Надо полагать, это обыкновение мало-помалу исчезает, потому что в Бельгии, Нидерландах и остальной Европе унифицированное безобразие выпирает во все более злокачественных формах опухоли. Нидерландцы приезжают в Бельгию «присмотреть себе домик». «Домик» звучит неуместно уменьшительно, потому что мы не задумываясь строим квартиры, которые запросто могут вместить три-четыре нидерландских дома. Вдобавок мы строим их повсюду. Кроме того, нам не хватает диктатуры архитекторов. Помимо этого при доме нам нужен сад. Родители с обеих сторон новоиспеченной супружеской пары перво-наперво спрашивают ее, куплен ли участок земли, затем следует вопрос, не ожидается ли прибавление семейства. «Бельгиец родится с кирпичом в желудке» — эта поговорка часто слышится в нашей стране.

В Нидерландах плотность населения такая же, как в Бельгии, а может, и выше. И все же отношение к домостроительству здесь более небрежное. Нидерландцы строят жилье буквально у себя на голове, и все-таки, похоже, им до сих пор не удалось выбраться из жилищного дефицита. Не хватает жилья? Бельгийские антропологи ездят в Нидерланды изучать эту проблему.

Бельгийский модус вивенди разительно отличается от нидерландского — это замечаешь сразу после пересечения границы. Упразднены шлагбаумы? Переучены таможенники? Дело не в этом. Пограничный переход между Бельгией и Северной Францией — мечта для каждого, кто любит Европу без рубежей. Нужен опытный глаз, чтобы распознать, какие элементы делают дома в Халлевейне и Бейоле французскими, а в Реккеме и Драноутере — бельгийскими. А уж кто не замечает разницы между домами во Фрунховене и Маастрихте или в Тёвене и Сленакене, тому нужно пойти к глазному врачу.

Когда я еду поездом в Амстердам, то каждый раз испытываю некоторый шок. На этот раз я проезжал на машине восточную Приморскую Фландрию. Здесь еще красивее, чем между Эссеном и Розендалем, потому что нидерландский Ньив-Намен и бельгийский Кильдрехт застроены впритык друг к другу. Граница здесь проходит между домами, один стоит бесспорно в Нидерландах, другой бесспорно в Бельгии на расстоянии двух сантиметров друг от друга. Едешь из Фландрии во Фландрию, но один фасад кричит о Голландии, а другой о Бельгии. Форма оконных рам, занавески, двери, крыши, цвет стен и даже кирпичей — всё другое. Может быть, глина по разные стороны границы другая? Или девелоперы из бельгийского Де-Клинге покупают кирпичи в бельгийской глубинке, а из голландского Клинге — в нидерландской? В том-то и состоит смысл слова «граница», что вы стоите спиной друг к другу. Вы абсолютно разные, хотя живете рядом и говорите на одном языке, на одном диалекте.

Когда нидерландец слышит в Бельгии разговоры об упорядоченном пространстве, он, наверное, кому-то иронически подмигивает: существует ли вообще в моей стране порядок? Даже в окрестностях Брюсселя, Антверпена или Шарлеруа, вдоль дороги из Лёвена в Дист или из Хасселта в Алкен окружающий ландшафт являет собой чистейший кавардак. Люди строят что хотят и где хотят. Тем не менее в Бельгии существует законодательство о моделировании пространства.

Имеются региональные, а также муниципальные планы строительства (так называемые БПА, комплексные планы строительства), или планы зонирования. Существует даже «Главная программа “зеленой” структуризации», где мало структуризации и мало зелени. Существуют жилые районы, промышленные районы, районы услуг, районы ремесел, районы рекреации, заповедники. Не забыты проблемы отчуждения собственности, выдачи разрешений на строительство, на парцеллирование (разбиение) участков, проблемы ошибок планирования и процедуры совещаний с местными органами власти.

Первоначальный закон 1962 года был прекрасно сформулированным, просто образцовым. К сожалению, этот превосходный закон слишком долго утверждали, а после утверждения первые 15 лет нигде не применяли. А когда его больше нельзя было не применять, мы стали внедрять региональные планы.

Проектные бюро, более сорока лет назад составлявшие эти планы, очень старались. Но на них давили местные политики. Давил Крестьянский союз, ставший на защиту сельского ландшафта и, стало быть, открытого пространства. Я вовсе не собираюсь признаваться в любви к Крестьянскому союзу. Именно при его содействии проходил передел земли, то есть массированное дробление и ощипывание догола бельгийского ландшафта. Однако когда региональные планы вступили в силу, именно Крестьянский союз защитил Фландрию от дефицита земельных угодий и строительной лихорадки, которой были одержимы мелкие общинные советы. Министерство общественных работ перечеркивало планы линиями автострад, инженеры и политики громко трубили о будущем. При известии о каждом новом уложенном километре бетона они буквально катались по земле от восторга. Кто мог их остановить? Будущее не остановишь.

Когда в 80-е годы прошлого века инженеры-железнодорожники начали прокладывать пути для скоростных поездов ТГВ, не обращая никакого внимания на окрестное население, сдерживаемый протест жителей вылился в судебные процессы. Времена изменились.

Нельзя сказать, что за прошедшие годы население стало поддерживать «пространственное планирование», скорее напротив. Люди по-прежнему относятся к нему с полным безразличием, даже враждебно. Никто не позволяет вводить себя в заблуждение кучке «зеленых», напускающих на себя озабоченный вид.

Регулирование землепользования наталкивается на наши глубоко укоренившиеся деловые привычки. Враждебное отношение усиливается тем, что это регулирование можно повернуть, как дышло, в пользу тех, кто платежеспособен или может оказать «гужевую повинность» сенатору Икс либо бургомистру Игрек. Вообще бельгийцы не особенно против правового регулирования, а значит, не против жестких ограничений того, что составляет подлинный смысл существования бельгийской земли — собственного дома.

В Нидерландах Квартирный закон 1902 года уже предусматривал расширение населенных пунктов. С 1921 года власти могли отказать в разрешении на строительство, если бюргер не приводил свои дерзкие планы в соответствие с нормами. Мы пришли к тому же через 60 лет, в 1962 году. Швеция с ее более редким, чем в Бельгии, народонаселением, ввела этот порядок уже в 1874 году. Британский «Закон о планировании городского и сельского строительства» вступил в силу в 1909 году. Это не означает, что в Бельгии царил произвол. Небольшими порциями мы тоже старательно планировали и администрировали. Общинные установления о высоте коньков, ширине фасадов, задних дворах и т. п. существуют уже давным-давно.

В XIX веке Бельгия строилась с увлечением. В этом она не отличалась от других стран Европы. Поезжайте в Прагу, Ригу, Париж, Барселону, Берлин, Бухарест, а также во многие города поменьше. У вас останется впечатление, что 100–150 лет назад Европа была одной огромной стройплощадкой.

В период с 1875 по 1914 год число жителей Бельгии выросло с четверти до трех четвертей миллиона. Деньги на строительство были. Бельгия процветала. Король Леопольд II тянул жилы из своих подданных в Конго, больше всего из частных владений. С безжалостностью короля могла сравниться только его жадность: и то и другое в равной степени поражали воображение современников.

Бельгийская и особенно брюссельская буржуазия купалась в деньгах. Она строила роскошные дома в новом стиле, эклектичные, ар-нуво, все вперемешку, железное кружево обвивало балконы, завораживали выжженные на рамах фантастические сюжеты, снаружи домов красовались скульптурные группы, внутри сияли мраморные перила и каминные решетки. Это были звездные времена величественного многообразия. Но не нужно думать, что в таком строительстве не было никакого порядка. Планомерность не следует смешивать с монотонностью. Бюргер строился солидно, и самые удачные или самые дерзкие по стилю квартиры вызывали всеобщее восхищение. В 1890-х годах и, пожалуй, даже вплоть до 1914 года Бельгия была на вершине европейской архитектуры.

По словам Маркса и Энгельса, Бельгия была образцом дикого капитализма. Однако в 1865 году либеральное правительство учредило Всеобщую кассу сбережений и пожизненной ренты (АСЛК). Те, кто достаточно экономил, могли получить дешевый кредит. В 1889 году консервативное правительство одобрило первый закон о предоставлении жилья. Рабочий должен был стать владельцем скромной квартиры. АСЛК стала заключать договоры страхования жизни, которые покрывали расходы на ипотеку. К сожалению, для этого пролетариату не хватало денег. Чтобы экономить и получать кредит, рабочему в то время нужно было иметь хорошую квалификацию и постоянную работу.

Значительная масса рабочих прозябала, как и по всей Европе, в лачугах с одним сортиром и колодезным насосом на целую улицу. Каждая квартирка была до отказа забита рахитичными детишками, бледными родителями и изможденными стариками. Каждый клочок земли был многократно заложен и перезаложен. В Генте такие улицы назывались beluiken, в Лёвене и Брюсселе — gangen (проходы), в Льеже — corons. Они были удручающе похожи на улицы Амстердама.

В течение ХХ века бренд АСЛК доминировал во всем жилищном строительстве. Любой бельгиец знал его логотип: домик с щелью на крыше, куда, как в копилку, опускают сэкономленные деньги. Но в 1991 году бельгийские власти предали маленького эконома и его старого, верного друга — Сберегательную кассу. Они выставили АСЛК на торги. Немного погодя АСЛК была проглочена мегаконцерном «Фортис». Его символом было туманное облако, составленное из разноцветных мазков, весьма точный образ «упорядочения пространства» после повального строительства домиков на прилежно сэкономленные деньги. Но даже мне, с крайней подозрительностью наблюдавшему за банковским делом, не дано было предвидеть, что это разноцветное облако через неполных два десятилетия громыхнет пророческим разрядом, когда планетарный кризис потряс все основы финансовой системы и «Фортис» бесславно пошел ко дну в беспорядочном сумбуре страстей: самомнения, презрения к людям и неспособности к делу. «Фортис», некогда отпрыск «Сосьете женераль», то есть самой Бельгии, сейчас червеобразный отросток французской корпорации «БНП — Париба», которая, как и полагается французским корпорациям, имеет штаб-квартиру в Париже.

В ХХ веке «упорядочение пространства» и градостроительство в течение пяти десятилетий были подчинены одному: восстановлению жилого и коммунального фонда городов и поселков, разрушенного двумя мировыми войнами. Знаменитым стал фотоснимок разбомбленной палаты суконщиков в Ипре; война сровняла с землей и центр Лёвена; серьезно пострадали Мехелен, Арсхот, Дендермонде; в развалинах лежали валлонские города Визе и Динан. Нидерландский архитектор Берлаге посчитал, что измученной Бельгии просто повезло, потому что она стала первой страной, где можно начать строительство современных городов. Бесчувствие архитекторов не знает границ.

Власти раздавали деньги общинам, у которых был готов строительный проект, но кто чихал на закон, того не наказывали. Предвоенное состояние порой восстанавливали за счет повторных залогов. Местным воротилам было наплевать на современные архитектурные стили, они выбирали более или менее исторические реконструкции и привычные красные линии улиц и площадей. Этот консерватизм был благом для наших провинциальных городов. Во всяком случае, они сохранили свою уютность и связь с прошлым. Когда гуляешь по центру Дендермонде или Лёвена, то думаешь: какой симпатичный городок, какие красивые дома из минувших столетий, какие великолепные фасады времен ренессанса и барокко. Но это всего лишь обман зрения. Прогуляйтесь по Старой рыночной площади Лёвена, но не усаживайтесь на одной из террас, а внимательно пройдитесь вдоль ряда домов. На каждом фасаде, чаще всего между первым и вторым этажом, иногда выше, вы увидите камень с высеченной на нем датой; часто это 1917 год. Тремя годами раньше немцы подчистую разрушили несколько районов Лёвена. Внушительные фасады, напоминающие о средневековом прошлом Фландрии, все они родом из ХХ века.

Сразу после Первой мировой войны некоторые из наших архитекторов-модернистов получили шанс отвести душу в строительстве жилья для народа. Спроектированные ими кварталы быстро приобрели международный резонанс. Впоследствии жильцы зачастую сбывали с рук свое жилье по дешевке, как это происходило в садовом поселке Батавия (Р. Фервилген, 1920), в Руселаре. В Зелзате приходит в упадок упрямая «Маленькая Россия» (Х. Хосте, Л. ван дер Свалмен, 1923), в Вервье вы можете увидеть Ситэ-де-Унь (К. Тирион, 1925). Весной, в пору цветения японской вишни, посетите сад Ложи-Флореаль для рабочих в брюссельском Босворде (в частности, Ж.Ж. Эггерикс и Л. ван дер Свалмен, 1925), этот сон в стиле Риэ Крамер[50]. А тот, кто прогуливается по андерлехтскому кварталу Мортебек, может потеряться в декорациях сериала «Чисто английские убийства». Мне кажется странным, что именно эти безошибочно социалистические эксперименты предстают в облике давно умолкнувшей Аркадии. Около 1923 года пламя энтузиазма вокруг новых рабочих кварталов угасает. Щедрость и размах первых послевоенных лет иссякли. Власти стали теперь побаиваться «красных» жильцов.

После 1945 года Бельгия приобрела путаное убеждение, которое у нее сохранилось и от которого ей никогда не избавиться, разве только упадет атомная бомба.

В период между 1945 и 1962 годами у нас не было никакого упорядоченного пространства. Потом вышел упомянутый выше закон, который недавно был подогнан под существующую практику. Все эти годы бельгийцы с остервенением строили дома где только можно.

Домовладение для рядовых граждан существенно облегчил Закон Де Тайе от 1948 года. Благодаря ему можно было получить на простой дом очень высокий кредит (почти до полной стоимости залога), а затем получить страховую премию на строительство и покупку. Люди широко пользовались этим законом. Десятки тысяч семей обзавелись собственными солидными домами.

На моих глазах люди сами, своими руками строили себе жилье без каких-либо скидок на субботние дни и вечера, даже во время отпусков, а позже, когда перестали прислушиваться к пастору, и по воскресеньям тоже. Они строили в своей деревне, на земле, полученной по наследству от родителей или купленной по дешевке. В 60-е годы, когда стоимость свободного и застроенного участков земли еще не была определена законом, повсюду, где находилось место, поднимались дома. Это не везде разрешалось, но и там, где не разрешалось, все-таки тоже иногда происходило. Попробуйте людям объяснить, что на унаследованной земле по эту сторону улицы строить можно, а на унаследованной земле по другую сторону улицы нельзя.

Люди жили в своих деревнях и были готовы каждый день ездить на работу по часу, два, три и больше в один конец. Железных дорог пока еще не хватало. Этого хотел законодатель. Де Тайе был христианский демократ. Люди, сидящие у себя дома, ведут себя порядочнее и традиционнее. Иначе говоря, они сберегут свои голоса для католической партии. Люди, у которых есть свой дом, не станут сломя голову бросаться в классовую борьбу, как эти оторванные от жизни социалисты в своих многоквартирных казармах. Хитроумный политический расчет нашел отклик в сердцах очень многих простых фламандцев и валлонов, католиков и не шибко верующих.

Это челночное движение в Бельгии было и продолжается. Уже в 1878 году здесь впервые в Европе ввели дешевые железнодорожные проездные. Рабочие могли за небольшую плату ездить на работу и обратно шесть раз в неделю. Стала возможной необычайная мобильность — парадокс на фоне крайней усидчивости и домовитости. Ежедневно или еженедельно фламандские рабочие толпами ездили в валлонские индустриальные районы. Существовала, конечно, и миграция (см. главу о Валлонии), но десятки тысяч людей продолжали жить в своих деревнях.

В каждой такой дыре имелась станция. Если же ее не было, строили трамвайную остановку. Трамваи ходили по специальной полосе вдоль больших дорог или напрямую через поле. Таким приятным, уютным образом мне часто доводилось ездить к своей тетке на каникулы в деревню в Восточный Брабант. В этой деревне трудились только крестьяне — члены данной общины, прочие ездили на работу, сначала в Валлонию, затем в Лёвен, Брюссель и новые фламандские промышленные районы. В свободное время они строили здесь громоздкие массивные дома, похожие на красных мастодонтов, с ухоженным огородом на задворках.

Речь идет пока о 50-х и 60-х годах. Челночное движение осуществляется с прежним размахом. В 70-е годы появляются автострады. Первая, в трогательном единодушии фламандцев и валлонов названная ottostraat, пролегла между Брюсселем и Остенде. Она была заложена в 1958 году в связи со Всемирной выставкой в Брюсселе, для того чтобы богатые брюссельцы могли проводить уикенд на побережье в своих виллах, апартаментах и отелях. Но в 70-е годы автострады уже разбежались по всей стране: Брюссель — Лёвен — Льеж, Антверпен — Брюссель — Шарлеруа, Гент — Антверпен, позже Брюссель — Люммен, еще позже Брюссель — Намюр — Люксембург. Они насквозь пересекали старые ландшафты. Большинство из них ночью освещалось так щедро, что космонавты сверху могли видеть на поверхности страны оранжевую паутину. Это называлось «бельгийским окном» (The Belgian Window). Другим творением человека, которое можно видеть из космоса, остается Великая Китайская стена.

Благодаря скоростным автодорогам челночное движение не прерывалось, а в деревнях продолжали без проблем строить новые дома. Автотрассы столь широко распространились и так много народу ездило по железной дороге, что в 80-е годы прошлого века нам пришлось столкнуться с транспортными пробками. Непреодолимые заторы на так называемом перекрестке Леонарда, выезде на Бертем, в узле Грот — Бейгарден и на Антверпенском кольце — предупредительные бакены для каждого бельгийского автомобилиста; они неразрывно связаны с пугающими представлениями о многокилометровых автомобильных пробках. Каждое утро радио сообщает о «структурных» пробках. На заре XXI столетия это давно обещанное зло стало фактом. В один прекрасный день всё, что имеет колеса, от ворот Антверпена до ворот Брюсселя, замерло. Автомобильное движение пережило свой первый инфаркт.

Все прошедшие годы бельгийцы — и в этом отношении фламандцы не отличались от валлонов — упорно отказывались селиться поближе к месту работы. Учитывая, что бельгийское жизнестроительство традиционно было централистским, а потому сконцентрировано в Брюсселе, и что фламандцы все время говорят, что Брюссель не бросят, хотя этот город они терпеть не могут (впрочем, то же чувство разделяют с ними валлоны), в окрестности Брюсселя ежедневно устремляются людские потоки в сотни тысяч человек. Там их работа, но жить там они не хотят.

В период между 1962 и 1970 годами сельская местность, словно на спор, застраивалась и разбивалась на участки. Каждый мог где хотел купить клочок земли и подать заявку на право владения.

Это право получали всегда или почти всегда. Ваша земля становилась строительным участком, и теперь вы могли продавать свои наделы дороже. Принцип простой: покупаешь сельское угодье, пахотную землю, лес или даже болото, затем получаешь разрешение на парцеллирование и продаешь как строительный участок. Очень многие маклеры заработали на этом хорошие деньги. Потребность строить была много слабее тяги к парцеллированию.

Когда закон 1962 года вступил в силу, у нас в стране числилось 116 622 участка, появившихся в результате парцеллирования. Семь лет спустя, в 1969 году, таких «парцелл» было уже 374 979. То есть их число утроилось, и 68% из них пустовало.

Разрешений на строительство, соответствующих одобренным жилпроектам, почти не было, поскольку такие проекты отсутствовали. Как исключение все участки с разрешением на строительство еще не проходили стадию парцеллирования.

Взрывная волна разрешений на парцеллирование была результатом пробела в законодательстве. Искомое разрешение не только можно было получить, но к тому же оно было бессрочным, вечным. Ваш участок мог лежать без применения, покуда на него не найдется выгодный покупатель. В 1970 году закон был в этом пункте серьезно изменен, но зло уже свершилось. Во Фландрии свободные земли ушли в прошлое. В 70-е и 80-е годы фламандский ландшафт был уничтожен новыми, поспешно застроенными парцеллами, а малые фирмы разбили открытые окраины деревень на мелкие участочки, разгороженные крикливо-белыми заборчиками. В последующие годы Фландрия, как сумасшедшая, оскверняла свое мертвое тело.

В Валлонии так размашисто транжирить свободную землю не решились, а сейчас неуклюже пытаются исправить допущенные перегибы. Валлония населена не столь плотно, как Фландрия, а самые населенные ее части — это старые индустриальные конгломераты. Здесь меня отталкивает и вызывает забытую меланхолию нечто другое. Здесь то и дело замечаешь патину времени, сквозь которую в изуродованном снова сквозит красота. Я не испытываю никакой злости от Боринажа. Иное дело — злость, которая перехватывает горло от неуклюжей манеры, в которой Фландрия пытается себя подкрасить.

Кто думает, что остервенелому строительству пришел конец, тот глубоко ошибается. Хотя цены на парцеллирование за городом поднялись до небес, молодые пары по-прежнему ищут себе строительные участки в сельской местности, но таких участков больше нет — их замостили булыжником, покрыли тротуарной плиткой, забетонировали. В 1980 году было застроено 14,2% отечественной земли, в 2010 году — 20,8%.

Упорядочение пространства? «Беспорядочное пространство» звучит, на мой взгляд, более по-бельгийски. Только в последние годы слышно, что люди против воли начинают считаться с разрешениями на строительство, проектами застройки и тому подобными документами. Заявка на отклонение от плана, принятая банком, получает одобрение, и можно начать лечение новых нарывов на вашей будущей квартире. В первые годы суды назначают санкции, но все равно вряд ли что-то произойдет со стройкой. Кто богат, выплачивает штрафы, и дело с концом. Бургомистр, принимающий меры, сам себе усложняет жизнь. В Бельгии бургомистров избирают. Госслужащие стоят так близко к народу, что до них не доходит, почему они должны надоедать людям этой кафкианской законопослушностью. Виллы состоятельных граждан уродуют зеленые зоны или сельские ландшафты, хотя на бумаге они обозначены как овчарни либо конюшни. Менее состоятельные граждане, конечно, обязаны считаться с законом. Но совсем немножко.

Впрочем, несколько лет назад случилось невообразимое. Фламандский министр Стеварт распорядился остановить нелегальную стройку. Просто так, вопреки всем доводам предпринимателя. Вся страна наблюдала в теленовостях, как кран, оснащенный шар-бабой, крушит ворота роскошной виллы, бельгийского загородного дома. Неверие в происходящее превзошло волну негодования, захлестнувшую страну. И ведь одним-единственным домом дело не кончилось. Преемник Стеварта тоже обратил в руины несколько домов. Изменило ли это что-нибудь? Пустые хлопоты. Недавно фламандское правительство снова облекло местные органы власти полномочиями по упорядочению пространства и градостроительству: вот убийца, верните ему нож. Логично, не правда ли?

Я живу на самой что ни есть обыкновенной улице Брюсселя, одной из тех, что были построены около 1900 года. Когда я сюда переехал, улица была ни бедная ни богатая. В моем доме 11 комнат, ванная, кухня, сад, просторный подвал, чердак. Признаюсь, мой дом побольше, чем другие дома на нашей улице, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза. Когда меня пришли навестить нидерландские друзья, они с трудом поверили, что вся эта жилплощадь находится в распоряжении только одной семьи. Они были под глубоким впечатлением, мы же считаем это обычным делом, даже сейчас, когда дети уже отселились. Кроме того, когда я покупал этот дом, он стоил недорого. Сейчас я бы не смог его приобрести, хотя денег у меня больше, чем прежде.

Бельгийцы годами надрываются на работе, чтобы позволить себе большой дом. Они экономят, скребут по сусекам. Молодежь засучивает рукава. Им помогают родственники, соседи. Один разбирается в электричестве, другой в малярном деле. Через какое-то время начинают строить следующий дом, для других знакомых или родни. Родители откладывают денежки для детей, то есть на постройку их дома. Они покупают в деревне строительные наделы для детей, парцеллируют сельскохозяйственные площади, преобразуя их в строительные участки. Родители не могут понять, почему детям не разрешают строить на этой земле. Ведь участок не заболочен, не оседал, иначе они бы не стали покупать его для своих детей. А теперь вдруг оказывается, что дому на нем не стоять, потому что так решили чудаки-крючкотворы в Брюсселе.

В одной фламандской деревне я разговаривал с человеком, который читал лекции об упорядочении пространства для местного Крестьянского союза или Фонда Давида. Он говорил: неприемлемо, когда дети не могут строиться на земле, которую им отвели родители. Я с ним согласился. Спустя некоторое время я читал лекцию на ту же тему в другой деревне. Мои тогдашние слушатели были из крестьян или днем ходили на фабрику, а вечером обрабатывали несколько гектаров, засаженных овощами, картофелем, клубникой. «Вы же не думаете, что моя дочь не имеет права строить на земле, которую я для нее приберег, — спросил меня тогда один фабричный крестьянин. — Это же ни в какие ворота не лезет, сударь». Я не ходил проверять, но я уверен, что дом дочери построен. На земле отца.

«Не называют ли они это формой диктатуры?», — спросил я тогда этого мужчину. «Да, точно так, — ответил он, — мне называли это слово». Чем дольше мы беседовали, тем больше мне казалось, что мужчина цитирует сердитые, недоуменные замечания прошлых лет. Всё было так же, как тогда.

Ради своих больших домов бельгийцы запродали дьяволу всю сельскую часть страны. Дом приносит каждому значительную долю комфорта. Живешь себе просторно и надежно, в привычном окружении. Не на кухне у соседей, а в собственном доме, непохожем на все другие.

Если оглянуться вокруг, можно заметить продвинутые формы архитектурных стилей. Но заносчивость архитекторов не в чести, ценится обыкновенное, почти банальное, даже переходящее границу китча. Взгляните на колеса бричек, полюбуйтесь на прилежно вычищенные переносные фонари перед входной дверью, дайте вашему взору поблуждать по искусственным, ничем не пахнущим хуторкам с дурнопахнущей вывеской fermette (маленькая ферма).

Совершенно непростительно, что эти домики стоят на холмах в конце неухоженной дороги, но, собственно говоря, там им самое место, если сравнить с провансальскими или андалузскими вариантами. Кирпич, двускатная крыша, сад неотрывны от наших широт, от наших земель по берегам Северного моря. Это лишенное всяких комплексов, махровое уродство бросает вызов архитекторам. Но мне оно ближе, чем пуританская архитектурная нагота, чем хлипкий эстетический диктат, которые замахиваются на вечность, а на самом деле являют собой окаменелую моду трех минувших лет, осужденную как ересь новым и таким же зашоренным поколением архитекторов.

Нет, бельгийский бюргер знает, где ему нравится жить, и никто не сможет ему предписать что-то иное. На мой взгляд, за ним не водится никакой смелой домостроительной фантазии. Он обожает строить так, как у брата или соседа. Только не надо загонять его в угол, который приглянулся архитектору.

Уродство дома дополняется, особенно в сельской местности, чисто бельгийским явлением — «времянками» (koterij). «Времянка» — это метафора Бельгии. С течением времени все институты моей страны исчезают за ненадобностью по случайному стечению обстоятельств, как произвольно взятые и уложенные кирпичи, а в результате получается на удивление сносная времянка. Но всему есть предел. Взять, к примеру, нашу конституцию. В 1830 году и в течение последующих десятилетий она повсеместно считалась самой прозрачной, самой краткой и самой изящной на свете. А сегодня виднейшие конституционалисты безнадежно путаются в нагромождении подпунктов и дополнений.

Так что же такое «времянка»?

Вы строите большой, массивный, внушающий почтение дом — всё как положено. Затем пристраиваете комнату для стирки, дополнительную кухню, курятник, голубятню, рушите стену, чтобы расширить детскую, и так далее, вплоть до сада. Но тут вам, к сожалению, придется укротить строительный раж, иначе вы окажетесь у соседей, а им тоже хочется громоздить кирпичики. Все выглядит очень хаотично еще и потому, что в дело вперемешку идут самые разные стройматериалы, но в общем все выходит практично, скромно, удобно и в ногу с потребностями жильцов. Люди строят дом, а затем устраиваются позади этого дома, чтобы жить. Иными словами, жить в своей «времянке».

Кроме случая, когда вы настолько неотесаны, что без приглашения входите в сад, вам удастся рассмотреть по кусочкам всю «времянку». Наилучший вид открывается из окна поезда. Если он едет через Бельгию и не очень быстро, можно понаблюдать, как скрытный бельгиец потихоньку оборудовал свой домашний быт. В этом отношении мы одна нация, ибо нет никакого различия между фламандской и валлонской «времянками». Однажды молодые архитекторы пришли к гениальной идее, позволяющей перевернуть всю Бельгию вверх тормашками. Улицы должны проходить за тыльной стороной домов, и эта сторона, со всем барахлом и беспорядком, должна стать лицевой, парадной. Только тогда, считают они, откроются истинные желания бельгийца-домостроителя. Мне эта идея кажется очень милой, но я не верю, что она когда-либо осуществится. Бельгийцу вовсе не по нутру открываться нараспашку.

«Времянка» не для того придумана, чтобы ее все разглядывали. Она для личного употребления, для ближайшего окружения. Ее не следует стыдиться и не нужно специально укрывать от посторонних глаз, но и выставлять напоказ тоже ни к чему. У каждого есть воскресные башмаки и домашние шлепанцы, есть выходной костюм и рабочая одежда, есть хлеб насущный и праздничный стол, есть свой дом и своя «времянка». Раньше в деревнях, как правило, нельзя было войти в ограду усадьбы или в обычный дом через парадную дверь. Она отворялась только по самым большим праздникам. Бывало, часами искали, куда потерялся ключ, а когда его находили, оказывалось, что замок заржавел. Даже горожане, придя в гости, знали, что им не нужно возиться с парадной дверью. Они шли через кухню, а та была пристроена к дому сзади.

Вопрос в том, зачем возводить такой большой, дорогой дом, если там приходится редко бывать. Какая польза в таком доме? Вы живете в задних комнатах, но в нем еще остается много места, чтобы неловко похвастать своим фасадом, грубовато, немного по-деревенски украсить свою «времянку», свою повседневную жизнь большим, ярко-красным, настоящим домом.

Нидерландцы строят так тесно, что не могут себе позволить отвести под жилье хотя бы часть дома. Если даже использовать каждый квадратный сантиметр, вряд ли останется место, где можно было бы пошевелиться. Неужели мы должны предпочесть такое? У моих друзей в Гааге обеденный стол после еды опрокидывают к стене, иначе через гостиную не пройти. Да и у нас не всегда можно пройти через гостиную, но это потому, что мебель была изготовлена для великанов, а вазы — для взрослых деревьев.

Все чаще приходится с сожалением констатировать, что молодежь начинает стесняться нашей национальной манеры проживания. Но если бы мне пришлось выбирать между lochting — огородом с грядкой лука-порея, штабелем старых досок, яблоней и курятником — и городским сквером, где по весне, 30 апреля, вдруг как по команде распускаются все тюльпаны, я выбрал бы порей.

Не то чтобы мы, бельгийцы, кучка неряшливых, дружелюбных, недалеких садовых гномиков, но в нас есть что-то умилительное. Наверное, я изобразил нашу манеру проживания в слишком идиллических тонах. В ней есть и немало такого, чего нам следовало бы стыдиться.

Свободное пространство Фландрии загружено под завязку. Ужасает степень безразличия к тому, как во Фландрии и Валлонии относятся к природе. Площадь охраняемых заповедников в Бельгии в десятки раз меньше, чем в Нидерландах. Реки и водоемы пугающе грязные. Существует масштабная программа по очистке воды во Фландрии, но люди из фирмы «Аквафин», на которую возложено задание снова сделать наши воды чистыми, сидят схватившись за головы: слишком мало домов подключены к канализационной сети по той простой причине, что мы десятками лет раскидывали наши домики, как имбирные пряники, направо и налево. То есть «Аквафину» нужно перекопать землю на десятки километров вокруг, чтобы уложить в нее дорогие канализационные трубы. А там, где дома оборудованы канализацией, как в Брюсселе, грязная вода стекает в реки. До августа 2000 года в Бельгии не было централизованных очистных сооружений.

Бельгийский культ кирпича обнаружил также и другие минусы. В области отделки квартир Бельгия долго отставала от Нидерландов. В начале «золотых шестидесятых», райского «периода процветания», три четверти бельгийцев мылись в ушате, 90% согревались от старомодной печи и испражнялись в ведерко или садились на дырку в доске, потому что около половины квартир были без водопровода и приходилось заполнять свое ведерко доверху.

А сейчас, когда воды хватает, любой слабый ливень способен затопить несколько десятков деревень. Это следствие всеобщего правила строить где заблагорассудится. В итоге частное жилье возводят на зимних руслах рек, на торфяниках, заболоченных землях, участках с повышенным уровнем грунтовых вод, где в прежние времена даже самый тупой скотник ни за какие шиши не поставил бы свинарник.

В те же 60-е в Бельгии половина квартир была заселена их владельцами, и в этих квартирах было гораздо больше комнат, чем допускалось национальными нормативами. А в Нидерландах тогда больше 80% жилплощади сдавали в наем. В Нидерландах был дефицит жилья, и по нашим понятиям дома и квартиры там были до невозможности тесными.

Сейчас в наших квартирах почти такой же комфорт и такое же оснащение, как в нидерландских. Но они, конечно, остались просторнее голландских. Объясню в скобках, почему нам незнакомо понятие «дефицит жилья». Причина очевидна. В 1940 году в Бельгии и Нидерландах было примерно равное количество жителей, в Бельгии чуть побольше. Теперь у нас десять с небольшим миллионов, а в Нидерландах — 16. Наше население имело глупость медленнее расти.

Бельгию крепко терзает проблема лачуг. Особенно в Валлонии жилфонд устарел и давно уже не состоит только из красивых, добротных домов, построенных еще перед Первой мировой войной. Люди, живущие на крохотную пенсию, мигранты, гастарбайтеры и хронические безработные попадают на рынке жилья в самые бедные трущобы. Когда обновляются старые кварталы, то всю бедноту опускают еще ниже. Вообще жилищный климат довольно мягкий, а организации по снабжению жильем прилагают усилия, чтобы предоставлять гражданам с низкими доходами приличные квартиры, которые те могли бы оплатить, но доля таких квартир в жилфонде по сравнению с Нидерландами заметно ограничена.

У нас дóма приятные жилищные условия, но вне дома, снаружи мы всё испортили.

Когда я был маленьким, мама пела мне песенки про полевые часовенки, где в мае месяце толпятся светловолосые малыши и крестьянские детишки. В школе мы пели, как шагаем по фламандским дорогам, про старый хутор, дом и пень и как навстречу нам идет Дева Мария. Тогда фламандская земля состояла из колышимых ветром, как море, лугов, тихих деревенек и городков. Это была страна безмятежной, просторной природы. Но теперь фламандская сельская местность воняет жидким навозом сотен тысяч свиней. А деревни систематически уродуются. И это продолжается уже больше полувека.

Однажды я ехал со своим нидерландским другом и знатоком Бельгии Бенно Барнардом из Брюсселя в Антверпен по старой дороге, от деревни к деревне. У него отвисла челюсть. Я не знал, что все так скверно, сказал он. Друг жил тогда в Антверпене и пользовался нашими автострадами. Но тут стояли дома — один за другим, один за другим без перерыва, их сменяли магазины — один за другим, один за другим без перерыва, а потом предприятия — одно за другим, одно за другим без перерыва. Взять хотя бы трассу А12 (Бомсестенвег). То, что здесь встречаешь, вполне может тягаться с первыми образцами американского коммерческого разгильдяйства. Или поезжайте из Мехелена в Лёвен, из Алста в Гент, из Диста в Беринген, совершите тур по окрестностям Ла-Лувьер: везде торжествует ленточная застройка. Эта форма застройки очень стара, но, особенно в 60-е, она перешла в метастазы: дома, супермаркеты, мелкие предприятия, гаражи… точь-в-точь как в Америке. С начала 90-х опухоль, похоже, стала разрастаться быстрее. Или это завершающая фаза? Болезнь день ото дня протекает все острее, смерть уже не за горами, но пока еще не наступает.

Следствием этих отвратительных манер является не только пагубный эстетический урон. Возьмем безопасность движения. Ведь, собственно говоря, все дороги — это еще и улицы. Всегда и повсюду стоят дома, но машины здесь мчатся намного быстрее, чем в населенном пункте. Раньше вдоль дорог проходили также велосипедные дорожки из щебенки, присыпанные песком. Теперь вместо них сооружены бетонные гоночные полосы с минимальными тротуарами по бокам или вообще без тротуаров. Слышите ли вы протестующие голоса Союза законодателей по общественным работам? Расширяются ли тротуары в ваших деревнях? Увеличивается ли у вас число «лежачих полицейских»? Браво, дамы и господа! Как я понимаю, содержание дорог влетает вам в копеечку. В Бельгии 460 километров дорог на 100 квадратных километров территории; эта цифра во всем мире сопоставима только с городами-государствами Гонконгом и Сингапуром. Совокупная дорожная сеть Бельгии вдвое протяженнее, чем дорожная сеть более густонаселенной соседней страны — Нидерландов. В среднем бельгиец ежедневно тратит на поездки, прежде всего автомобильным транспортом, больше времени, чем любой европеец — это говорит само за себя. А число жертв ДТП в год на миллион жителей в Бельгии вдвое выше, чем в Нидерландах.

Вас интересуют причины? Одна из них — никуда не годная бельгийская форма «упорядочения пространства», ленточная застройка. Из каждой двери может выбежать ребенок, а дверей множество. Прокладка велосипедных дорожек не по карману властям, потому что придется выкупать землю у владельцев выходящих к самой дороге палисадников. Всюду дома — значит всюду дороги. Ленточная застройка смертельна, как курение.

А теперь о вещах не столь трагичных, но тоже неприятных. На площадях наших деревень мы выкорчевали деревья, залили эти площади асфальтом, прихватив даже церковные дворы, так что машины могут парковаться почти что у стен храма. Здесь же приходский центр — приземистое здание из голубых панелей, а теперь из грубого сельского кирпича, кафе «Рустикана» и минимаркет. Прогулочные тропинки между полями и живыми изгородями, такие удобные, чтобы быстро пройти сквозь деревню, не боясь транспорта, мы хитроумно ликвидировали, а теперь под давлением «зеленых» избирателей пытаемся восстановить за большие деньги. Тропинки стали элементами структуры окружающей среды, деревья — ценными, но уязвимыми элементами ландшафта. Если зазеваешься, их тотчас же посрубают.

Фламандские деревни приходят в запустение согласно воле и желанию самих сельчан. По отношению к ранее идеализировавшимся селениям «матушка Фландрия», а нередко и «мамаша Валлония» проявляют себя с худшей стороны: бесформенность и безвкусица; главное — выгода; безразличие зашкаливает; кругом неотесанность и хамство.

Я вовсе не эстет и не пурист. Стилизованные реконструкции прошлого, которые обычно бьют мимо цели, такие как Большой двор бегинок в Лёвене, действуют мне на нервы, хотя их детали бывают просто великолепны. Я люблю небрежность и неряшливость, они часть нашей жизни, и нет более организованной системы, чем смерть. Но бессердечие, превратившее фламандские деревни в жуткие, как метлой выметенные пустоши, так что осталось разлечься на бетонке и ждать, когда тебя переедут, — нечто подобное в таких же масштабах я наблюдал только в безнадежно модернизированных деревнях бывшей ГДР.

Внутри наших городов всё более или менее в порядке. Иногда мне не нравятся торговые променады, где натыкаешься на кадки с цветами, в которые любят мочиться собаки, и где играет музыка, которую мне не хочется слушать. По мне, города должны выглядеть строже, даже пугающе.

Эволюция наших городов не слишком отличается от эволюции городов Западной Европы. Наибольший ущерб здесь был причинен в 50-х, 60-х и 70-х годах. Еще старше брюссельская узловая станция Север-Юг. В Брюсселе все еще наталкиваешься на злокозненные попытки сноса домов, но бдительный гражданин становится на дыбы, и это помогает.

Сначала, словно после ковровой бомбардировки, исчез квартал у Северного вокзала; теперь силы разрушения оцепили Южный вокзал. Дела выглядят хуже, чем при строительстве торгового центра «Хог Катарийне» в центре Утрехта.

В Брюсселе королевские проспекты, заложенные Леопольдом II, с их рядами деревьев, трамвайными путями, прогулочными дорожками и полосами движения для карет, превращены в автомагистрали. Когда я писал первый вариант этой книги, в Брюсселе на площади Шумана копали колоссальную выгребную яму для Евросоюза. Когда я перерабатывал эту книгу вторично, там уже высились блестящие кремли новых технократов. Площадь Шумана — сердце Европы. Европа — богатейшая часть мира. Площадь Шумана — безобразнейшая площадь в мире.

Прежде здесь находился один из оживленных кварталов города в духе XIX века, улицы, застроенные ушедшими в себя и все же несколько заносчивыми домами, маленькими ресторанами, одним или двумя монастырями. Теперь все это сровняли с землей в угоду самодельному рынку и его лавочникам. Но этого еще недостаточно. И никогда не будет достаточно. Пару лет назад родились планы воздвигнуть в европейском квартале две башни по 200 метров каждая. Постоянно действующая приманка для террористов. Архитектор, сама услужливость, позаботился даже о мишени. Синяя мишень с кругом из звезд — эмблема стран — членов Евросоюза.

В небольшом городе Ауденарде из рыночной площади выломали целый угол. Вдалеке виднеется бетонный мост. Поезжайте с разрешенной скоростью по малому кольцу бельгийских городов — Мехелен, Лёвен или Тонгерен. Там стоят великолепные капитальные старые дома. Отдельных иногда недосчитываешься. Их заменили уродливые апартаменты, торчащие на три этажа и выше над уровнем городской застройки.

Мой рассказ становится монотонным.

Но есть место для надежды.

И даже для прогресса.

Все больше бургомистров и законодателей обращают внимание на красоту наших городов, больших и малых. Они вынимают руки из карманов. Они разрабатывают — и тут я должен втянуть в себя воздух, потому что радость распирает меня донельзя, — они разрабатывают методы интеллигентного городского планирования. Прогуляйтесь возле башен в Генте, осмотрите площадь между ратушей и церковью Святого Петра в Лёвене или, наконец, недавно отреставрированную площадь Святого Ламберта в Льеже, пройдитесь по Большому рынку и Железной улице в Мехелене, по Рю-де-Ними или Карре-дез-Ар в Бергене. Наши города уже были красивы и становятся все краше. В конце концов, это самые урбанизированные области в мире; наша страна переполнена памятниками городской культуры: назовем Собор Святого Румольда, Церковь Святого Гоммаруса, Церковь Святого Варфоломея, сторожевые башни, ратуши, бегинажи.

Бельгийцы лелеют частную территорию, бельгийцы не признают публичную территорию. В этом отношении города ощутимо ушли далеко вперед, с тех пор как я в 80-е годы прошлого века писал первый вариант этой книги. Но деревни, особенно фламандские, навеки обречены. С помощью сильной лупы и еще более сильной настойчивости вы еще сумеете обнаружить случайные островки былой красоты. Очень, знаете ли, раздражающее времяпрепровождение.

Недавно Департамент организации пространства, жилищных проблем и архитектурного наследия Фламандской общины распространил анкету. Статистики задавали разнообразные вопросы по организации пространства и жилищному строительству. Какой будет Фландрия в 2059 году? Две трети опрошенных ответили, что больше нельзя вплотную застраивать свободное пространство между селами и городами. Три четверти желают, чтобы сохранялись различия между городом и сельской местностью. Как это сохранялись? Оно давно уже стерты в пыль. Две трети просят ввести правила строительства или реконструкции дома. Магазины, работа, спорткомплексы и школа должны находиться в шаговой доступности либо в пределах велосипедной прогулки. Частные сады? Слишком дорого. Если люди действительно так думают, то это революция. Антропологическое чудо. Похоже, что фламандец готов вывернуться наизнанку, что он желает отказаться от всех своих близоруких и эгоистических строительных предпочтений. Но один маленький ответик выдает самую сокровенную мысль фламандца. 55% не желает, чтобы начальство решало, как должен выглядеть его дом. Более строгие правила? Свободное пространство? Не смешите меня. Для фламандца была, остается и будет важна его собственная «времянка».