Я родом из христианской семьи. Это означает римско-католическую конфессию — и этим же дается понять, что в Бельгии монополия принадлежит одной конфессии. То есть принадлежала. С монолита облетают чешуйки, от него отваливаются фрагменты. У старой Матери, Святой Церкви Рима еще есть бельгийские дети, но внуки уже не смотрят в ее сторону.

Я вырос в квартале, где каждый был католиком без оговорок, так же как негры были черными, а китайцы узкоглазыми. Мы не сумели бы рассказать, чем мы отличаемся от протестантов. Никаких протестантов вообще не существовало.

Мне, ребенку, объясняли, что есть люди неверующие, социалисты, либералы, масоны, и что от последних пахнет смолой, потому что они каждый вторник наносят визиты дьяволу. Эта порода людей на всё способна, потому что для них нет ни Бога, ни Его заповедей. Их детей не встретишь в нашей католической школе, они ходят в «атеней», Королевский Атенеум, школу с сомнительными нравами, где учителя не знают грамоты, а ученики как совиные птенцы. Во всяком случае, там ничему не научишься. Где жили все эти люди, я гак и не узнал — где-то далеко, во всяком случае, за пределами общины. Иногда можно было заметить учеников Атенеума на другой стороне переулка.

Когда я был маленьким мальчиком, в 50-е и в начале 60-х годов, я жил в крепости с поднятыми мостами. Все необходимое там было в наличии, и не надо было никуда выходить. Вместе с католическими мальчиками — пардон, просто с мальчиками, потому что они все были католиками, — мы ездили в автобусе или на велосипедах в коллеж. Ежедневно надо было ходить на обедню в епархиальную церковь или в шесть утра с пустым животом и затуманенной сном головой идти прислуживать патерам. Воскресным утром мы во все горло пели, что веруем в unam sanctam catholicam et apostolicam ecclesiam (святую католическую и апостольскую церковь). Слов мы не понимали и выкрикивали как придется: «унАМ санктАМ католикАМ (здесь мы делали глубокий вдох) эддапостоликАМ евглезиэй-АМ». Потом это все нам очень пригодилось при изучении латыни. Мы ходили на выставки в миссию и слушали увлекательные рассказы патеров в белых одеждах о том, как они убивали крокодилов, прежде чем эти чудовища успевали вцепиться в чернокожие ягодицы. Каждую неделю из года в год нужно было в темном вонючем углу, пропахшем потом и сигарами, произносить: «Святой отец, простите меня, потому что я согрешил».

Я не говорю здесь о ностальгии или чувстве мести, не говорю о безмятежной или погубленной юности. Такого рода сюжеты разворачивались под пером многих фламандских писателей. Я говорю о том, все мы совершали это как нечто само собой разумеющееся. Я хочу подчеркнуть, что ребенок воспринимал все это как нечто само собой разумеющееся. Если ребенок заболевал, то было само собой разумеющимся, что его помещали в католическую больницу. Когда ребенку исполнялось шесть лет, то было само собой разумеющимся, что его отводили в католическую школу. Подразумевалось, что подросток принимал участие в католическом молодежном движении. Было само собой разумеющимся, что для того чтобы получить высшее образование, молодежь шла в католический университет. И никому не приходило в голову, что все могло быть иначе. Такого и в мыслях не было.

Все это неузнаваемо изменилось. И вместе с тем едва ли изменилось.

Раньше я верил во все, о чем говорится в Мехеленском катехизисе. Есть ли какой-либо другой Бог? Нет, Бог один. Сколько божественных персон существует? Три божественные персоны: Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой. Где находится Бог? Бог повсюду. В небе, на земле и во всех местах. Чтобы писать это без запинки, мне и по прошествии лет не нужно подглядывать в первоисточник. Вопросы катехизиса выучивались наизусть, по воскресеньям все ходили в церковь на исповедь. Так было. Так должно было быть всегда.

А сейчас?

Меньше двух из каждых трех бельгийцев еще называют себя христианами, чего нельзя смешивать с католиками или протестантами. Нынче встречаешь католиков, которые называют себя неверующими. Бóльшая часть посетителей церкви верит в жизнь после смерти, но большинство из этой группы не верит в ад. Содержание вероучения стало бессвязным и неясным. На уроках религии в школе не было места сомнению. «Тот свет» — это были небеса, чистилище, ад. Теперь можно верить в загробную жизнь, но не верить в ад, и хотя догматы Рима звучат совсем иначе, можно считаться верным адептом Римско-католической церкви.

Возьмем почти мистические 60-е годы. Тогда больше половины фламандцев — из моей половины, разумеется, — а также треть валлонов и четверть брюссельцев еженедельно ходили в церковь. В сумме это более 40% населения Бельгии. Начиная с 1967 года дело стремительно принимает иной оборот. Во Фландрии число верных прихожан уменьшается на 2,7% в год и продолжает сокращаться, хотя не очень резко. В настоящее время еженедельно ходит в церковь максимум 8% фламандцев. В этом отношении фламандцы, валлоны и брюссельцы становятся все больше похожими друг на друга, вопреки россказням о расслоении этих частей страны.

С тех пор как я повзрослел, рассыпалось в прах одно из самых строгих средств контроля, которым пользовалось католическое сообщество, особенно начиная с XIX века. Бельгийцы начисто забывают Святую Мессу, на которой надлежит присутствовать под страхом впасть в смертный грех. И всё потому, что словами начинают пользоваться как таинством евхаристии.

Секуляризацию можно наблюдать во всей Европе: на западе, в центре, на востоке, в новой и старой Европе. Самое сильное расцерковление происходит в Скандинавии, самое слабое — в Польше и Греции. Когда-то насквозь католическая Бельгия сегодня — одна из самых нецерковных стран Европы. За пределами Европы удивительно похожую параллельную эволюцию пережил еще более ревностный католический Квебек, франкоканадская провинция.

Именно поэтому в Бельгии еще сильнее бросается в глаза другое явление. Я имею в виду весомость и влияние католических, или, как мы говорим, христианских организаций. Бельгийский католицизм с большим успехом совершил переход от герметичной, догматической, всепроникающей и всемогущей системы к сети социальных, культурных, медицинских и педагогических организаций, столь же могущественных, столь же всепроникающих, как прежде, но поразительно прогрессивных, современных и открытых. Эти организации управляют финансовыми потоками и дают работу десяткам тысяч людей. Социологи Католического университета в Лёвене дали описание того, как традиционная религиозно-политическая вертикаль католиков преобразовалась в горизонталь эффективно управляемых концернов. Догматический католицизм уступил место не менее распространенному социально-культурному христианству.

Во Фландрии подавляющее большинство детей ходит в католические школы. В Валлонии учащихся много прежде всего в коммунальных и провинциальных школах, а католические закрываются. В той же Валлонии с недавних пор католический союз больше социалистического, в Брюсселе так было и раньше, а во Фландрии Всеобщий христианский профсоюз лидирует по численности с большим разрывом. Христианский больничный фонд превосходит по значимости всю остальную систему больничного страхования страны.

В настоящее время в Бельгии лечебных учреждений больше, чем когда-либо ранее (и больше, чем в какой-либо другой стране Европы), дети дольше посещают школу, профессиональная служба социального обеспечения вытеснила благотворительность. Во всех этих сферах католики традиционно занимают прочные позиции и почти полностью контролируют расширение границ государства всеобщего благосостояния. Другие вертикали, в первую очередь социалистическая, не идут с ними ни в какое сравнение, во всяком случае во Фландрии. Социально-культурная и учебная деятельность, щедро субсидируемая, выглядит наростом на традиционной пасторской работе. Но и эта область во всю ширь занята католиками, причем выглядит это как нечто само собой разумеющееся, и любое возражение в их адрес рассматривается здесь как проявление нетерпимости. Молодежные движения переживают тяжелые времена в связи с падением рождаемости, но удерживают свои позиции. Скажу больше, они снова расцветают. Католические организации молодежи многочисленнее всех прочих, вместе взятых.

Только в области искусства с трудом можно найти что-нибудь католическое. Существует больше свободных школ (так католики называют свою систему образования), чем государственных. Свободные школы, по мнению католиков (до сих пор недоказанному), много лучше государственных. Однако музыкальные школы — как исключение, никем не оспоренное, — все без исключения государственные. Для католической музыки отсутствует параллельная сеть школ и не слышно жалоб на плохое обучение. В 1945 году Фландрия еще была католической. После войны нельзя найти ни одного католического романиста. Бон, Клаус, Михилс, Ван ден Брук, Ван Хеленсдонк, Хеммерехтс, Ферхюлст, Профост — ни одного католика. Были, правда, значительные католические поэты: Йос де Хас (по-моему, один из крупнейших поэтов в нидерландской литературе), Антон ван Вилдероде, Юбер ван Херревеген, в пожилом возрасте придумавший брюзгливый мужицкий модернизм, которым я не перестаю восхищаться. Остальные? Пернат, Хилс, Ками, Ван Бастеларе, Ноленс, Хертманс? И тут ни одного католика. В этом смысле Фландрию можно сравнить с некоторыми странами, имеющими мощные католические традиции, такими как Ирландия и Италия. Или тот же Квебек.

Ребенок, растущий сегодня в католической семье, вероятно, не ходит каждую неделю в церковь. Но вместе с родителями, братьями, сестрами, дедушкой и бабушкой, соседскими детьми, в школе и молодежном сообществе он переходит из одной католической организации в другую. Он учится читать, писать и считать в смешанной католической начальной школе, будет читать еженедельник «Зонненланд» («Солнечный край»), выпускаемый авербодским католическим издательством «Альтиора», а если сломает ногу, то ему наложат гипс в католической больнице.

А когда ребенок вырастет?

Однажды меня пригласили на обсуждение моей книги в избранное общество весьма состоятельных, весьма образованных дам. За кофе эти дамы рассказывали о своих восемнадцатилетних детях. Пошли ли они учиться в университет? Нет, они отправились в Лёвен. В эти головы с дорогими прическами не могла прийти мысль, что получить высшее образование можно в Генте или Брюсселе. Для них «университет» значит «католический», «лёвенский».

Разумеется, окружение при этом остается тем же. Телевидение, кино, Интернет, dvd, мобильный телефон, эсэмэски, Фейсбук, Твиттер, iPad и прочая коммерциализированная англосаксонская молодежная культура теперь воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. То же самое мы видим в остальных странах Европы, в Северной Америке, Японии, Австралии. Результатом становится необычная смесь. Молодежь может быть насквозь материалистичной и очень радикальной. Она будет устраивать акции против потепления атмосферы за счет выбросов СО₂, но не представляет себе жизни без автомобиля.

Все это не означает, что Римско-католическая церковь Бельгии пребудет обителью райского покоя. Священники пишут книги о тиранических традициях внутри Церкви. Верующие и священнослужители открыто протестовали против назначения нового, хитроумного, но консервативного епископа Леонарда в валлонском Намюре — безрезультатно. Валлона Леонарда, который говорит на нидерландском лучше, чем некоторые фламандцы, тем временем повысили до архиепископа Мехелена — Брюсселя. И в этом случае протесты не помогли.

В одной из прошлых версий этой книги я писал о предшественнике Леонарда, кардинале Годфриде Даннеелсе: «Кардинал Даннеелс знает, в каком мире он живет, знает, в какой стране он живет, и знает, как никто другой, чтó жизнеспособно, а чтó нежизнеспособно в его Церкви». Я должен отказаться от этих слов.

В самом деле, Даннеелс еще при папе Иоанне Павле II произносил в Риме речи в защиту всего положительного, что принес с собой современный мир, а в его окружении это было непросто. У себя дома он казался большим мастером осторожности. Казался. Феноменальный интеллект не уберег его от одного из семи смертных грехов — нерадения (acedia). Одно из многих значений этого слова: никогда не находить путь к тому, что надлежит делать. В седьмой песне своего «Ада», стих 124, Данте изображает грешников, повинных в этом грехе, спускающимися в la bella negra, черную трясину.

Через несколько недель после Пасхи над страной громко прозвучало сообщение: епископ Брюгге Роже Вангелуве в бытность свою простым пастором в течение ряда лет совершал сексуальное насилие над несовершеннолетним племянником. Сам он не считал это преступление серьезным, а потому не возражал против своего рукоположения в епископы в 1985 году. 22 апреля 2010 года Вангелуве был уволен на покой.

Еще 19 апреля он обращался с речью к студентам Католического университета в Лёвене. Он назвал скандальными случаи педофилии, повторяющиеся в католической церкви, но пытался внушить аудитории, что педофилия нигде не случается так редко, как в католической церкви. В ночь на 20 апреля семья жертвы направила сообщение епископам Бельгии. 23 апреля папа Бенедикт XVI принял отставку епископа. На этот раз подтвердилось предположение, что информация о недостойном поведении Вангелуве взорвет мир подобно бомбе. Осколочной бомбе. Последствия были неуправляемы.

Вангелуве был типичным примером опытного, прогрессивного и всеми любимого иерарха. Все это лишь усугубило нанесенный ущерб. Позже стало известно, что за несколько дней до того, как разразился скандал, кардинал Даннеелс по настоянию самого Вангелуве встречался с жертвой и членами его семьи. Даннеелс попросил подождать с разоблачением еще год, пока Вангелуве не выйдет на пенсию. Он не настаивал на отставке епископа, он настаивал на прощении. Этот разговор был записан на пленку и слово в слово опубликован в прессе. Еще одна осколочная бомба.

Я говорю об этом, во-первых, потому, что не могу понять, как церковный лидер такого масштаба, как Даннеелс, мог до такой степени ослепнуть. Даннеелс был похож на брандмайора, который со своей пожарной командой стоит перед горящим домом и воображает себе, что видит огонек спички. Во-вторых, с небольшими промежутками времени стали обнаруживаться все новые и новые жертвы. То, что долго оставалось тайной внутри самой церкви, теперь обсуждается на каждом перекрестке. Это была самая жестокая буря, настигшая бельгийское католичество. Сообщалось об антиклерикальной кампании против Рима. Дискуссия со страниц СМИ переместилась в парламент. В массовом порядке верующие отрекались от церкви. Уже никогда Бельгийской католической церкви не быть такой, как прежде.

Но если доверие к Церкви непоправимо подорвано, доверие к тому, что мы называем христианскими организациями, остается незыблемым. По-прежнему более двух третей фламандцев, а во многих случаях половина валлонов обращаются к ним за помощью. Вопрос в том, в какой мере эти организации могут считать себя христианскими.

Как и во всей Европе, они являются профессиональными. В годы моей юности дело обстояло по-другому. В коллеже у нас еще были преподаватели из священников, у которых не было дипломов, требуемых для проведения занятий. Теперь этому конец. В больницах еще встречаются монахини в роли сестер милосердия, но у них есть дипломы. В этом плане влияние церкви сведено к нулю. Епископы уже не смеют произнести хоть слово в вотчине медиков, специалистов по уходу за больными, преподавателей математики и т. д. Христианский профсоюз пользуется авторитетом у младшего медицинского и педагогического персонала. Он требует более высокой зарплаты, улучшения условий труда, новых рабочих мест. Члены христианских профсоюзов очень боевиты и поэтому неделями бастуют против христианских политиков. Никакого контроля над христианской моралью или вероучением клиентов католических организаций не ведется. Организации стали умнее и понимают, что если бы такой контроль осуществлялся, они потеряли бы три четверти своей клиентуры.

Местами ведется, но все слабее, контроль над личной жизнью персонала. В больницах и других христианских организациях начинают сквозь пальцы смотреть на разводы, матерей-одиночек, внебрачное сожительство и гомосексуализм.

Влияние церковной иерархии полностью не исчезло. Попытки запретить католическим больницам делать аборты были с самого начала обречены на неудачу. Но с эвтаназией дело обстоит иначе. Бельгийское законодательство разрешило эвтаназию еще в 2002 году. Разумеется, нельзя заставлять участвовать в эвтаназии врача, имеющего моральное предубеждение против нее. Также подразумевается, что епископы вправе разъяснять (как это сделано в их совместном заявлении от 16 мая 2002 года) в соответствии с бельгийским законодательством, что «достоинство и значимость человека больше не связаны с основополагающим фактом его существования, а опираются на то, что называется качеством жизни», и поэтому «…бельгийское государство согласно с тем, что одна человеческая жизнь в дальнейшем будет иметь меньше качества и ценности, чем другая».

Тем временем больницы, работающие под эгидой головной организации «Каритас католика», все же в определенных случаях применяют эвтаназию. Католические больницы делают акцент на паллиативной помощи. Дискуссии об этом, идущей в рамках «Каритас», пока что не видно конца. Одно из важных возражений, приводимых в ней, заключается в том, что пациент по-своему понимает свою просьбу об эвтаназии и быстро меняет свое мнение, когда ему предлагают паллиативную помощь.

В 1989 году, когда вышло в свет первое издание этой книги, я еще мог заметить, что между официальной идеологией католических организаций и их практикой зияет пропасть. Церковь была, конечно, хозяйкой религиозных принципов. Стоящие во главе католических организаций ректоры следили за непоколебимостью этих принципов. Случалось, что влиятельные члены правления оказывались консервативнее священнослужителей. Никакой публичной дискуссии об основополагающих принципах быть не могло. Но брешь между вероучением и жизнью ширилась день ото дня.

Один профсоюзный секретарь, поседевший на производстве ветеран христианского рабочего движения, рассказывал мне, что навсегда ушло то время, когда председатель профсоюза и директор уговаривали членов профсоюза голосовать за христианских демократов. «Но даже сейчас, — добавил он, — если бы они сказали: “Голосуйте за зеленых или за социалистов”, что было бы маленькой революцией, еще не факт, что рядовые члены послушаются. У них свои помыслы». Движение католических женщин-работниц, в котором несколько сотен тысяч членов, годами отстаивает более реалистическую позицию по контрацепции, чем та, которой учат папские догмы. Рабочим движением это не ограничивается. Национальный христианский союз среднего класса вычеркнул из своего названия второе слово и переименовался в Союз самозанятых предпринимателей (УНИЗО).

Одна из форм католицизма занимает, пожалуй, более сильные позиции, чем социально-культурное христианство, и требует меньших расходов. Ритуальный католицизм — католицизм, без которого не обойтись при рождении, свадьбе и кончине, — все еще держится на плаву. Полвека назад во Фландрии более 90% новорожденных крестили католиками, более 90% венчались в церкви и 96% хоронили с церковными обрядами. В Валлонии и Брюсселе эти цифры намного ниже, особенно что касается венчания. В начале XXI века еще без малого 60% младенцев крестят в церкви; венчаются уже меньше половины; но около 70% хоронят с церковной панихидой. Фландрия немного выше среднего привязана к католичеству в части рождения и смерти, Валлония — в части бракосочетания. Брюссель уже десятки лет меньше, чем вся страна, привязан к церкви. Сейчас крестины и венчание охватывают 20% населения, церковные похороны — менее 50%.

В последние годы рождаемость возросла, но количество крестин по-прежнему снижается. В противовес бракосочетаниям все большую роль играет увеличение числа разводов. Разведенный теряет право вторично венчаться в церкви. За последние 20 лет процент бракосочетаний в общинной управе удвоился. Если ни жених, ни невеста не разводились, они могут венчаться в церкви, и таких 70%. Но процент разводов в Бельгии самый высокий в Европе. Церковное погребение пока держит верх над другими ритуалами. Объяснение простое: чем старше бельгиец, тем он церковнее. Кроме того, покойник не может протестовать.

Есть еще один ритуал, который совпадает с изобильным праздником весны (о спаржа!) для всех семей, с дорогими подарками от дядей и теток, с вином и замороженным тортом — торжественная конфирмация. Этот ритуал перехода из статуса ребенка во взрослое состояние по-прежнему чрезвычайно популярен и, разумеется, остается прерогативой церкви, хотя немало детей были разочарованы вводным катехизисом. Бельгийцы любят и умеют праздновать. Альтернативы этому нет никакой: либо сухая пародия, либо потребление в чистом виде, и ничего больше. Но от этого никому не весело.

В обслуживании ритуалов Церкви усиливается дефицит клириков. За последнюю четверть века число священников упало на 30%. Ежегодная численность молодых людей, поступающих в семинарии, уже опустилась ниже 30 человек. В 2010 году их было 28 — больше, чем в предыдущие годы, несмотря на скандалы с педофилией. Восемь человек приехали из-за рубежа. Количество семинаристов растет во всем мире.

Численность духовенства (белого и черного) со времен войны упало на 60%. Возрастает стареющее большинство, и только строгие ордены вроде траппистов еще, кажется, привлекают молодых людей. Должен прибавить, что период с 1840 по 1960 год в истории бельгийской Церкви был самым благочестивым. В 1846 году насчитывалось более двух тысяч представителей белого и черного духовенства, спустя столетие — двенадцать тысяч, то есть в шесть раз больше, в то время как население удвоилось. Сейчас их приблизительно две тысячи. Вы не найдете почти ни одного святого отца и монаха моложе шестидесяти. В 1846 году насчитывалось без малого восемь тысяч монахинь, спустя сто лет — пятьдесят тысяч, в восемь раз больше. Нынче их около семи тысяч, и редко кто из них моложе шестидесяти.

Еще два замечания о монахах.

В каждой бельгийской деревне, достойной своего имени, от Опен-Буа-Сеньёр-Изаак до Синт-Ульрикскапелле, как правило, неподалеку от приходской церкви стоит женский монастырь. В XIX веке на каждом погонном метре территории учреждались женские церковные ордены, прежде всего в образовательных целях и для оказания медицинской помощи: аннонсиады из Хеверлее и Ле-Шенуа, аннунциаты, кармелитки-зелатрисы Сердца Христова из Вален-Сен-Поля, сестры Сердца Христова Марии Берларской в Анню, Оверейсе и С-Гравенвезеле, просто сестры Сердца Христова, Презентация и визитация сестер Богоматери, норбертинки из Мехелена, монахини христианского образования из Флона, сестры Провидения и Непорочного Зачатия из Шампьона, урсулинки из Тильдонка, сестры Провидения из Хульденберга, Оверейсе и Ворселара, Де-Кемпен, половину которого занимает настоящая образовательная фабрика Анны Сервейтенс «Девы Спасителя».

Монахини живут, или лучше сказать, жили в больших домах, оштукатуренных и побеленных или облицованных темным кирпичом, где еще сто лет тому назад девочки, как рабыни, гнули спины на кухне, но где молодые девушки получали воспитание, которое вне стен монастыря они не могли себе представить даже во сне. Зато у них не было мужей, чтобы их колотить.

Я помню хвалебные песнопения монахинь в монастырской часовне жарким воскресным полднем. От них, гнусавых, забинтованных и издающих сквозь повязки пронзительные, режущие ухо «с», мне становилось дурно. Только позже я узнал, что во время войны сотни и даже тысячи евреев набивались в эти монастыри и благодаря монахиням смогли пережить войну.

И еще Схёйт.

Схёйт — это район Андерлехта, то есть Брюсселя. Там стоит дом миссии патеров, называющих себя схёйтистами. Всё, что говорится о них, относится и ко всем другим миссионерским орденам: Стейл, Белые патеры, Сестры-урсулинки и т. д.

Из Схёйта миссионеры Конгрегации Непорочного Сердца Марии ехали покорять мир. Они пересекали пустыню Гоби, когда швед Свен Гедин только начинал паковать чемоданы, составляли большой монгольско-французский словарь (конечно, это были фламандцы!), боролись с сыпным тифом, пока сами от него не погибали, и воевали во время Боксерского восстания в Китае против опиумных королей. Эти ребята с польдеров, из кемпенских хвойных лесов, прямо со скотного двора попадали в монастырь, учили там латынь, китайский, английский, а впридачу к ним другие языки и отправлялись в путь.

На меня производили глубокое впечатление их монастырские аркады. Вот пачка коричневых фотографий. Франциск Схотсманс, родился в 1880 году в Зурле-Парвейс, направлен в миссию в 1904-м, умер в 1906-м во Внутренней Монголии. Йозеф ван Дамме, родился в 1887 году в Хемелфердегеме, направлен в миссию в 1902-м, умер в 1912 году в Манчжурии. Сотни юных, открытых лиц, крестьянских парней, неутомимо строивших больницы; говоривших на трех главных языках и свободно изъяснявшихся на полдюжине диалектов; завоевывавших души людей и выбивавших из седла разбойников. Есть среди них те, кто 30 лет занимался Китаем: на фотографиях у них остроконечные бородки, тонкие усики, большие круглые меховые шапки. Настоящие китайцы со своими китайскими приходами! Один бывший схёйтист, некогда активный организатор массовых велогонок в Бельгийском Конго, рассказывал мне, что эти парни по-настоящему раскрылись на дикой природе. Они умели читать следы, мастерски стреляли из луков и ружей, при этом помнили несколько европейских трюков. Чернокожие женщины при возможности им благоволили. После объявления независимости Конго в 1960 году многим из этих людей пришлось покинуть тропики. Они сели в самолет, чтобы никогда не возвращаться, с охотничьим ножом на поясе, требником в руке, фляжкой виски на бедре и тоской в сердце.

Ни одна страна не извергала такие потоки миссионеров на «темные» континенты, как Бельгия, и особенно Фландрия. В то время на радио существовала миссионерская программа под названием «Фландрия шлет своих сыновей». Но это была только часть истины. Нет сомнения, что женщин в Африку уезжало больше, чем мужчин.

Пользующаяся широкой известностью, превосходно функционирующая вертикаль, снаружи уже давно и бесспорно не вполне римско-католическая, а изнутри, в плане функционирования и кадрового состава, давно уже не церковная и не клерикальная: ритуалы, к которым привязана значительная, хотя и сокращающаяся часть населения; горстка церковных прихожан; обреченная на вымирание группа священников, патеров и монахинь; приглушенные скандалы, скрываемые многие годы. Такова картина католицизма в Бельгии начала XXI века.

Сделаем еще два дополнения.

Первое. Что касается браков, семьи и сексуальности, церковное влияние исчезло. Сплошь и рядом «воцерковленные» бельгийцы соглашаются с ограничением рождаемости, подавляющее большинство из них не видят ничего плохого в том, что кто-то еще до венца живет брачной жизнью. Римские догматы едва ли пользуются каким-либо влиянием. Мне скоро шестьдесят. В моей возрастной категории три четверти людей имели половое сношение еще до свадьбы. Среди католичек, регулярно посещающих Святую Мессу, таких около половины. Нормы поведения стерлись. Молодые люди, заявляющие, что не будут заниматься «этим» до женитьбы, придерживаются другой религии, и еще вопрос, говорят ли они правду. Бельгийцы предпочитают молчать о своем половом влечении, но слово «либертин» подойдет здесь лучше, чем эпитет «чопорный». Европейский анализ ценностей показал, что мы столь же широко мыслим, как датчане или испанцы. Более легкомысленны, пожалуй, только французы. Если Бельгия за последнее время стала морально строже (в чем я очень сомневаюсь), то единственно из-за страха перед СПИДом. Да, нашелся как-то желторотый министр из христианских демократов, которому казалось, что дружеское фото, где показана не то чтобы часть гениталий, а самое большее половина женской груди, неуместно в условиях проведения кампании за безопасный секс. Удивление было всеобщим и непритворным: чем это она прикрыла грудь?

Второе. Во Фландрии церковь дискредитировала себя в 2010 году, но это не впервые. В 2010 году речь шла о совращении малолетних, то есть о сексе. И на сей раз впервые вмешалась политика. А в мае 1966 года бельгийские епископы, на собственный страх и риск безукоризненно нанизывая одну ошибку на другую, вызвали восстание возмущенных студентов. Заметьте, дело было в мае 1966-го, двумя годами раньше студенческого бунта в Париже в мае 1968-го.

Лёвен был и остается единственным нидерландскоязычным городом, где в то время учредили двуязычный католический университет — 20 тысяч студентов примерно на 80 тысяч жителей. Большинство франкоязычных студентов и франкоязычный академический персонал считали для себя недостойным учить нидерландский. Они беспрепятственно говорили в Лёвене на французском, а кто на это не реагировал, попадал в число опасных для государства фанатиков, а то и фашистов. Фламандские профессора смотрели на это сквозь пальцы.

Франкоязычный элемент превратился в аномалию. С 1962 года законом была установлена языковая граница, она пролегла к югу от Лёвена. Нидерландский стал в городе единственным государственным языком. Образованная публика оживленно, если не сказать страстно перебрасываясь аргументами, дискутировала о возможности перевода в Валлонию. В разгар дебатов, 13 мая 1966 года, бельгийские епископы торжественно заявили в пастырском послании, что университет един и неделим, франкоязычное отделение не может быть удалено из Лёвена и это обязательное предписание. Никто из причастных к католическому университету не имеет права публично ему возражать. Так говорили объединенные душеспасители. Не моргнув глазом церковная власть сказала студентам и профессорам: «Заткнитесь».

Хотя на носу была зачетная сессия (в тот период студенты каждый год в июне и июле сдавали экзамены), массы студентов потоком хлынули на улицы. Лёвенский университет был и остается крупнейшим университетом страны, в Лёвене формируется католическая элита, со всего света в Лёвен приезжают католические интеллектуалы за высшим образованием. Но будущее украшение церковной иерархии Фландрии сейчас текло по улицам университетского города, крича во все горло и ругая церковные предписания. Энергично воздействовавшая на юношей и девушек жандармерия едва ли была в состоянии укротить разбушевавшуюся студенческую массу.

В 1967 году всё обошлось, но в феврале 1968-го снова грянула буря. Заметьте, в феврале, а не в мае. За два месяца до того, как первый студент поднялся на баррикады в Париже, в Бельгии пало правительство. Его свалила эффективная и непостижимая сыгранность трех группировок, которые в других условиях, в другой переломный момент, в другой стране никогда бы не сошлись вместе.

Первой группировкой были мятежные фламандские студенты, погоняемые традиционной фламандской идеей эмансипации. Они пришли свеженькие из коллежей и молодежного движения, которые были придуманы, чтобы удерживать порывистых молодых людей в католической упряжке.

Второй группировкой были бельгийские сторонники современного международного антиавторитарного студенческого движения, которое еще потрясет всю Европу и Америку, от Беркли до Нантера и Берлина.

Наконец, что особенно удивляет, к ним присоединилось фламандское крыло солидной, несущей бремя государственной власти и поставляющей для нее первых министров партии христианских демократов.

Христианские демократы предоставили в те дни левому лидеру студентов Полю Госсенсу прекрасное местечко в своем избирательном списке. В парламенте ему приготовили, так сказать, уже согретое кресло. Разве Госсенс не обретался раньше в коллеже Синт-Ромбаут в епископальном Мехелене? Вот увидите, он повернется спиной к своей левизне, когда поймет, какая блестящая роль уготована ему в католической партии. Но тут логика подкачала. Госсенс «ушел в отказ» и годы спустя основал протестную газету «Морген» («Утро»). Возврат к бунтарству всегда интересен, учитывая многовековые рассуждения о просвещенном правителе. Возможно, это всего лишь второстепенный эпизод, но он показывает, как основательно ошибались традиционные фламандские католики в оценке студенческого мятежа.

Рядовые католики-фламандцы, особенно те, кто помоложе, но отнюдь не только они, масштабно и с большим шумом взбунтовались против ограничительного влияния на их жизнь, против святынь, в которые они верили, против католической церкви. Такого не случалось со времен подъема социализма в конце XIX века. Почему же социалисты не приняли в свои объятия харизматичного студенческого лидера? Потому что и они дали маху. Они все еще барахтались в своем одеревенелом антиклерикализме.

Однако этот разворот не привел к созданию крупных, новых и жизнеспособных коллективных организаций. Вместо этого церковь начала разъедать себя изнутри. В богатом сегменте мира молодежь позволяла себе роскошь штурмовать всё, похожее на власть. В Бельгии и, разумеется, во Фландрии церковь и ее окружение держали в своих руках львиную долю видимой власти. Можно было предвидеть, что весь бунт обратится именно против церкви, тем более в условиях, когда епископы непостижимым образом просчитались и к тому же заранее отсекли любые возражения. Кого Господь желает наказать, того он лишает разума.

В памяти еще был жив Второй ватиканский собор, созванный для обновления (aggiornamente) католической церкви. Фламандские католики знали, что бельгийские епископы считались в Риме прогрессивным крылом. Однако в Бельгии церковные иерархи прибегали к такому тону и таким выражениям, как будто они только что вернулись с Первого ватиканского собора 1870 года, провозгласившего догмат о непогрешимости папы римского. Кроме того, они затронули одну из самых болезненных в Бельгии проблем — фламандский комплекс неполноценности.

Бельгийцы основательно перестроили свой католический дом, шаг за шагом и в отличие от нидерландцев без большого шума приспособив свой выигрыш к требованиям времени. Большинство хотели бы по-прежнему жить в этом католическом доме, но лучше в своем собственном углу, в собственной «времянке». Даже с фасада этот дом выглядит не совсем по-христиански, а его жильцам вовсе не нравится, что домохозяин проникает в дом изнутри или с заднего хода. Фасад начинает трескаться, оконное стекло вылетает из пазов, в дверном проеме появляется некто и говорит, что течет крыша, а по внутренним стенам уже ползет плесень. Когда комфорт дома и «времянки» находится под угрозой из-за того, что домохозяин пренебрежительно отказывается выслушивать клиентов, реакция бельгийца может выйти из рамок приличия. Мы видели это в 1966 году, мы видели это в 2010-м. Тот, кто угрожает заветному логову, ранит бельгийца в самое сердце.

Диаметрально противоположно католикам ведут себя секуляристы. Настолько диаметрально, что некоторые бывшие католики стесняются называть себя секуляристами.

Один из моих друзей, воспитанный католиком, но сейчас много лет безбожник, беседует в ресторане с двумя малознакомыми традиционными либералами. Ему звонят на мобильный. Он встает и отходит в сторону, чтобы не мешать другим, Возвратившись, слышит, что его сотрапезники разговаривают о нем.

— Мы как раз интересовались, какого вы вероисповедания. — И что же?

— Решили, что католик.

Я не знаю, как обстоит дело с протестантами в Нидерландах, но как бывший католик могу заверить, что у нас вероисповедание у каждого буквально на лбу написано.

Секуляризм в Бельгии не имеет ничего общего с протестантизмом. У нас это слово по ассоциации вызывает в памяти другое — «атеизм». Секуляристы охотно берут на вооружение старый анархистский лозунг: «Ни Бога, ни господина». Существуют Союз секуляристских объединений во Фландрии и Центр секуляристских действий (Centre d’Action Laïque) на франкоязычной стороне. Они сотрудничают в рамках Центрального секуляристского совета. К Союзу примыкают более тридцати объединений (в частности, Гуманистически-секуляристское объединение) — организации, занимающиеся трудными подростками, лицами, страдающими алкогольной либо наркотической зависимостью, советники по вопросам морали в местах заключения и больницах, а также народный университет, ассоциации выпускников высших учебных заведений, культурные объединения и т. д. Секуляристы хотели бы иметь все, чем обладали католики, но им не хватает организованных сторонников. Их численность никак не сопоставима с толпами, по-прежнему собираемыми католической церковью, а тем более с христианскими организациями. Христианство обладает историческими корнями, уходящими в глубь широких слоев населения.

Несмотря на все усилия, создать секуляристскую вертикаль пока не удается. Католическая вертикаль издавна располагала партией, защищавшей ее интересы, секуляристов же можно было встретить среди социалистов, либералов, «зеленых» и среди фламандских националистов. Глядя на крупные организации, больничные фонды, профсоюзы и тому подобное, можно подумать, что эти форматы в Бельгии еще существуют. Но если взглянуть на идеологии, увидишь их эфемерность. Есть жесткий католический полюс и наверняка жесткий секуляристский полюс, но они скрыты под грудой мягких одеял безразличия.

Мне по-прежнему кажется, что секуляристы очень хотят всем показать, как похвально быть некатоликом. Еще бы: перевес католиков и их организаций был и остается тяжким грузом для общества. Примерно в 1900 году католикам удалось, несмотря на все классовые барьеры, отстоять единство католической партии. При этом они не погнушались нехристианскими методами: зажимом свободы совести, лишением куска хлеба, клеветническими кампаниями — все средства были хороши. Священник Данс в Алсте был умерщвлен если не физически, то морально, потому что выступил на стороне рабочих вместе с независимой Христианской народной партией. Об этом можно посмотреть фильм или прочитать у Луи-Поля Бона.

Секуляристам никогда не удавалось достичь единства. Они противостояли традиции, им не хватало широкой народной поддержки, а их идеология «свободного исследования» была по определению направлена против догматизма и принуждения.

В Бельгии только меньшинство декларирует свое безбожие. Процент неверующих среди молодых на удивление низок. Правда, их вера очень ершистая и чаще всего не совпадает с церковной. Секуляристы сочинили свои собственные ритуалы. Мне они категорически не по нутру. А что прикажете думать, если в начальной школе вашего сыночка записывают на курсы этики (что-то вроде курса по социологии) и просвещают главным образом о нецерковных видах погребения? Просвещавший меня на эту тему человек был серьезен как могильщик. Дескать, всё, что умеют католики, мы тоже умеем. Вот так.

Самым спорным пунктом для секуляристов была официальная система просвещения. Раньше оно было общегосударственным, теперь им заправляют по отдельности французская и фламандская общины. Есть еще коммунальные и провинциальные школы.

Государственное образование в Бельгии стоит вне политики. Католики внушают, что это форма секуляристского просвещения, но это неправда. Наряду с обычными предметами в государственных школах можно два часа в неделю слушать курс католического, протестантского, православного, исламского, иудейского вероисповедания, а также курс этики. Теоретически ничего нельзя выбирать, но это разочаровывает. Государственное образование доступно любому. В принципе, оно не отказывает ни одному ученику, хотя католическое может это сделать. Никто не спрашивает, что ты об этом думаешь. Просишь лист бумаги и пишешь на нем, чтó именно тебя интересует: католическое, мусульманское богослужение или курс этики, подходит ли тебе содержание урока или учитель, а если нет, то у тебя есть целый месяц сентябрь, чтобы найти замену.

Толерантность заходит очень далеко. Просит ученик протестантскую религию, и тотчас приезжает на велосипеде пастор. Никто не требует от тебя рассказать о твоем мировоззрении, никто не имеет права его контролировать. Моя дочь заказала раввина и получила его живьем, в черном цилиндре и с пейсами, хотя мы все настоящие гои[52]. Это дорогостоящая система. Но я считаю, что толерантность и культура должны иметь свою цену.

На ниве просвещения дважды вспыхивали острые столкновения, в 1874 и 1954 годах. В 1958 году католики, либералы и социалисты подписали Школьный пакт. Этот прототип «бельгийского компромисса» помог установлению мира в школьной сфере.

В XIX веке отделение церкви от государства в Бельгии порой принимало неожиданные формы. Например, в средних школах епископы вплоть до 1878 года контролировали прием на работу учителей, даже по обычным предметам.

Либеральный министр просвещения Ван Хюмбек подчинил финансируемое государством просвещение светским властям. И правильно сделал, потому что с преподаванием в католических школах дело обстояло хуже некуда. Оно опустилось ниже протестантской традиции наставников в Нидерландах.

Церковь соглашалась терпеть государственное просвещение, пока она держала в руках свой скипетр. Ее собственная школьная сеть выросла словно из-под земли, пока государство держало церковь за дверью и обустраивало собственную систему образования. Это частично объясняет столь быстрое пополнение в XIX веке контингента патеров и монахинь. Новые монастырские ордены рекрутировали тысячи юношей и девушек с перспективой давать уроки в новых, католических школах. Церковь сопротивлялась государственному просвещению, и снова в ход шли самые грубые средства. Пасторы отказывались принимать святые дары, которые родители посылали в школы своим отпрыскам. Под давлением пасторов лавочники бойкотировали клиентов, чьи дети посещали государственные школы. По наущению пасторов служки бросали комья земли в детей, идущих в «языческую» школу. В 1880 году подавляющее большинство бельгийских детей обучались в католических школах.

Учитывая, что католики всегда входили в состав правительства, единолично или в коалиции, они предприняли ряд мер в пользу католической школы. Когда в 1954 году в порядке редчайшего исключения страну возглавило правительство без католиков, оно решило построить серию государственных школ и одновременно снизило субсидии для католического просвещения. Католики стали угрожать кампанией гражданского неповиновения или чем-нибудь похуже. В 1958 году они выиграли выборы. К тому времени до всех партий дошло, что от школьных войн нет никакой пользы ни стране, ни школам, и ни себе самим. Был заключен Школьный пакт, и он все еще действует. Он предусматривает бесплатное образование для всех — идеал, к которому стремятся, но которого не достигают. Повсюду школы должны быть двух типов, католические снова полностью субсидируются, но только существующие, но не строительство новых. Раздаются голоса за отмену Пакта. Однако в этом нет необходимости — его смягчают. Школы обеих сетей образования (католической и государственной) уже сотрудничают. А в 2007 году привязка субсидий на профильную деятельность к школьным сетям была отменена.

Нужно считаться с фактами. Секуляристы вовсе не глупее других и признают, что католическая система образования одержала победу. Еще пару лет назад видный деятель традиционной секуляристской партии, записавший своих детей в католическую школу, столкнулся бы с проблемами. Сегодня не услышишь даже шепота возражений, если социалистический бургомистр или либеральный министр-секулярист вверяют своих отпрысков христианскому образованию.

Совершенно особое место в секуляризме занимает масонство. С 1721 года оно существует в Южных Нидерландах, расцвело в нидерландский период (1815–1830) и пользовалось покровительством первого бельгийского короля.

В Бельгии ложа «Великий Восток» была основана в 1833 году и поначалу не была ни антиклерикальной, ни антикатолической. Четыре года спустя бельгийские епископы распространили через все кафедры королевства пастырское послание, в котором предавались анафеме все члены масонских лож. Пасторы и католические прихожане — члены лож должны были немедленно из них выйти. Следствием этого была радикализация масонства. Оно тесно сблизилось с либеральной партией. Эжен Дефак, первый председатель избирательного блока Société de l’Alliance, непосредственного предшественника этой партии, стал в 1842 году Гроссмейстером ложи «Великий Восток». Статья 135 Статутов ложи, запрещающая касаться политических и религиозных проблем, в 1854 году была отменена.

Вопреки руководящему уставу шотландской «Великой ложи» бельгийская ложа приняла атеизм. В 1872 году термин «Великий Архитектор Вселенной» был исключен из статутов «Великого Востока», а Библия исчезает из всех мастерских. Ложа превращается в лоббистскую группу давления в пользу введения государственного образования, гражданского погребения и, шире, за отделение церкви от государства. В католической начальной школе нас учили, что масонские ложи воняют серой и что сатана лично дежурит у смертного одра каждого «фармазона», чтобы забрать его душу в преисподнюю.

Масонство ни в каком отношении нельзя приравнивать к социально-культурному христианству. Число членов здесь немногим превышает 20 тысяч, из которых меньшая половина занята в ложе «Великий Восток». Они, несомненно, играют, как и прежде, роль в назначениях крупных чиновников и в юридических вопросах. Ходят слухи, что первое «фиолетовое» правительство планировалось в тайных мастерских. Думаю, что бюргеры сами сделали этот выбор.

Бастионами масонства являются оба брюссельских университета, причем франкоязычный Свободный университет даже в большей степени, чем нидерландскоязычный. Масонство, существующее в Бельгии, латинского типа, как во Франции или Мексике, хотя и не такое влиятельное. Это масонство страны, где долгие годы католическая церковь претендовала на монополию духовной власти и оказывала влияние на светскую власть. В настоящее время существуют женские и смешанные мастерские, фламандские и французские ложи. Пелена таинственности во множестве случаев уже совлечена. Публикуются солидные исследования о происхождении, истории и идеологической специфике масонства. Названия лож столь же красивы, как и во времена нонконгрегаций, например, французские «Объединенные друзья торговли и упорства» («Les Amis du Commerce et de la Persеvеrance réunis») и «Ученики Фемиды» («Les Eréves de Thеmis») во фламандском Антверпене, «Совершенный союз» («La Parfaite Union») в Бергене или, совсем уже в стиле Дикого Запада, «Неподкупная» («L’Incorruptible») в льежском предместье Серен.

Поскольку напряженность между клерикалами и антиклерикалами спадает, роль масонства уходит на задний план. Но можно с тем же успехом и дальше анализировать бельгийскую историю как вечно длящийся с переменным успехом поединок между Кардиналом и Гроссмейстером, между католической церковью и масонской ложей.

Менее одного процента бельгийского населения — протестанты, не важно какой деноминации. Среди них много иностранцев: нидерландцы, британцы, американцы, главным образом в городах. С 1978 года все они находятся под эгидой Объединенных протестантских церквей Бельгии, включая Методистскую церковь, Реформатскую церковь Бельгии и Бельгийское благочиние Реформатских церквей. Четверть века назад они объединяли реформированных пресвитериан, реформатов и лютеран в Нидерландах. Это прежнее единство кажется странным лишь на первый взгляд. В Бельгии протестанты хотели покончить с расколом этой ничтожно малой группы.

Помимо протестантов существует также группа евангельских христиан, «божьих людей», достаточно уверенно себя чувствующих. Они обратили в свою веру уже один процент бельгийцев. Полагают, что в Брюсселе евангелистов больше, чем других протестантов, и в совокупности они превышают число католических прихожан столицы.

У протестантов есть свои радиопрограммы, а по телевидению можно наблюдать их богослужения. В летних лагерях организуется молодежное служение, в Брюсселе работает теологический факультет с отделениями на нидерландском и французском языках. Этот факультет — последнее в Бельгии образовательное учреждение с преподаванием на двух языках.

В нескольких валлонских и одной фламандской деревне небольшие группы верующих сохранили верность протестантизму со времен Реформации XVI века. Посреди разрушенных, меланхоличных промышленных археологических объектов Боринажа находится городок Дур, а неподалеку от него — Пти-Вам, где читал проповеди рабочим Винсент Ван Гог. Этот протестантизм продолжает жить в угольных шахтах, уже давно закрытых. Его гнезда сохранились в Турне и деревушках вблизи Вервье. В районе Турне гёзов называли hurlus, в других местах — feuillards. Несмотря на преследования во время испанской оккупации, в Дуре и его окрестностях оставались несгибаемые реформаты, тайно молившиеся на крест в хлевах и сараях.

В холмистой юго-восточной Фландрии, недалеко от Синт-Мария-Хоребеке расположена деревушка Корселе.

Корселе — мечта. Центральная деревня Хоребеке лежит в стороне, в Корселе попадаешь на узкую, вьющуюся между высоких обочин дорожку длиной в несколько километров. Я побывал там солнечным днем в июле.

Сразу замечаешь, что тут что-то не так. Первая улочка налево называется Аллея Короля Вильгельма — в честь великого короля, которая не выпала ему больше нигде в Бельгии. Среди лип стоит кирпичная неоготическая церквушка. На низкой ограде с внутренней стороны укреплена мемориальная плита: «Даже после своей смерти Вильгельм I, король Нидерландов, печется о Своих верноподданных. MDCCCXXIV». До 1824 года жители Корселе хоронили своих усопших в церковной ограде. Доступ на католическое кладбище был им запрещен. Вокруг могильные камни, часто заросшие плющом, редкие кресты, под деревьями травяные заросли, нетронутая заступом земля. Прямо как деревенское кладбище где-нибудь в Англии. Повторяются одни и те же фамилии: Бломмарт, Де Йонге, Ван ден Берге. «Надеющиеся на Господа обновятся в силе»[53]. «…Чтобы ходить я мог перед Господом в мире живых»[54]. И это Фландрия?

Перед входом в церковь (постройка 1872 года) на темнокоричневой доске читаем витиеватую надпись белыми буквами: «Протестантская церковь. Богослужение по воскресеньям в 10 часов».

Когда Южные Нидерланды навсегда пали жертвой испанцев, в этой области сохранилось семь протестантских приходов. Все они образовали общину «Фламандская Оливковая гора». Держались они благодаря своему упрямству и помощи Зеландии, прежде всего из Гента. Это не мешало католикам грабить протестантских сирот, убивать людей, осквернять могилы, отбирать лошадей и облагать протестантов двойными налогами. Молиться приходилось ночами на заброшенных дворах. После Эдикта о толерантности просвещенного австрийского императора Иосифа II (1781) протестанты Хоребеке получили разрешение построить скромный молитвенный дом и петь там псалмы. Еще совсем недавно католические дети из Хорнебеке дразнились:

Протестантская детвора отвечала:

В общине всего 200 членов; когда в деревне нет работы, они разбредаются, но на старости лет могут возвращаться. Они называют себя гёзами, даже если не ходят в церковь. Этим именем в Бельгии называют тех, кто не слывет усердным католиком.

Школы здесь больше нет. Она закрылась в 1982 году, когда в ней осталось всего пять учеников. Протестантом из Корселе, из убежища гёзов, был популярный в народе писатель Абрахам Ханс. Цикл его рассказов «Хансики» появился в либеральной газете «Латсте ньеус» («Последние новости») и был зачитан до дыр десятками тысяч фламандцев. Умер Абрахам Ханс в 1939 году.

На церковной печати вырезано: «Не бойся, малое стадо [, ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство]» (Лк. 12:32). Дома вычищены скребком, буковые изгороди подстрижены, слева на маленькой вилле надпись: «Двор гёзов».

В Бельгии живут приблизительно 40 тысяч евреев. В Антверпене можно встретить самую заметную их группу — хасидов. Но все же половина бельгийских евреев проживают в Брюсселе; остальные рассеяны маленькими группками, большей частью в Льеже, Генте, Шарлеруа, Арлене и Остенде.

На антверпенской улице Пеликанстрат и в прилегающем к ней привокзальном квартале бородатые мужчины в черных лапсердаках и черных шляпах являются неотъемлемым ингредиентом. Антверпен окружен «эрувом» — своего рода изгородью вокруг всего города. Этот «эрув» превращает город в частную территорию, что весьма практично. Внутри «эрува» благочестивому иудею в Шаббат, даже выйдя из дома, не разрешается носить при себе такие вещи, как ключи, зонтик и водительские права. Антверпенский «эрув» образуют река Шельда, обочины железной дороги, отрезки автострады и высоковольтные линии. Если один из таких элементов отсутствует, протягиваются провода (на высоте шести метров); все это делается согласно еврейскому закону и еженедельно контролируется раввином.

Раньше я любил ездить в Антверпен по вечерам в пятницу, с наступлением сумерек. С высокой железнодорожной насыпи можно было видеть неяркий свет в некоторых окнах, канделябры на подоконниках. Теперь поезд, к сожалению, сразу ныряет в туннель.

Вечером в пятницу начинается Шаббат, а поскольку благочестивым иудеям, пока длится день отдыха, запрещается включать и выключать свет, то во всех комнатах горит только несколько ламп. На меня это снова навеяло чувство глубокого миролюбия. И если я все правильно понимаю, в этом и заключается смысл Шаббата.

В XVI веке португальские марраны (насильно крещенные евреи) играли заметную роль в жизни мирового экономического и культурного центра, которым был тогда Антверпен. Когда в 1585 году испанцы заняли город, большинство марранов уехали на север, в Амстердам, где заложили основу португальско-еврейской колонии. Примечательно, что марраны, для внешнего мира те же католики, почувствовали тяготение к кальвинизму. Так что для инквизиции они стали вдвойне подозрительны — как прозелиты (новообращенные) и как еретики.

В Южных Нидерландах евреи втайне сохранили свою религию. В XVIII веке полдюжины еврейских семей, живших в Антверпене, занимались по необходимости торговлей табаком и алмазами. Так же как протестантов, Эдикт о толерантности Иосифа II избавил евреев от многовековых запретов и ущемления прав.

В 1908 году в Антверпене жили восемь тысяч евреев, большинство из Восточной Европы. В конце 30-х годов двадцатого века во всей Бельгии насчитывалось более 50 тысяч евреев.

Перед Второй мировой войной большинство еврейских детей ходили в обычную государственную школу. В 1912 году евреи открыли собственную среднюю мужскую школу. Рабочим языком там был немецкий. Большинство евреев говорили на этом языке, а кроме того, на идише, французском и на антверпенском диалекте. Среди них было много рабочих, малообеспеченных, но также несколько богатых торговцев алмазами. Они присутствовали во всех партиях, кроме католической. Были даже весьма убежденные профламандские евреи: Мартен Рюделсхейм, сотрудничавший во время Первой мировой войны с немцами; Нико Гунцбург, внесший важный вклад в нидерландский текст Конституции Бельгии; и, конечно, либерал Луи Франк, который вместе с социалистом Гюисмансом и католиком Ван Кауэлартом агитировал по всей Фландрии за открытие Фламандского университета в Генте. Эти люди получили известность как три кукарекающих петуха.

В Брюсселе, как уже говорилось, евреи не бросались в глаза, но и в столице они присутствовали во всех возможных слоях населения. То были профессора Свободного университета, генералы, художники, старьевщики и состоятельные люди. Одним из них был Давид ван Бюрен, сказочно богатый банкир, выходец из Роттердама. В его доме в Уккеле в роскошном декоративном интерьере ныне расположен музей, сокровищница современной фламандской живописи. Мой любимый художник здесь — живописец и скульптор Фердинанд Схиррен, родители которого родом из Риги. Его называют предтечей кубизма или фовистом, но мне не это важно. Меня каждый раз умиляют его акварели. Ни с чем не могу сравнить чистую красоту его палитры, сквозь бумагу словно просвечивает солнце, даже если это «Зимний пейзаж», который я случайно увидел в одной крохотной брюссельской галерее. Случайно, потому что работы Схиррена выставляются редко. Когда я их нахожу, то каждый раз в буквальном смысле окунаюсь в ванну, полную счастья.

В 1933 году социалисты, либералы, католики, фламандские националисты и члены еврейских сообществ совместно осудили преследование евреев в Германии. В годы немецкой оккупации преследование евреев встречало в Антверпене гораздо бóльшую поддержку со стороны властей, чем в Брюсселе. Сейчас пережившие оккупацию евреи и их потомство составляют менее трети населения Антверпена. После войны евреи прибывали сюда из Польши и Венгрии, есть небольшие группы евреев из США, Нидерландов, Израиля, а в последнее время также и евреи, повернувшиеся спиной к бывшему Советскому Союзу. Еврейская часть населения интегрирована в общество меньше, чем до войны. Девять из десяти детей ходят в еврейские школы, например, в уже много лет являющуюся смешанной школу «Тахкемони». Существует также высшая талмудическая школа «Иешива» в Вилрейке, куда приезжают учиться студенты со всего мира. Функционирует больше тридцати синагог и молитвенных домов.

Распространенным языком антверпенских евреев остается идиш. Наряду с Нью-Йорком Антверпен является важнейшим центром, кроме Израиля, где разговаривают на идише. Евреи используют также французский, иврит, нидерландский, английский, русский и, конечно, другие языки. Все чаще евреи приходят к мысли, что проще говорить на обычном нидерландском.

Раньше евреи контролировали алмазный сектор, будучи вне конкуренции, но сейчас все больший вес приобретают индийские семьи. Здесь имеется биржа полированных камней, а также биржа «Диаманткринг» (для необработанных — «сырых» — алмазов). 80% сырых алмазов проходят через Антверпен. Антверпенская алмазная биржа самая крупная в мире, она необходима городу и выполняет роль опорного столпа бельгийской экономики.

Наконец, Антверпен — один из немногих центров в мире, где процветает мистическая традиция еврейских хасидов. Еврейская община Антверпена традиционна и вместе с тем современна, она благочестива и преуспевает экономически, она изолирована от внешнего окружения и поддерживает с ним оживленные отношения и связи.

Иное дело Брюссель. Евреев там почти не замечаешь. Наиболее заметно здание Центральной консистории, воздвигнутое еще в XIX веке (1832) рядом с Дворцом юстиции, ностальгически ориенталистское, с двумя башнями.

Можно ли считать нееврейское население антисемитами? Люди настроены скорее против марокканцев, а не против евреев. Правые экстремисты, во всяком случае в Антверпене, явно протягивают руку еврейским согражданам, следуя древнему тактическому принципу «враг моего врага — мой друг». Новое явление представляет собой открытый и насильственный антисемитизм некоторых исламистских группировок. Все чаще поступают сигналы об их антисемитских акциях. Эти люди не оставляют в покое студентов «Иешивы» в Вилрейке. В Антверпене, Брюсселе и Шарлеруа предотвращены попытки поджога синагог.

В Бельгии живут от полумиллиона до шестисот тысяч выходцев из мусульманских стран, прежде всего из Марокко и Турции. Больше 40% из них проживают в Брюсселе, это пятая часть от числа его жителей, и налицо тенденция к ее увеличению. Остальные примерно в равных долях расселены во Фландрии и Валлонии. В 60-х годах ХХ века были наняты на работу первые марокканцы, позже за ними последовали турки. Мусульманское население растет, хотя численный состав семей сокращается. Похоже, что молодые мусульмане в Бельгии, как и прежде, неохотно женятся, во всяком случае, вне своей религии. Новые женихи и невесты — это резерв непрерывной иммиграции.

В Юбилейном парке Брюсселя выстроен Исламский культурный центр с мечетью, одной из самых заметных в Европе. Когда были найдены останки зверски убитой девушки Любны Бенаиссы, состоялась грандиозная акция покаяния, которую транслировали по телевидению. Впервые можно было видеть бельгийских государственных чиновников не в базилике под звуки «Те деум», а стоящими в носках на полу мечети. Другие мечети, большие и малые, исключительно марокканские, турецкие или даже пакистанские — алевитские или суннитские. Верующим мусульманам в мечети других деноминаций ходить не принято. Мечети обычно стоят в одном ряду с другими домами: между пиццерией и лавкой зеленщика вдруг возникает безобразный ядовито-зеленый минарет. Для наших спецслужб не бывают секретом факты, когда тот или иной имам пытается взвинчивать молодых людей. За исключением антисемитских выпадов — довольно предосудительных самих по себе, — в Бельгии редко случаются громкие взрывы насилия. Согласно новейшим опросам, в брюссельских нидерландскоязычных школах 50% исламистских юношей настроены антисемитски. Эта цифра ужасает, тем более что она никак не связана с недостатками школьного образования. Антисемитизм этих учеников инспирирован идеологически. Подобное положение вещей, разумеется, недопустимо, но пока еще не найдены средства его исправления.

Небольшая группа детей посещает школу Корана. Есть собственная начальная школа в Исламском культурном центре Брюсселя. В Брюсселе, Генте, Генке, Антверпене и Хаутхалене турецкие предприниматели создали нидерландскоязычные коллежи под общим именем «Люцерна». Они поддерживают добрые отношения с турецким общественным движением Гюлена, одним из современных течений турецкого ислама. Доступ в них открыт не только турецким детям.

Разумеется, как в государственных, так и в некоторых католических школах детям может быть предоставлено исламское богослужение. Остается пока нерешенной проблема преподавателей. Они по-прежнему часто приезжают из-за рубежа, и многие из них все еще оказываются салафитами, то есть воспитаны в фундаменталистском духе.

Бельгийское государство имеет давнюю традицию сосуществования с хорошо структурированным, иерархичным, централизованным католицизмом, и поэтому бывает весьма затруднительно отвести подобающее место религиям, не имеющим центра власти, таким как ислам или кальвинизм. В 1998 году исламисты впервые избрали собственный управляющий совет. Это было нелегко, так как выборы были альтернативными. Опасались, что фундаменталисты вторгнутся в сферу принятия решений. В 1999 году этот совет был утвержден Королевским указом, и мусульмане получили свой исполнительный, то бишь реализующий орган. Наконец-то мусульмане европейской страны обрели представительного официального посредника для общения со светскими властями. Совет и его исполнительные структуры, как и следовало ожидать, функционировали не слишком эффективно. Это был, как говорится, период «детских болезней». В 2005 году состоялись новые выборы. Нужно было избрать больше женщин. Нужно было говорить на нидерландском и на французском. Иными словами, нужно было стать более современными и более либеральными, короче, более бельгийскими. На первый план выдвинулась классическая бельгийская проблема. Фламандские мусульмане чувствовали на себе, как им казалось, дискриминацию со стороны франкоязычных. Говорили об интеграции. Но всплыли и прежние проблемы. Марокканцы и турки сцепились из-за законного представительства, поговаривали о денежных злоупотреблениях, полномочный министр якобы ввел в исполнительный совет фундаменталистов, поступали предложения организовать представительство на основе уже действующих организаций и т. д. Дело выглядит так, что вся конструкция, созданная по весьма полезной инициативе, должна быть основательно пересмотрена.

Серьезные проблемы особенно досаждают марокканским исламистам, причем в их собственном кругу. Их древняя сельская культура находится в стадии распада, молодых людей никто не наставляет, часто они не имеют работы и приличного диплома. Зачастую они опускаются до мелких преступлений. С другой стороны, марокканская молодежь Бельгии наименее криминальна, половину ее составляют девушки. У меня достаточно знакомых среди юных турчанок и марокканок, и они прямо-таки вызывают восхищение. Им пришлось немало побороться за право поступить в университет, и не раз бывало так, что их родители препятствовали этому меньше, чем наши просвещенные бельгийские школьные психологи. Занятость на рынке дается им тоже очень не просто.

Немаловажную роль в интеграции сыграли профсоюзы, что слишком мало известно обществу и поэтому недостаточно высоко ценится. Профсоюзы стараются сделать из мигрантов (не только исламистов) составную часть бельгийского целого. Вместе бастовать, вместе устраивать собрания, вместе принимать решения, короче, осуществлять солидарность — разве это не испытанное средство против ненависти? Руководство профсоюзов, как католических, так и социалистических, регулярно и публично осуждает все формы расизма, ксенофобии и нетерпимости. Но будут ли следовать их призывам рядовые члены профсоюзов? Известно, что сигналы, поступающие из низов, все чаще бывают правого толка.

Как и повсюду в Западной Европе, в Бельгии разгорелась публичная дискуссия о месте ислама в наших общинах. Разгорелась — это, пожалуй, самое подходящее слово, так как она порой больше напоминала расходящийся кругами пожар, чем трезвый, обоснованный обмен мнениями. Тот, кто посмел критиковать ислам, слышал в лучшем случае, что он исламофоб, а чаще всего к этому прибавлялось слово «расист». Я никогда не мог понять, как может быть расистской критика религии, во всяком случае, не такой религии, которая обладает колоссальной массой приверженцев в Пакистане, Египте, Индонезии, Турции, Сенегале. С другой стороны, утверждается, что ислам абсолютно не способен ни к каким изменениям. В это верят только полные идиоты. Они становятся, вольно или невольно, на сторону отсталой и бесчеловечной идеологии, которая в вопиющем противоречии с христианством веками пытается доказать, что ислам неспособен изменяться. Или, как мне однажды заявил старый активист Фламандского блока: «Ислам никогда не приспособится к нашим условиям, он обладает слишком большой культурой». Клянусь, что в его голосе слышалось восхищение. Я позволю себе усомниться, что ислам не способен к изменениям, хотя я вижу, что слишком многие западноевропейские интеллектуалы и политики приписывают ему левые, то есть эмансипаторские идеи, недооценивая при этом закоснелые, консервативные течения, открывающие путь салафизму и ваххабизму. Как бы то ни было, все люди, а значит, и исламисты, способны меняться.

Ислам пришел в Бельгию, чтобы там остаться. Мы должны впитать его в культуры нашей страны, но нам нельзя быть наивными. Мы должны осознать, что для исламистов вся Западная Европа, а значит, и Бельгия представляет собой «дар-аль-харб», «дом войны», то есть такое место, где законы ислама не действуют. Будем смотреть в корень: исламисты видят свой долг в завоевании и подчинении нас своему закону, или им нужно убраться, но на это мы не можем рассчитывать. Исламу необходимо адаптироваться к Западной Европе. Не может быть и речи о том, чтобы мы хоть на миллиметр уступили шариату. Тот, кто будет за это ратовать, — враг нашего демократического жизнеустройства и объективный союзник аятолл и прочих симпатичных людей. Адаптация будет тем болезненнее, чем она будет глубже, а то, что она должна быть глубокой, ясно как дважды два. Нам ни в коем случае нельзя давать в центре Брюсселя покушаться на целостность нашей Конституции и законов, будь то равные права мужчины и женщины, разделение государства и религии, статус или права гомосексуалистов. Ни в коем случае.

Тот, кто в обществе нашего типа не получает приличного образования, остается без работы. А у кого нет работы, тому нет места в нашем обществе. Учись и будешь что-то знать, работай и будешь кем-то. Это я услышал однажды от старого голландского аристократа. Мы проявили постыдное безразличие к мигрантам в двух важнейших вопросах. Дети мигрантов каких угодно поколений по-прежнему не допускаются к изучению перспективных профессий в высшей школе. Мигрантам по-прежнему достается слишком мало рабочих мест в частном секторе или в сфере управления. Как же нам добиться от них интеграции? Они посмотрят, что это такое, но не захотят в ней участвовать. Однако не всё так плохо. Одно из последствий состоит в том, что группировки живут теперь не вместе, а рядом друг с другом. Вопрос в степени контакта. Постоянно жить рядом и не хватать друг друга за горло — разве это не говорит о достигнутом уровне цивилизованности?

В вопросах интеграции ярким примером может служить политика. На скамьях нижней палаты, Сената, провинциальных парламентов и общинных советов сидит немало представителей с новыми фламандскими или новыми французскими фамилиями. Они регулярно возвышают свой голос, и если кто-то думает, что они забывают о своем электорате, то он ошибается. В Бельгии министр по вопросам французской культуры — марокканец по происхождению. Фламандское правительство, правда, все еще бело, как лилия.