Просыпаюсь от того, что кто-то лижет руку. Приоткрываю один глаз. Гридигут. До сих пор не понимаю, как умудряюсь различать собак – выглядят практически одинаково. Разве что у Гризеля морда чуть наглее.

– Что такое, круассанчик? Где твой друг?

Я приподнимаюсь на локте – глаза закрываются сами собой, неподъемная тяжесть век, – оглядываюсь. Собаки же всегда ходят парой и…

– Боже! – Сонливость пропадает моментально. Доггер сидит в кресле у приоткрытого окна, курит и чешет Гризелю холку. Тот вытянулся на его коленях жирной сарделькой и похрапывает, заливая брюки слюнями. В других обстоятельствах даже поумилялась бы, но сейчас я слишком шокирована. – Что ты тут делаешь?

Я почему-то одета. И Доггер одет. Неинтересно.

– Смотрю, как ты спишь.

– Вслушайся, как это звучит.

Он улыбается и отворачивается к окну, как будто что-то разглядывает. За окном предрассветно светло. Я смотрю на часы – почти пять утра. Сколько я спала? Во сколько мы приехали? А мы вообще приехали? Ничего не помню. Кроме дула. Револьвера. Которое смотрело в лоб. Мой.

Передергивает. Кажется, что вчерашнее – сюрреалистический сон, «Предчувствие гражданской войны» Дали. Только вот запястье до сих пор тянет. Видимо, растянула мышцу. Может, я правда безумная? Зачем я все это сделала? А. Ну да. Ты гордишься, папа? Тебе уже все равно.

Вспоминаю, как Доггер помогал мне запивать таблетки – сил держать стакан самой уже не было. Он непривычно раздраженно выговаривал кому-то, что следовало принести шипучие, ведь я могу подавиться. Видимо, речь шла про аспирин. А вдруг это не безумие, а слабоумие? В любом случае вчера мне повезло – мужчина оказался слабохарактерной тряпкой. Вот значит, как бывает, когда деньги выходят замуж за красивое лицо. Но я вроде бы тоже… не Квазимодо. Но и не Феб де Шатопер, да, Доггер? Обеспокоенно смотрю на него: как же прекрасно, что не знает, о чем думаю.

– Прости, я за тебя волновался.

– Со мной все в порядке, просто устала. – У меня во рту мерзкий металлический привкус. Но голова, что удивительно, не болит.

– Есть с чего просто устать. Мне немного рассказали.

– Будешь возмущаться? – Спускаю с кровати ноги. Если чуть отклониться вперед, можно увидеть себя в зеркало… Боже, что за вид…

Гридигут так радуется, видимо, надеется, что сию же минуту поведу его на прогулку. Может, выпустить их в сад? Надеюсь, не разроют анемоны, те только собрались цвести. Нет, вдруг убегут?.. Купила за свои же деньги очередной источник беспокойства.

– Буду. Потом, когда придешь в себя, не сейчас.

Приглаживаю волосы. Не приглаживаются, пряди заломились и стоят врастопырку, как у ведьмовской метлы.

– Я нормально себя чувствую.

– Заметно, цвет лица особенно хорош.

– Отстань, Доггер, фу.

Говорю и только потом понимаю, что именно говорю. Внутри холодеет. Оборачиваюсь. Доггер смотрит на меня, потом бросает сигарету в банку – нашел все-таки свою любовь в переднике – и снимает с коленей Гризеля. Гризель недовольно лает, крутит толстым тельцем и обиженно забирается под кровать.

– Прости… Я…

– Ну, и какая я собака?

Он подходит к кровати, встает прямо напротив меня, вкладывает руки в карманы брюк. Когда Доггер молча смотрит, пристально разглядывая, то выглядит угрожающе.

– Никакая. Это шутка.

– А, ну я так и понял.

Встаю с кровати. Юбка ужасно измята. Резко провожу по ткани рукой, пытаясь расправить заломы. Бесполезно. Не пойму, я смущена или раздражена? Смущена своим внешним видом, а раздражена поведением Доггера. Никакого чувства такта: ему следовало встать и выйти, как только я открыла глаза. Ему вообще не стоило здесь оставаться. Это неприлично. Впрочем, не могу сказать, что возмущаюсь искренне.

– Пойнтер.

У меня, кстати, тоже проблемы с чувством такта. Особенно в начале пятого.

Он задумчиво покачивает головой:

– Неплохо.

– Еще раз подчеркиваю – я пошутила.

– Если я пойнтер, ты русская борзая.

Ах, вот как.

– У меня другая фамилия, с ней шутка не работает.

– Понятно. – Он задумчиво смотрит на что-то на прикроватном столике. Я не выдерживаю и тоже оборачиваюсь. Его так сразило что? Флакончик с гвоздичным лосьоном? Ну, простите, иногда у меня бывают проблемы с кожей… – Знаешь, Агата, я тоже по тебе очень скучал.

Притягивает за талию, наклоняется и целует. Настолько неожиданно, что первую секунду потрясенно созерцаю часть его носа и глаза. Колокольчики в голове вызванивают «О, благодать». Руки на моей спине. Успеваю обхватить его за шею, когда отстраняется и снова смотрит не на меня, а чуть в сторону:[32]

– Пойдем поедим, я уже вижу сквозь тебя стены.

Спроси сейчас кто-нибудь, как меня зовут, – не смогу вспомнить. Улыбаюсь, как дурочка.

* * *

– Садись.

– И что ты собрался есть? Миссис Тернер так рано не приходит.

– Соображу что-нибудь. Найду по запаху. – Теперь шутка про собаку будет преследовать меня до конца дней. Доггер быстро оборачивается, улыбается и продолжает колдовать над плитой. С другой стороны… будет и будет, ничего не сделаешь. Пиджак снят, рукава закатаны. Я подпираю голову рукой и наслаждаюсь потрясающими видами спины. Интересно, он отжимается? – Пока можешь рассказать последние новости. Их в переизбытке, я так понимаю.

Идет в кладовку. Гризель и Гридигут лают и стучат своими мисками.

– Еще слишком рано, друзья. Мистер Эндрюс придет за вами в 6:30, это когда большая стрелка…

Собакам все равно, где стрелки, они лают.

– Доггер, ты видишь там сушеный рубец?

– Возможно. – Судя по тому, как гремит банками и мисками, – миссис Тернер убьет его около шести. И кто будет организовывать похороны? Чур не я.

Возвращается с плошкой – вижу острые верхушки яиц – и дает мне четыре кусочка рубца. Доггер серьезен. Даже собачье угощение в его руках серьезно. Не думай о поцелуе, Агата, не думай, потом вечером, в спальне, будешь сидеть и хихикать сколько душе угодно. Держи лицо. Сделай вид, что ты… Ой, ладно в самом деле. Я все равно улыбаюсь, словно Доггер дает мне не сушеное мясо, а помолвочное кольцо. Вот-вот познаю все глубины своей глупости, хотя после вчерашнего, казалось бы, уже достигла дна Марианской впадины.

– Если говорить тезисно, я нашла в доме гадалки записную книжку с фразой о некоем Ф. – Финчли, как теперь очевидно. Почерк гадалки совпадает с почерком в письме от неграмотного шантажиста. И я нашла серьгу. – Гризель и Гридигут жадно набрасываются на угощение. Да, это, наверное, повкуснее Диккенса, хотя и он, судя по всему, показался им весьма приятным на вкус – от страницы с моим экслибрисом ничего не осталось. – Как оказалось, эта серьга миссис Финчли. Гадалка шантажировала мистера Финчли. Та узнала, что от него забеременела служанка, и Финчли таскал гадалке украшения жены, чтоб молчала. Своих денег у него нет, а жена – дочь генерального директора «Крагилл». Я не знаю, что это за фирма. Ты в курсе? – Доггер кивает, не поворачиваясь. Какой эрудированный мужчина. – Финчли был там после тебя, у них вышла ссора, он ударил гадалку шаром. Но шар он не забирал, а бросил на пол. Очевидно, его взял кто-то другой, как и ее записные книжки и украшения… Думаю, это шантажист, больше некому. Они же явно общались с гадалкой, я права, это сговор? Еще в дом залезли, переворошили твою комнату и мою. Ничего вроде бы не взяли, но поставили по центру моей спальни вазу. Я так понимаю, это намек… А, и в лужу крови еще влип волос Эсмеральды, лошади Финчли. И еще твой Фергюсон просто отвратительный, я его выставила.

Доггер поворачивается. Он взбивает в плошке яйца и выглядит неожиданно органично, как будто только этим всю жизнь и занимался.

– Да, я успел ему позвонить. Мортимер проорал в трубку, что ты ему угрожала. – Яйца взбиваются все более агрессивно. Венчик оглушительно стучит по металлическим стенкам. – Твой стиль, Агата, неподражаем.

– Стиль?

Неужели Доггер заметил, как я одеваюсь? А я в таком виде. Как будто участвовала в охоте на лису, но вместо лисы.

– Стиль взаимодействия с людьми. У всех есть стиль.

Нет. Не заметил. Размечталась. Доггер ставит сковородку на плиту, чтобы грелась, и начинает что-то резать – нож стучит. Как он так легко все нашел на чужой кухне? Вряд ли миссис Тернер ввела его в курс дела.

– Ты пояснишь?

– Как ты выпроводила Мортимера?

– Сказала, что изобью себя, а тебе скажу, что это он.

Доггер закашлялся. Вероятно, это нервное.

– А как ты заставила Финчли идти за тобой?

– Я плохо помню, если честно. Сперва был длинный и запутанный внутренний монолог, потом я подошла к нему и сказала, чтобы стрелял. Он, естественно, не выстрелил, как ты можешь догадаться, ведь я сижу прямо здесь, а не лежу в прозекторской. В итоге я забрала у Финчли револьвер и сказала, что сама его пристрелю.

Вместо кашля – молчание. Гусь прошел по моей могиле, а в комнате шеф-повара раздался такой громкий щелчок, будто порвалась струна пианино.

– Стиль. Ты взаимодействуешь с людьми особым образом. Хорошо, кстати, что ты выставила Мортимера столь беспардонно, это может пригодиться.

– Пригодиться?

Доггер кивает, как обычно, не стараясь ничего объяснить. Даже не оборачивается. Откровенно говоря, я ждала сочувствия или некоторого участливого утешения, а не кивков. Да, Доггер определенно не лишен талантов, но все они в какой-то другой, не интересующей меня области – ничего из сферы взаимодействия с женщинами. Хотя вот у Мэттью все таланты именно из этой сферы, а толку?

– Только не подумай, что я все это одобряю. Я, откровенно говоря, в ужасе.

Я едва слышно фыркаю. Если это ужас, то Доггер плохо репетировал перед зеркалом.

– Хорошо держишься в таком случае. Так зачем ты пошел к гадалке? Ты понял, что она написала письмо?

– Я понял это только у нее на сеансе. – Он долго молчит, слышно лишь, как стучит нож, но и тот вскоре замирает. Доггер поднимает от разделочной доски голову и смотрит в окно. Самое смешное, я так четко представляю, что видит, будто его глазами смотрю: гравийная дорожка почти вровень с нижней рамой, очень старый куст магнолии – почти уже дерево с извитыми стволами, и россыпь трехцветных фиалок под ним. – Мы часто ходили с ребятами во время войны. Из интереса. Знаешь, многие из гадалок неплохо разбираются в людях. Когда пришел, она совершенно неуместно начала говорить, чтобы я срочно уезжал. Я много думал в камере, как все это можно расположить, чтобы выглядело логично. Давно этим не занимался. И не хотел больше, честно говоря.

«Это», «этим» – попробуй пойми, о чем он. Вряд ли же Доггер давно не думал? Хотя предложение по смыслу выстраивает именно так. А еще он снова уходит от вопроса, но понимаю это слишком поздно – в момент, когда начинаю задавать следующий:

– Этим? Гаданиями? Ты что, тоже гадалка?

Доггер смеется, выливает омлетную смесь – вероятно – на шкворчащую сковородку, накрывает крышкой и наконец поворачивается. Скрещивает руки на груди. Да, так и стой. Чудесно.

– Тоже? А кто еще гадалка? Я не в курсе.

– Соседка напротив, Мэри. Она постоянно торчала в окне, следила, кто приходит и уходит. Она раньше тоже этим… – и я туда же, – гаданиями занималась. Я была на заднем дворе мадам Психе. Там узкий переулок, можно войти и уйти. Шанс, что кто-то заметит, сомнительный. Если только случайно. Так я права, шантажист забрал дневники и прочее? Зачем он выгораживал Финчли?

– Да, Макс, бывший друг твоего отца, наш добрый шантажист. Тот, второй, о котором я упоминал, к сожалению, умер. Его звали Гарри. Тоже, кстати, что-то легочное. – Доггер хмурится, как будто видит некую взаимосвязь. – И он не выгораживал Финчли, он подставлял меня. Думаю, Макс сам планировал убить гадалку, но Финчли успел раньше.

– Макс следил за ее домом?

– Я был у гадалки два раза. Первый раз, чтобы договориться о времени, второй раз на сеансе. Поэтому Макс знал время, когда я должен прийти, и – да, он следил. Думаю, если бы Финчли не управился шаром, у гадалки под ребрами был бы нож с моими отпечатками.

– У него есть нож с твоими отпечатками? Откуда?

– Я же пользуюсь ножами. – Доггер поднял разделочный тесак, которым резал лук, и задумчиво рассек им воздух. Тоже получилось весьма органично. Прямо мастер на все руки, как мистер Эндрюс. – При желании можно достать. Тогда бы я так легко не отделался. А так Максу пришлось импровизировать и получилось не очень правдоподобно.

– Ты говоришь ужасные вещи.

– Старайся про них не думать. Я же стараюсь не думать, зачем ты пошла призывать убийцу к ответственности.

– Я хотела тебе помочь.

Не только это, но вторая часть слишком личная, не готова делиться ей ни с кем.

– Агата… – Он было включает менторский тон, но, к счастью, сразу же понимает, насколько бесполезно читать мне нотации. – Ладно. Ничего. Все произошло, как произошло.

– Это ты накануне убийства вернулся в дом так поздно?

– Да. Гулял. – Какое неожиданное откровение. Я окидываю Доггера взглядом. Не очень-то он похож на романтичного юношу, любителя гулять под луной. Скорее уж напоминает Робин Гуда. Робин Гуда, который всаживает богатею в глаз нож во имя заботы о бедных. Интересно, я подхожу под категорию бедных? Вряд ли. Если только духовно нищих. – Не смотри на меня так, инспектора Митчелла этот ответ тоже не устроил.

Доггер отворачивается посмотреть под крышку. У меня чувство, что он специально затеял готовку – прекрасная возможность избегать пытливого взгляда собеседника в стратегически важные моменты.

– В любом случае, пока я здесь, в дом Макс не полезет. Кстати, а это… – Обрывает себя, снова отворачивается. Да, Доггер специально свел разговор и готовку в одно. Причем я в невыгодном положении: во-первых, постоянно отвлекаюсь то на его плечи, то на спину, во-вторых, вынуждена сидеть и ничего не делать.

– Что он так вцепился? Думает, у меня тут несметные богатства?

– А что – нет? Что это за кастрюля? – Он ткнул в одну из викторианских кастрюль из меди – парадно расставлены на специальной полке. Надо, кстати, сказать Милли, что пришло время слез и полировки.

– Она из batterie de cuisine[33]… Они закупались для французского шеф-повара в…

– Неважно. Сколько она стоит?

– Понятия не имею. – С удивлением смотрю на ряд висящих медных сковород. – Я даже не знаю, пользуется ли миссис Тернер ими. Но ты же понимаешь, я никогда не продам и собачьей миски из этого дома?

– И кто об этом знает? Ты? Я? Вряд ли Милли предоставила гадалке полную оценку твоих планов и намерений.

– Откуда ты знаешь, что Милли к ней ходила?

– Это очевидно.

– А еще что тебе очевидно?

– Немного. Макс вступил с гадалкой в долю, наплел ей, наверное, что-то про Агастуса. Не правду, конечно, а то бы она как-то намекнула об этом в письме… От такого взаимодействия сплошные плюсы: он в курсе всех событий в доме, контролирует ситуацию, чувствует себя хозяином положения. А про два письма: Макс, скорее всего, надеялся, что ты либо не найдешь письма отца, либо не поймешь, что это, поэтому попросил написать гадалку. Он не принял в расчет меня.

– Боже, это так сложно.

– Да не очень. Уверен, если бы ты была в спокойном состоянии, ты бы все поняла сама.

Мы некоторое время молчим. Я пытаюсь прикинуть, сколько может стоить медная кастрюля. В голову лезет ужасная история про Кейт Вебстер, которая сварила свою хозяйку в кухонном котле, а потом этот котел с радостью выкупили желающие приобщиться к истории своей страны. Хм. А правда, если Милли меня в ней…

– Готово. Но нужна тарелка. – Так углубилась в мысли о том, какая часть моего тела влезет в кастрюлю, астрономически взвинтив на нее цену, что не заметила, как Доггер закончил. Он стоит со сковородкой в руке и вопросительно на меня смотрит.

– Тарелка? Одна? А ты?

– Я не хочу.

– Тогда и я не хочу.

Он тяжело вздыхает.

– Хорошо. Я тоже буду.

Я достаю из буфета две тарелки – ничего интересного, обычный фарфор – и ставлю на стол. Доггер лопаточкой делит омлет на две части, себе кладет поменьше, мне побольше. Какой оптимист. Но пахнет весьма неплохо. Садится не напротив, а рядом. Наверное, это что-то значит. Но пока я думаю не о способах рассадки за столом, а о том, как мадам Психе размозжили голову, и о том, как ужасно выгляжу. Чувствую себя, кстати, тоже не очень – странная слабость в руках. Не хватает ножей. Чем меньше приборов на столе, тем выше шансы начать есть руками. Пока достаю ножи из ящика буфета, понимаю что не могу больше сдерживаться. Убийство, угрозы убийства, шантаж – это, конечно, прекрасная разминка для ума, но я хочу быть Арчи Гудвином, а не Ниро Вульфом.[34]

– Так почему ты изменил мнение про вздорных наследниц? – Рядом с тарелкой кладу нож, а руку кладу ему на плечо. Доггер не дергается. Он ковыряет омлет и не подымает головы.

– Про кого?

– Меня так инспектор Митчелл назвал.

– Метко.

– Доггер.

– Садись и ешь, пожалуйста. Я не буду говорить, пока ты не начнешь есть.

– Шантаж?

– Модная штучка в наше время, да?

Я сажусь и запихиваю в себя кусок омлета, забыв про чертов нож, чтобы вышло быстрее, просто отсекаю вилкой. Доггер берет мою руку, мои пальцы между его – замок. Он очень серьезен.

– Ты подкупила меня «бычьим глазом».

Поглаживает большим пальцем по запястью, рисует круги. Оказывается, это очень приятно. Я впихиваю в себя еще омлет. Чуть не поперхиваюсь от волнения.

– А если серьезно?

– Думаю, твои чувства вызваны скорбью и скоро ты поймешь, насколько я неподходящий вариант. Но пока я, как настоящий эгоист, могу подержать тебя за руку. Буду вспоминать об этом грустными одинокими вечерами.

Да, конечно, одинокими, обязательно найдется какая-нибудь Эмма или Полли, которая вцепится в него насмерть. Прямо как я. Но мне можно. Я в конце концов Ласселс, а Ласселсы рабовладельцы по натуре.

– Ты не можешь знать наперед, кто для меня подходящий вариант…

Теперь кладет мою ладонь поверх своей и мягко поглаживает каждый палец. Мы совершенно точно не делаем ничего неприличного, но ощущения у меня именно такие. Возможно, дело в том, как смотрит – зеленый помутнел, как будто Доггер пьян.

– Какой-нибудь виконт…

– Какой-нибудь виконт. Молодой, красивый, богатый?

– Да. – Он не смотрит на меня, только на мою руку – так внимательно, будто хочет сфотографировать в памяти. Я в таком раздражении, что впихиваю в себя еще кусок. Проглатываю, не разжевывая.

– Или герцог?

– Ты в ярости?

– Именно. Это же мой стиль взаимодействия. – Я мягко освобождаю руку из клетки его пальцев. Боже. Как там Милли говорила? Тугой. Идеально. Спасибо, Милли.

– Ты хотела честный ответ. Вот он. Он не должен тебе нравиться. – Смотрит – как вызов бросает. – Если бы я тебе соответствовал, поверь, я бы не медлил.

Не верю. Это удобно, говорить в таком умозрительном плане: а вот если бы это, а вот если бы то – похоже на избегание реальности и нежелание брать на себя ответственность. Удивительно, как избегание сочетается в Доггере с решительностью.

Я задумчиво смотрю на кусок омлета. Был помолвлен. Возможно, разрыв прошел травматично и теперь ему спокойнее жить в воздушных замках. Безопаснее. Помню, читала про Джонаса Хенвея, и меня так удивило, что в молодости он испытал разочарование в любви и поэтому на всю жизнь остался холостым. Нет, «удивило» неправильный глагол, я была сражена глубиной мужской глупости. Не хотелось бы думать, что Доггер страдает от чего-то похожего, но… ковыряет омлет так расстроенно… Ладно. Эмоциональные встряски вроде бы не ввергают его в хорошее настроение, можно попробовать задачки на логику.[35]

– Странно, я думала, ты считаешь моего отца умным человеком.

– О чем ты?

– А ты подумай, мастер криптограмм, анаграмм и прочих грамм.

Он усмехается и чуть приподнимает брови, но в глазах интерес.

– Ты меня дуришь.

– А может быть, и нет.

– А может быть, и да. Агастус не мог так все рассчитывать. – Доггер отстраняет ногой Гридигута, тот не оставляет попыток взобраться на его колени и пожрать все съестное со стола.

– Но письмо-то он положил в пижамы, а тебе сказал приехать без вещей. Что на это скажешь? Совпадение? Не думаю. И на похоронах был еще один мужчина.

– Джейреми? Он женат.

– Вот видишь.

– Да перестань… – Доггер улыбается, но как-то неуверенно. Зеленый светлеет. – Как Агастус мог…

– Мистер Доггер, святой вы человек, вы ее накормили! Дайте я вас обниму!

Обескураженно-испуганное выражение лица Доггера, когда миссис Тернер прижимает его к своему необъятному бюсту, стоит каждого съеденного через силу куска.