В городке Эйпен на площади Вертплац стоит памятник, единственный в своем роде в Бельгии. Он установлен в честь граждан Эйпена и окрестностей, погибших во Франко-прусской войне 1870–1871 годов. В то время не было ни одного бельгийского добровольца, ушедшего воевать за рубеж. Эйпен тогда не входил в состав Бельгии. Из Эйпена, Мальмеди и Сен-Вита можно было проехать 1200 километров на восток и не наткнуться ни на одну таможню, до самого Кёнигсберга кругом была одна только Германия. Сейчас Кёнигсберг называется Калининград и находится в той же стране, что и восточноазиатский город Владивосток.
Эйпен, Мальмеди и Сен-Вит входили в состав империи, протянувшейся от Меца в Лотарингии и Шлетштадта (теперь Селестá) в Эльзасе до городов Мемель и Хадерслебен — теперь соответственно Клайпеда в возрожденной Литовской Республике и Хадерслев в Дании. Von der Maas bis an die Memel, von der Etsch bis an den Belt («От Мааса до Мемеля, от Эча [Адидже] до [Малого] Бельта», — пели немцы в те времена, когда мои отец и мать родились на свет. Это строка из тогдашнего германского гимна «Дойчланд юбер аллес».
В 1918 году этот участок земли оказался в невзрачном двуязычном королевстве у Северного моря; в новом отечестве он назывался Восточными или, на французском, «выкупленными» кантонами (les cantons rédimés). С тех пор Германия потеряла третью часть территории, была разорвана на куски, оказалась внутри двух враждующих блоков, а затем, когда никто этого не ожидал и не надеялся на это, молниеносно воссоединилась. Она заплатила высокую цену на свою сатанинскую власть и за две мировые войны, начавшиеся на ее земле.
В 1940 году Гитлер присоединил Восточные кантоны к Третьему рейху. В 1945 году они снова стали частью Бельгии. Таковой они остаются и поныне на радость местному населению. Даже объединенная Германия манит все меньше.
Однако Восточные кантоны были включены в состав Бельгии против их воли. Только в валлонскоговорящем Мальмеди и ближайшем к нему районе, так называемой Прусской Валлонии, население не хотело оставаться в Пруссии, особенно после объединения и попыток германизации. Официальным языком всего Рейха был немецкий. Французский был запрещен в 1877 году даже в начальной школе, священникам запрещалось проповедовать на этом языке. Они перешли на валлонский.
У Бельгии есть свои методы опроса мнения своих граждан. Имеющие право голоса могли протестовать против присоединения. Результат подсчета голосов оказался на старый лад коммунистическим: из более трех тысяч имевших право голоса не было и трех сотен проголосовавших против присоединения, среди них не менее двухсот немецких чиновников. В итоге против Бельгии выступили всего-то шестьдесят девять человек. Так нечестно, то, как организовал этот референдум губернатор области генерал-лейтенант Герман Балтиа, нынче не посмел бы сделать ни один из самых дремучих диктаторов Африки. Этот Балтиа обратился к народу с заявлением: «Народный опрос… будет отвечать всем условиям объективности». Этого не произошло. Пункты учета были открыты только в Эйпене и Мальмеди. Все шло со скрипом. Крестьяне жили врассыпную по лесам, плохо обстояло дело — через четыре года после войны — со средствами передвижения. Голосование не было тайным. Нужно было расписаться в реестре, а бельгийское правительство просматривало результаты. Госслужащие изо всех сил старались убедить тех граждан, кто вопреки всему являлся на пункт учета лично, что невозможно лучше выразить свой протест. Они угрожали таким людям высылкой в Германию либо невыдачей талонов на питание. Приходившие подписываться коммунальные служащие зачастую лишались своей должности. Доносчики получали работу. Власти не жалели ни средств, ни сил, чтобы раскрыть перед жителями Восточных кантонов блага демократии в их новом отечестве.
Жители Восточных кантонов получили право голоса в 1925 году. Они в массовом порядке голосовали за католическую партию, которая в кантоне Сен-Вит завоевала более 80% голосов. Однако кандидат, получивший большинство голосов, каким-то чудом не попал в парламент. Его место занял льежский валлон. Так бельгийская демократия вторично показала свое кроткое лицо новым гражданам страны.
В 1929 году в Восточных кантонах возникла собственная пронемецкая христианская партия. У нее не было даже видимости шанса послать кандидата в парламент, потому что германофилы составляли меньшинство в преимущественно франкоязычном кругу избирателей. В Эйпене эта партия набрала половину голосов, в Сен-Вите — ⅔, а в Мальмеди — около 40% при явном преобладании валлонской части населения.
На следующих выборах Heimattreuen — «Верные родине» — отступили. В 1932 году льежский епископ Керкхофс запретил голосовать за другую партию, кроме пробельгийской католической. Так делались тогда дела в демократической Бельгии.
В 1933 году власть в Германии захватили нацисты. Они поддерживали Heimattreuen советами и деньгами. Разного рода объединения: по краеведению, друзей природы, планерному спорту, гимнастике — все это были формы прикрытия, работавшие на возвращение в немецкий фатерланд. Молодежь Восточных кантонов, где царила безработица, находила себе работу за границей, в Германии. Гитлер и его спонсоры вплотную заботились о свободных вакансиях. Партайгеноссен обрабатывали молодых людей и без особого труда внушали, что в скором времени их кантоны снова вольются в состав великой Германии. Бельгийские дезертиры принимались в ласковые объятия немцев и выдавали германским штабам секреты бельгийских мер обороны. Так что не стоит удивляться, что значительная часть населения была готова принять немцев в распростертые объятия. К примеру, в Сен-Вите, когда 10 мая 1940 года в город вступили германские войска, на фасадах домов уже с триумфом развевались красные флаги со свастикой.
Двумя годами ранее германофилы из числа новых бельгийцев совершили еще кое-что. После Хрустальной ночи 9 ноября 1938 года немецкие евреи толпами бежали из Германии. Одним из самых удобных мест для незаметного пересечения границы был Эйфель, заброшенный лесистый горный массив, с 1920 года частично принадлежавший Бельгии. В 1938 году зима была очень снежная. Немецкоговорящие жители приграничного района переносили через границу изнуренных, полузамерзших еврейских женщин, детей, стариков до ближайшего теплого крова на безопасной бельгийской стороне. В этом месте образовалась целая сеть маршрутов для беженцев. Бельгийские пограничники были обязаны отправлять назад отчаявшихся немецких евреев. Часто они так и делали, но многие закрывали на евреев глаза и пропускали их. Некоторые евреи платили за это, но среди стражников было немало и таких, кто поступал по совести, не гонясь за выгодой.
Через неделю после немецкого вторжения, 18 мая 1940 года, Восточные кантоны были включены в Германский рейх (вместе с небольшой территорией возле Мореснета, однако не будем без нужды запутывать повествование). Теперь в Эйпене, Мальмеди и Сен-Вите снова жили немцы. Последствия этого были вполне логичны, хотя и неприятны. Вермахт мобилизовал всех мужчин. В качестве фольксдойче на них, так же как на судетских и эльзасских немцев, была возложена самая опасная задача — служба на передовой. Более восьми тысяч мужчин и юношей были отправлены на фронт. Их называли zwangssoldaten — солдаты «из-под палки». Из них 1600 человек стали инвалидами, больше трех тысяч не вернулись вовсе. Отношение к ним было совсем иным, чем к эльзасским malgré-nous — «гражданам, воевавшим не по своей воле». В отличие от них солдатам «из-под палки» ничего не простили. Проблему эльзасских солдат вермахта Франция решила в 1954 году. А бельгийский парламент только в 1989 году одобрил Закон «о мероприятиях в пользу граждан, имевших статус насильственно вовлеченных в немецкие вооруженные силы, и их правомочных представителей». Последнее добавление — спустя почти полвека с начала Второй мировой войны — было совсем не лишним.
Во время наступления фон Рунштедта в декабре 1944 года авиация союзников дотла разбомбила Сен-Вит во второй день Рождества. Из четырех тысяч домов осталось стоять всего пятьсот. А Мальмеди союзники по ошибке дважды сровняли с землей.
После войны Бельгия вела себя безжалостно — так, будто все присоединенное к Третьему рейху население предавалось коллаборационизму. В ходе чистки преследовался каждый четвертый житель (включая младенцев). 80% дел было закрыто, что говорит об эффективности бельгийского военного суда. Из оставшихся 20% половина дел была доведена до конца. Это вдесятеро больше, чем во Фландрии, в 15 раз больше, чем в Валлонии, и в восемь раз больше, чем в Брюсселе. Десятки чиновников, скрупулезно следовавших бельгийским предписаниям и продолжавших работать при немецких оккупантах, подлежали увольнению. Чистка в Восточных кантонах скорее походила на акт возмездия, нежели на восстановление института права. Бельгийское правительство в изгнании никогда не протестовало против аннексии. Напротив, согласно письму бельгийского министра юстиции от июля 1940 года, то есть менее чем через три месяца после интеграции, бельгийское правительство выражало согласие с новой границей, а значит, с отторжением Восточных кантонов.
После Второй мировой войны вокруг Восточных кантонов годами стояла тишина. Население было истощено, не хотело и слышать ничего о политике. Людей сковывал страх того, что даже за малейшее сочувствие немцам можно жестоко пострадать. Сверху донизу шло повальное офранцуживание. Валлонский либерал Бюйссере заявлял, что в Бельгии необходимо искоренить немецкий язык, что в обиходе должен быть один французский, чтобы преодолеть немецкое влияние. Школа, конечно, должна опираться исключительно на французский, разрыв с немецкой культурой должен быть полным и бесповоротным. Бюйссере лгал, утверждая, что таково общее желание населения Восточных кантонов. Либералы и социалисты жили надеждой, унаследованной у Французской революции, что через офранцуживание можно вывести население из-под влияния католической церкви. Они не учитывали, что эти люди по воле случая появились на свет на границе и трижды за четверть века должны были против своей воли менять национальность. Систематически принимались меры по офранцуживанию начального образования. Худо-бедно это удавалось также и в школах второй ступени, хотя и не очень успешно.
Теперь этот период пройден. В регионе существуют франкоязычные школы, но большинство детей посещают обычную немецко-бельгийскую среднюю школу — Mittеlschule. В университет они издавна поступают в Льеже, а верующие католики — в Лёвенский католический университет в Лувен-ла-Нёв. Открытие европейских границ для дипломов из стран — членов Евросоюза не имело бы в этом приграничном регионе большого значения. Здесь велика притягательная сила Аахена; молодежь, особенно из Эйпена и его окрестностей, нередко для продолжения учебы отправляется в Аахен. К тому же этот город расположен ближе, чем Льеж.
В 1962 году была установлена языковая граница. Немецкая языковая область получила официальное признание — при сохранении прав живущих здесь франкофонов. В Мальмеди все наоборот. Здесь немецкое меньшинство может претендовать на свои права, однако не делает этого. Это вовсе не значит, будто немцы в Мальмеди отказываются говорить на своем языке. Средний класс там будто свихнулся. Клиент — король, и прусские валлоны очень мило говорят по-немецки, когда деньги через языковые и географические границы попадают на их прилавки. Но с 1962 года Восточных кантонов больше нет. Теперь это Немецкая Восточная Бельгия, и здесь живут 70 тысяч бельгийцев, не имеющих никакого отношения к своим бывшим валлонским соотечественникам из Мальмеди.
Всякий раз, приезжая в эти края, я наблюдаю, что же здесь осталось немецкого. Очень по-немецки выглядит, например, Церковь Святого Николая в Эйпене, с ее большим позеленевшим медным куполом, выдержанная в среднеевропейском стиле, или же полностью восстановленная после 1945 года церковь в Сен-Вите. Правда, немецкие туристы из-за соседней границы уверяют, что теперь она выглядит совсем иначе. Они с удивлением встречают немецкие деревни и городки посреди фрагментов Бельгии: бельгийских вилл, бельгийских кафе, бельгийских мелких фирм. Я замечаю тяжелые немецкие надстройки на добротных, представительных домах. Они замечают бельгийские фронтоны и претенциозные бюргерские хоромы. Это приграничная зона, и местные жители все понимают.
Сначала они и слышать не хотели о Бельгии. Теперь, похоже, они стали последними настоящими бельгийцами. Их не заботят языковые распри. Они находят, что Бельгия — очень приличная страна. Вместе с населением среднего по величине провинциального города они получили самостоятельный статус, и этим Бельгия вправе гордиться. В других странах царит древний обычай обстреливать такие меньшинства из мортир с окружающих холмов. Не многим меньшинствам в Европе выпадает на долю столько заботы и внимания, как нашим немецкоговорящим — настоящий шанс для малой страны стать великой. С таких позиций Бельгии было бы лучше стать конгломератом десятков меньшинств, каждое со своим равноценным сопоставимым статусом. Спор о языке рассыпался бы вдребезги.
На горе Капера в Эйпене стоит классический серый дом. Там собирается Совет общины. В Совете 25 членов. В доме есть зал заседаний, есть кабинеты для фракций. В зале имеется оборудование для синхронного перевода на случай приезда важных гостей из «внутренней» Бельгии.
В октябре 1986 года у бельгийских немцев была даже своя сенсация: они получили право напрямую выбирать свой Совет. Брюссельцы подошли к этому только через три года, фламандцы и валлоны еще позже. Тем временем на политику региона начали оказывать влияние также и бельгийские национальные интересы. После выборов 1999 года католики, преобладавшие в Совете, были оттеснены в оппозицию. С тех пор здесь царит «фиолетовая» коалиция с местной примесью из рядов регионалистской партии ПроДГ.
Немецкоязычные представлены четырьмя министрами — по художественному образованию, службе организации досуга войск и др., короче, по делам культуры и тому, что после государственной реформы называют индивидуальными потребностями. Что касается других функций, то немецкоязычные делят их с валлонским сектором, например вопросы охраны общественного порядка, управления промышленностью и т. д. Но дискуссия о независимости еще не завершена. Раздается все больше голосов за преобразование Общины в самостоятельную область страны — подобно Валлонии, Фландрии и Брюсселю. Во время бесконечных переговоров 2010 – 2011 гг. эта идея снова стояла на повестке дня. Валлонская часть региона передала немецкой полномочия по охране памятников и ландшафта, а также по организации труда. Но по остальным вопросам немецкие парламентарии по-прежнему обращаются за помощью в Валлонский совет общины в Намюре. Там они имеют право на услуги по переводу и даже могут выступать на немецком. Теми же правами они пользуются в общенациональном парламенте в Брюсселе. Эти права они используют эпизодически, главным образом в торжественные, исторические моменты, потому что господа Гелен, Зомерхаузен, как ранее Коффершлегер, всегда могут объясниться на французском и даже на нидерландском.
В Эйпене выходит газета «Гренц-Эхо» («Пограничное эхо»). Эта серьезная католическая газета была учреждена в 1927 году в противовес местной прогерманской прессе. «Пограничное эхо» всегда была лояльна к бельгийскому политическому курсу, очень внимательно и даже по-отечески относилась к проблемам жизни общины. Долгие годы ее редактором был Анри Мишель, человек с железной волей, не приемлющий никаких компромиссов, — вопреки своему имени немецкоязычный, вопреки немецкому арестованный нацистами. Он был заключен в концлагерь Ораниенбург, но вышел оттуда живым.
У бельгийских немцев есть своя радиосеть. Это БРФ — Belgischer Rundfunk — полноценный радиоцентр с каналом новостей, музыкальной программой и всем, что положено. Есть и телепрограмма, которая повторяется каждый час. У БРФ своя редакция, она размещается в Брюсселе между франкоязычным и нидерландскоязычным корпусами здания Телерадиоцентра на улице Рейерслан. Скромных, дружелюбных журналистов из БРФ можно видеть на всех крупных пресс-конференциях, на заседаниях кабинета, в парламенте, во время правительственных кризисов. Все они хорошо говорят на французском и прилично на нидерландском. С журналистом из бельгийской глубинки так сразу не заговоришь по-немецки: во-первых, потому что лишь немногие журналисты в нашей стране знакомы с этим языком, а во-вторых, некая форма вежливости разрешает говорить на немецком только в собственном узком кругу.
В пограничной полосе БРФ держит в руках уникальные козыри. В ФРГ нет ни одной местной радиостанции такого формата. Ближайший радиоцентр находится в Кёльне; понятие «местное, локальное радио» в Германии выглядит иначе, нежели в Бельгии, оно значительно больше и шире по размаху. БРФ охотно пользуется этой разницей масштабов. В редакцию приезжают немцы из Моншау и района Эйфеля с местными новостями: о скотопригонных рынках, сельских праздниках, соревнованиях по марафону, ремонте путей сообщения. В концертах по заявкам, например, детей-именинников и их бабушек, поздравления из Бельгии доходят через границу быстрее, чем из Германии. БРФ может смело рассчитывать на полмиллиона слушателей от Антверпена и Рурмонда до Дюссельдорфа и Люксембурга.
Немецкоязычная Бельгия чувствует себя полностью бельгийской. Исторически этот район присоединился позже всех остальных, и его жители извлекли из этого все необходимые выводы. Им известно, каковы преимущества жизни на границе; кроме того, они испытали на собственной шкуре, каковы недостатки этого местоположения. Их радиоцентр далеко не единственный пример выгодности нынешней ситуации. Эйпенская палата торговли и ремесел сообщает, что бельгийские немцы очень активно выступают в роли посредников для фирм Германии, Швейцарии и Австрии, желающих утвердиться в Бельгии. Кроме превосходного знания немецкого они владеют французским, а люди, прошедшие курс обучения в высшей школе, говорят также на нидерландском и английском. Восточные бельгийцы в курсе событий в немецкоязычных странах, они смотрят германское телевидение, читают немецкие газеты и еженедельники, хотя бы «Ахенер фольксцайтунг». Они знают, как живет Бельгия. А узнать все об этом не так-то легко, иначе бы я не взялся писать эту книгу. Они хорошо ладят с фламандцами и валлонами, знают чувствительные места и тех и других и относятся к ним внимательно и с пониманием. Они знают, что такое бельгийское право, и в рамках своей малой общины наладили личные контакты с политиками, которые, в свою очередь, имеют хорошие связи с ключевыми фигурами в брюссельском бедламе или в валлонской столице Намюре. Словом, это желанные люди для немцев, австрийцев и швейцарцев, мечтающих открыть свои фирмы в столице Европы или в портовом районе Антверпена.
Хрестоматийным примером того, каков потенциал этого узлового региона, может служить уроженец Эйпена Серж Браммертц. Он свободно владеет четырьмя языками, выступал главным обвинителем в Гаагском трибунале по бывшей Югославии, а до этого был заместителем обвинителя на заседаниях Международного уголовного суда, посвященных рассмотрению зверств в Дарфуре, Уганде и Конго. В промежутке возглавлял комиссию ООН по расследованию убийства ливанского экс-премьера Рафика Харири. Вот вам немецкоязычный бельгиец. И вот как высоко может подняться малая страна.
Однажды февральским утром, борясь с ледяным дождем и шквалистым ветром, я двигался по Гауптштрассе Сен-Вита.
В добротной пивнушке «Пип-Марграф» мне предстояла встреча с Бруно Картейзером, классиком, поэтом, издателем удивительного литературного журнала «Краутгартен» («Травяной сад»). Я тряс руку приземистому, похожему на гнома молодому мужчине. Он угостил меня рюмкой здешней можжевеловой водки, которую я от души рекомендую.
Картейзер — парень из здешних мест, и это его ничуть не смущает. Но он годами ожесточенно противоборствует рутине и затхлости сообщества, которое вдруг вообразило себя государством. Местечковый, деревенский образ бытия, оставаясь в рамках, в которых он может приносить пользу, вдруг раздувается от власти и самомнения. Перегораживаются тропинки, ведущие на опушку леса, сдвигаются и теснятся стены отеческих домов, сужается пол под вашими ногами. Картейзер ищет и находит литературные контакты внутри своего языка, внутри своей страны, в Германии, Австрии, Швейцарии, а также вне своего языка — с фламандцами, валлонами, брюссельцами.
Несколько лет спустя мы сидим в парижском отеле «Распай», пьем кофе. Я буду жить в Париже, говорит мне Картейзер, здесь мой дом, здесь мое призвание. К счастью, хорошие книжные магазины тоже недалеко. В Ахене и Кёльне. И здесь за углом, говорю я. Он понимающе улыбается.
Последние бельгийцы прилежно усвоили как хорошие, так и плохие наши манеры. Они неуклюже и расточительно пытаются навести порядок в своих пределах. В политике они не только обзавелись всеми партиями, вплоть до региональных, но и переняли бельгийские политические нравы и обычаи. Они знают все о политических назначениях: ты мне — я тебе, тебе столько-то, а мне столько-то. Они используют австрийский принцип соответствия распределения министерских портфелей результатам выборов. Они взяли на вооружение латинское противопоставление клерикалов и антиклерикалов. Короче говоря, в политике они тяготеют к восточному краю Бельгии, как будто входили в него с 1830 года.
Они живут в избушке, которую Бельгия в 1918 году пристроила к своему дому на заднем дворе. Эта постройка не выдержана в стиле главного здания (если оно вообще существует), но по прошествии лет, после больших и малых перестроек, после грубого вмешательства злого соседа, после попыток сноса, в конце концов, между ними возникло родственное единение. Я говорю это без всякого пренебрежения, потому что люблю Немецкую Восточную Бельгию. Она подарила мне материал для третьей части стихотворного сборника «Маршруты», нет красивее этих мест для лыжных прогулок. А если в Бельгии не останется избушек, то не будет и самой Бельгии.