному «фламандизму».

Бельгия была первой страной, где партия «зеленых» прошла в национальный парламент. Это произошло в 1981 году, чуть раньше, чем в ФРГ. С 1999 года мы четыре года видели «зеленых» за работой во всех правительствах нашего государства. «Зеленые» — единственная партия, которая пытается выровнять размежевание умов в нашей стране. Они часто и охотно перешагивают через языковые границы. Они культивируют постоянный диалог между франкоязычными и нидерландскоязычными, имея, разумеется, две партии.

«Эколо» — это чудо. На выборах наши франкоязычные «зеленые» выиграли около 20% голосов. Единственные, кто в Европе добиваются лучшего — или подобного — результата, это «зеленые» Германии.

Движущие силы «Эколо» — скорее работники культуры и просвещения и члены воинствующих профсоюзов образовательной сферы, чем активисты окружающей среды. В Брюсселе, с его масштабной историей обезлесения, соседские комитеты и группы активистов образуют прочную базу. В «Эколо» перешли многие радикальные франкофоны. Партия ФДФ («Федералисты — Демократы — Франкофоны») более тридцати лет являлась первой городской партией Бельгии, первой политической структурой, серьезно занятой проблемами градостроительства и общественного транспорта. Эта часть их программы была намного интереснее, чем жгучая ненависть ко всему, что звучало на нидерландском.

Валлония, которая 30 лет назад со своей левой позицией нуждалась в обновлении, как лыжник в снеге, получила мощный импульс со стороны «зеленых». Поначалу «зеленые» возбуждали агрессию во всех крепко укоренившихся политических силах. Теперь все партии хотят «позеленеть».

Фламандские «зеленые» годами чтили дерзкое имя «Агалев» — сокращение от девиза гёзов Anders gaan leven — «Начать жить по-другому». После катастрофического поражения на выборах 2003 года, когда ими были потеряны все места в федеральном парламенте — уникальный случай в истории бельгийского парламента, — партия упростила свое название и стала называться «зеленые».

Само собой разумеется, фламандские «зеленые» являются частью более широкого европейского движения. Но в то же время их партия типично фламандская. У большинства ее членов католический бэкграунд. А откуда еще можно рекрутировать кадры во Фландрии? Неудивительно, что первый импульс исходил от иезуита, патера Ферстейлена, кроткого, немного анархистски настроенного. В социологическом плане «зеленый» избиратель в большей мере католик, чем среднестатистический фламандец. Также и в XXI веке, несмотря на исчезающие разграничительные линии между идеологиями, нельзя недооценивать значение христианских корней. Не случайно разрыв с социалистами был для «зеленых» необратимым. Конечно, этот разрыв был обоюдным — общие интересы здесь ничего не загладят.

Но и тут есть место для исключений. Одно из них — эффективный и популярный «зеленый» бургомистр поселка Звейндрехт близ Антверпена Вилли Миннебо, бывший коммунист и ярый секулярист. И, конечно, убежденный «зеленый»! Известны примеры за рубежом: движение за окружающую среду, соседские комитеты, борцы за мир (иначе, глобалисты), болгарская партия «Атака», движение за третий мир, за охрану птиц с явными анатомическими отклонениями — у всех них бинокли приросли к рукам. Ни одной другой партии не удалось наделить политическим голосом эту молодую, бурлящую часть народа Фландрии. «Зеленые» рассудительны. Для пустых фантазеров, для немецких «фунди»[59] здесь нет ни малейших шансов.

Но мне невдомек, почему они не могут добиться крупного успеха во Фландрии. Раскрой газету, послушай радио, посмотри телевизор: аварий, наносящих вред окружающей среде, огромное количество. Они происходят каждый день. Но этого не заметишь по раскладу голосов избирателей, во всяком случае во Фландрии. Молодые фламандцы предпочитают выбирать разжиревшего бюргера, который объедается снеками и ставит целью своей жизни раскол Бельгии. Я уже давно не молод. Надо ли мне, собственно говоря, еще оставаться фламандцем?

24 ноября 1991 года традиционная бельгийская политика была грубо вырвана из состояния безучастности. На федеральных выборах крошечная фламандская партия, которая более десяти лет топталась на месте и была объектом анекдотов в парламенте, сходу увеличила число своих избирателей вшестеро. Это была отвратительная партия, крайне правая и махрово расистская — Фламандский блок (теперь — «Фламандский интерес»). Этот день немедленно окрестили «черным воскресеньем». К сожалению, оно оказалось не последним.

Фламандские демократические партии всех ориентаций немедленно образовали «санитарный кордон». Это означало, что они не заключат никакого соглашения об управлении страной с правыми экстремистами Фламандского блока. Но Блок продолжал свое победное шествие. Если в 1995 году он не дотянул до полумиллиона голосов избирателей, то на провинциальных выборах 2004 года был уже почти миллион, то есть вдвое больше голосов, чем десять лет назад. На коммунальных выборах 2006 года Блоку пришлось уступить социал-демократическому кандидату Патрику Янссенсу, а на федеральных выборах 2010 года партии пересчитали кости. Было похоже, что «санитарный кордон» сработал. Но из этого не следует извлекать уроки для зарубежных стран, потому что дело выгорело только из-за провала фламандской стороны.

Фламандский блок не похож на правоэкстремистские партии в других странах Европы. Он вырос из недовольства правой профламандской части населения компромиссами Народного союза, которые эта национальная фламандская, но демократическая партия в 1978 году пыталась заключить ради далеко идущей федерализации страны. Фламандский блок сыграл на уже упомянутом фламандском комплексе неполноценности: чувстве ущемленности, желании сплотить ряды против угрозы извне, защите собственной идентичности. Умело была использована и дурная привычка относить все беды на счет козней внешнего врага, Валлонии или враждебной фламандцам Бельгии. Конечная цель этой партии — ликвидация Бельгии и учреждение независимой Фландрии. В этом пункте их опередили демократические националисты из Н-ВА.

В 2010 году десятки тысяч избирателей с чувством облегчения прокатили Блок на выборах. Все они были профламандски настроены и не свободны от старых разочарований, однако правоэкстремистская суть Фламандского блока, его грубый расизм и неукротимая ненависть к иностранцам стали им поперек горла.

Некоторое время казалось, что Блок высосал из Фландрии всю желчь ненависти. Не горит фонарь на моей улице — голосую за Блок. Забывает газета «Де Стандаард» старые лозунги вроде «Всё для Фландрии, Фландрия за Христа» — голосую за Блок. Увижу на террасе кафе марокканца, пьющего пиво (не хочет работать, лодырь, пропивает мои денежки) — голосую за Блок. Piove? Governe ladro! («Дождь идет? Это потому что правительство никуда не годится!») — говорят в Италии. Каждый четвертый фламандец думал так же и так же голосовал.

Старые обиды, новые обиды — к тому же действовали еще избирательная повинность и, не забывайте, традиционная аполитичность. Если партия с такой структурой и не в состоянии набрать голосов, она вообще не заслуживает внимания. Фламандский блок сделал это, и, казалось, его уже никому не остановить.

В 2004 году Апелляционный суд Гента вынес Фламандскому блоку обвинительный приговор за расизм. Тотчас на судей посыпались обвинения в постыдной необъективности. Не был ли один из судей франкофоном? Таких еще можно отыскать во Фландрии, хотя они говорят на нидерландском. Лидеры партии — господа Девинтер, Ванхеке и Аннеманс разыграли поруганную невинность. По словам Геролфа Аннеманса, партия выступала

«…за власть для не имеющих власти, за надежду для лишенных надежды».

За приговором последовал настоящий триумф на выборах. И вот Филип Девинтер берет слово:

«Пока судья выносил нам приговор, избиратель нас оправдал».

Партия подала кассационную жалобу — последний козырь в бельгийском законодательстве. Кассационный суд, однако, решает вопросы чисто процедурные, а не по существу дела. Согласно его постановлению, никаких нарушений процедуры допущено не было. Приговор в полном объеме был оставлен в силе.

Фламандский блок не мешкая сменил свое имя на «Фламандский интерес» (ВБ). В консервативных фламандских кругах вначале раздался вздох облегчения: Блок наконец-то должен очиститься от грязи расизма и переформатироваться в цивилизованную, мускулистую консервативную партию. Новая, свежая, приличная правая партия могла бы без проблем участвовать в распределении власти. Я не возлагал тогда на это никаких упований. Без расизма Блок сразу сдуется. И вот на конгрессе в честь основания «Фламандского интереса» тогдашний председатель партии Ванхеке заявляет:

«Мы меняем наше название, но не наши домены».

Эти домены много старше «Фламандского интереса» и еще грязнее. Не случайно ВБ выбрал своей новенькой эмблемой силуэт Льва Фландрии, многие годы используемый Фондом Святого Мартина — союзом ветеранов Восточного фронта. Партия никогда не отсекала своих фашистских корней. Достичь своих максимальных размеров ВБ может, только проповедуя ненависть, ненависть как испарение страха.

Партия вроде ВБ, которая благодаря «санитарному кордону» никогда не могла оказывать избирателям политических услуг, обычно ожидаемых бельгийцами от своих партий, — провернуть дельце, устроить на работу, уладить шумок — остается на плаву, пока она выигрывает выборы. Неудача на выборах — угроза для любой демократической партии.

Тем более для фашиствующей партии типа ВБ. И вот господа Девинтер, Ванхеке, Аннеманс и всякая мелюзга кувыркаются в подковерной схватке. В их распоряжении имелось секретное оружие: красивая, умная, воинственная «железная леди», мефрау Мари-Роз Морель. Но она сумела разогнать этот партийный триумвират.

Она умерла от рака, тридцати восьми лет от роду, оставив двоих детей. Незадолго до смерти она заключила брак с Франком Ванхеке. Он, экс-председатель, повернулся к ВБ спиной, она покинула партию еще раньше. На ее отпевание в антверпенском соборе верхушка ВБ не была приглашена. Так хотела она сама, и никто иной. Однако в первом ряду сидел Барт Де Вевер, друг из давно минувших дней. Я считал предосудительными политические идеи мефрау Морель, но всегда восхищался силой духа, которую она проявила, борясь со своим ужасным недугом. И наверное, добавлю шепотом, мы должны быть благодарны Мари-Роз Морель за ее последнее волеизъявление.