– Так, ребята! Сидеть! Гризель молодец! А Гридигут не умеет сидеть, только тявкать!

Кто это? Я выглядываю из-за вейгелы, чуть пригинаясь. На лужайке смутно знакомый мужчина увлеченно беседует с собаками. Сам факт беседы неудивителен, с ними все разговаривают, но кто он и что здесь делает? Я в раздражении отвожу цветущую алым ветвь от носа. А. Мистер Эндрюс же говорил про Колина из автомастерской. Скорее всего, это он и есть. Я выхожу из-за куста, чуть не спотыкаюсь о кочку бронзовой осоки. Судя по всему, это новоприобретение мистера Эндрюса – не зря же ездил в Харвуд. Кочка выглядит уместно, прекрасно сочетается с карликовой хостой рядом.

– Колин, здравствуйте. Как продвигаются тренировки?

Собаки бегут ко мне, спеша испачкать лапами подол, и даже не обращают внимания, что из рук Колина выпадают на газон кусочки угощения. Он присаживается собрать их дрожащими пальцами, белый как мел.

– З-з-здравствуйте, л-л-л-леди Х-х-харвуд. – Не поднимает глаз. Удивительно, когда говорил с собаками, не были слышно и намека на заикание. – Х-х-хорошо.

– Извините, я вас прервала. Это ваше первое занятие?

– В-в-второе.

– Прекрасный результат.

– С-с-спасибо.

Разговор не клеится, Колин явно испуган и совершенно не знает, как себя подать – так и сидит на корточках, копается в траве.

– Не буду вас отвлекать. Заходите после на кухню, миссис Тернер угостит вас чаем и «Пятнистым Диком».[36]

– С-с-спасибо, н-н-о р-р-работа.

Неужели в деревне уже узнали о моей увеселительной прогулке к Финчли и окончательно утвердили в амплуа буйнопомешанной? Впрочем, сложно поверить, что автослесари настолько впечатлительные люди.

– Как угодно, Колин. В таком случае продолжайте. Если у вас, конечно, получится вновь привлечь внимание собак, похоже, я испортила занятие. – Гризель повалился на спину, требуя любви, внимания и ласки. Чудесные собаки. Если научить их еще и двери открывать, цены им не будет.

– Гризель, Гридигут! А ну-ка!

Толстые круассанчики моментально разворачиваются и семенят на зов, впрочем, без особого энтузиазма. И где его заикание? Интересно.

До черного входа идти ближе – я решаю срезать через кухню и застаю миссис Тернер в прекрасном расположении духа: готовит и поет старый романс про иву, не попадая в ноты. Возможно, я избегу…

– Пятнистого, леди Агата?

Нет, не избегу. Неожиданно для себя останавливаюсь и оборачиваюсь назад, к окну. У Колина приятная внешность. Он рослый, подтянутый, чернявый, в меру скуластый и выглядит опрятно.

Хм. Может, миссис Тернер и права.

– Колин занимается с собаками на лужайке. Он всегда так сильно заикается?

– А, Колин хороший парень, робкий просто. Всегда таким был… как нарциссик. – С каких пор нарцисс стал робким цветком? На нем навек печать самовлюбленности – да, но как это сочетается с робостью? Впрочем, миссис Тернер всегда имеет свой взгляд на вещи. – Ему с женщинами тяжело, чуть начнет говорить, и глаза в пол. С детства. Они ж через дом от нас живут, так вот он от моей Клары как от огня всегда…

– А сколько ему лет?

– Да чего-то к тридцати, где-то так. А вы чего вдруг, леди Агата?

– Он женат?

У миссис Тернер лицо вытягивается. От теста, которое держит в руках, отрывается кусок и с мягким шмяк падает на разделочную доску. Да, наверное, стоило сформулировать мысль более элегантно.

– Так нет вроде. Леди Агата, вы это… Колин, он ж из простых, вы ж… А как же мистер…

Даже так. Неужели выгляжу настолько отчаявшейся?..

– Я не для себя.

– А-а-а-а, поняла-поняла, – она кивает, как будто и правда понимает, – извиняйте, леди Агата, я ж как ляпну… Так это…

Милли весело вбегает, во рту частокол шпилек – спешно вынимает их из пучка в попытке распустить волосы. Натыкается взглядом на меня и замирает, тут же потупившись. Понятно.

– Милли, мистер Доггер в китайском кабинете?

– Да, в кабинете сэра. – Речь из-за частокола неразборчива. Сама понимает, что делает что-то не то и не при тех людях, и выплевывает шпильки себе в руку.

Что ж, надеюсь, Доггер страдает там от невозможности созерцать мое великолепие – все утро не выходила, пыталась восстановить в памяти ход расследования Холмски – совершенно вытеснился из сознания реальными событиями. Только вот за реальные события мне не платят гонорары. На самом деле, сил писать не было, но хотелось несколько отвлечься, а иной способ мне неизвестен: ночью снилась мешанина из кавалерийского налета, Нельсона, который убеждал меня, что потерял свой глаз в прямом смысле слова – тот выпал из кармана, – и неожиданно – отца. Отец долго и нудно, что совершенно не соотносится с ним, как с рассказчиком, доказывал, что если все курят, то и мне пора начинать. Интересно, последняя часть – эвфемизм на что? Кто бы знал.

– Как себя чувствует Ирма?

Разговаривала с ней вчера: Ирма так рвалась работать, что начала мыть полы. Естественно, я сочла это неприемлемым. Пришлось дать ей более подходящее задание – протирать пыль в галерее, что тоже чересчур, но вряд ли спровоцирует роды.

– Ой, леди Агата, она прям тише воды, ниже травы, только метелкой машет, как подорванная.

– Прекрасно, надеюсь, такое рвение будет тебе примером, Милли. – Она недовольно дует губы. Неужто думала, что мы теперь подружки? – Предупреди Ирму, что с ней может захотеть поговорить инспектор Митчелл. Должен приехать сегодня.

* * *

Только заношу руку, чтобы постучать в филенку, как из-за двери доносится:

– Да, Агата.

У Доггера пугающе хороший слух. Хотя, возможно, я слишком громко цокаю каблуками, что пугает сильнее.

Он курит, а на столе лежит разложенный листок из «Таймс» с кроссвордом. Но карандаша не видно. Это вариант медитации? Держит большие пальцы на висках, а ладони сложил козырьком над бровями. Смотрит на меня как капитан корабля на неизведанный берег. Сурово. На углу стола банка. Похоже, это уже неотъемлемая часть интерьера. Дубовый стол, чиппендейловский кабинет и банка из-под бобов.

– Ты можешь не стучаться, Агата, это же твой дом.

– Может, ты не одет.

– Интересные у тебя представления о моих привычках.

– Я женщина с фантазией. – Он хмыкает. Скепсис? Вот уж зря. Я присаживаюсь в кресло. Что делать с ногами, кстати, так и не решила. Модная миссис Финчли сидела как-то… Хотя ее муж крутил интрижки с горничными – сомнительный пример для подражания. А может, дело совсем не в том, как сидеть, а в чем-то другом. Тогда я, пожалуй что обречена на неуспех. – Чем ты занят?

– Разгадываю кроссворд.

– В уме?

– Да, так интереснее.

Стоит, наверное, это как-то остроумно прокомментировать, но Доггер смотрит своими зелеными глазами, и мне сложно собраться с мыслями. Неприятное чувство. Скорее всего, у меня излишняя потребность в контроле себя. Может, собрать весь психоаналитический мусор из библиотеки, сложить на газоне, облить керосином и поджечь, как фашисты в тридцать третьем поджигали? Рассматриваю потолок. Неоклассический. Урны, розетки и орнамент из листьев аканта. Да, это безопаснее, чем встречаться с Доггером взглядом.

– Так что с шантажистом? Я не поняла из твоих объяснений, как ты планируешь поступить.

– Ты ничего не поняла, потому что я не собираюсь тебя ничего объяснять. – Он убирает руки от лица и чуть приподнимает брови. Что-то новое. Ирония. Как это? Он не собирается ничего объяснять. Я все еще за бортом? Я?

– О. – Что ж. Не думала, что столкнусь с реальностью, где мало что из себя представляю, так скоро. – Я немного забылась. Решила вдруг – разговор на равных возможен.

Я встаю. Он вскакивает.

– Агата, давай не будем.

– Что не будем?

– Я не хочу с тобой ругаться.

– Тогда перестань изображать из себя моего отца, ты меня в этой роли совершенно не интересуешь. – Кажется, говорю более раздраженно, чем хотелось бы.

Доггер ровняет листок «Таймс» на столе. На меня смотреть избегает, что не мешает мне испепелять его взглядом. Листок лежит идеально ровно, кстати.

– На самом деле я хотел, чтобы ты отдохнула. Хоть пару дней.

– Я не устала.

– Да, ты просто не ешь, не пьешь, не спишь, и тебя постоянно тошнит, судя по всему, – теперь он говорит слишком раздраженно. За его спиной часы в корпусе из золоченой бронзы 1796 года до сих пор исправно показывают время. Начало первого. Буду лучше смотреть на них, а не на то, как Доггер осуждающе складывает губы. Пальцы сцепляются в замок.

– Ванесса тебе рассказала?

– Нет, Ванесса осталась тебе верна. Зеленый цвет лица выдает.

– Это мой обычный цвет.

– Если так, то до встречи на обеде. – Он кивает в сторону двери и зачем-то приглаживает волосы. Еще ни разу не вышло – все время растрепан. – Полюбуюсь, как ты ковыряешь картошку, перекладывая ее с места на место, очень занимательно.

– Перестань издеваться.

– А что мне еще остается делать? Ты требуешь от меня все объяснить, но ничего не даешь взамен. Хочешь себя извести – вперед. Кто я такой, чтобы тебе мешать.

Даешь взамен? Что я ему должна дать взамен, простите? Я и так дала ему пижаму, не много ли он просит? Понимаю. Эмоциональный обмен. Это сложно. Попробую.

– Я не хочу себя извести. – Вот тебе ровно половина, Доггер, хотя, когда ты на меня смотришь, вторая половина, в которой как раз хочу себя извести, будто бы становится чуть меньше.

– Тогда зачем все это, Агата? – Скрещивает руки на груди и чуть наклоняется вперед, словно побуждая к ответу. – Ты кому-то что-то хочешь доказать?

Если это проявление заботы – вряд ли досужий интерес, – то оно подкупает. Я снова сажусь. Он нет. Может, листок и правда лежит чуть неровно. Мне не нравится, когда в разговоре приходится быть… оправдывающейся?.. защищающейся?.. отвечающей стороной.

– Я не знаю. Я просто не могу иногда есть. Это началось во время Блица, была тогда в Лондоне. Я хотела заняться этим вопросом, но отец заболел, стало не до того. Мне тяжело рассказывать, да и нечего особо. Ночью у меня получается съесть пару маковых печений. Если ты думаешь, что я от происходящего в восторге, то ошибаешься. У меня и так все юбки на скрытой резинке, устала их ушивать. – Обмен с моей стороны завершен. Не могу больше.

Обходит меня со спины и присаживается на кресло рядом. Отворачиваюсь, хочу прикусить ноготь, но не прикусываю. Вместо этого кладу ногу на ногу. Доггер упирает локти в колени, наклоняется вперед, сводит пальцы домиком, потом разводит. Сводит. Разводит. Хочется дать ему по рукам, чтобы перестал так делать.

– Мне жаль, что ты это испытываешь.

– Спасибо. – С-с-сочувствие. С-с-соболезнование. Змеиные чувства.

– Ты, конечно, очень… независимая женщина. Но, возможно, некоторые вызовы тебе все же не по плечу. – Доггер говорит так аккуратно, словно болотную почву прощупывает. Но не настолько аккуратно, чтобы я не щелкнула его по носу:

– Я разберусь самостоятельно.

– Хорошо, угрозы на тебя не действуют, это уже Мортимер с Финчли проверили. Уговоры, получается, тоже. Что мне сделать, чтобы ты меня услышала? – Доггер стоически сносит щелчок, как будто и не замечает – странно мягок. И этот наклон головы… И плечи. У него совершенно точно снова болит спина.

Что тебе сделать, Доггер? Ставлю ногу к ноге. Наклоняюсь вперед, даже руку поднимаю, чтобы глубокомысленно указать пальцем на потолок, а потом вдруг осекаюсь. А что хочешь ты, Агата Ласселс? На самом деле.

Доггер смотрит на меня запыленным зеленым – он озадачен, он хочет понять. Что ж. Вызовы бывают разные, ведь так?.. Иногда – чаще всего – обращены к нам самим. Я опускаю руку. Мне стыдно за себя же. Отчего в самом деле во мне такая жгучая потребность грубить приятным людям?

– Просто обними меня, не надо ничего делать.

Отворачиваюсь, чтобы не видеть, не знаю чего – отказа ли, качания ли головы, пренебрежения, удивления, – но, похоже, ничего и нет: он молча встает, опускается рядом с моим креслом на колено и обнимает за талию. Очень приятно. Я тяжело выдыхаю. Моя голова на его плече. Он не против. Его пальцы на моей спине. Я не против. Доггер пахнет сигаретами и почему-то мебельным воском.

– Попробуй поесть на обеде.

– Если настаиваешь.

– Настаиваю.

Это длится сколько-то. Можно посмотреть на часы, но я не смотрю. Мои глаза закрыты. Под пальцами ткань его пиджака.

Отстраняется и снова садится на место. Странно. Я чувствую себя лучше. Живее? Задумчиво смотрю на Доггера, а Доггер смотрит на ковер.

– Позвони, пожалуйста, сегодня Мэттью, попроси приехать, мне нужно с ним поговорить.

Мне кажется или упоминание Мэттью сейчас так же уместно, как рассказывание анекдотов?..

– У этого четыре ноги, и это может летать, что это?

– Прости? – Он удивленно смотрит на меня. Вот, теперь все точно нормально.

– Зачем мне звонить Мэттью?

– Хочу, чтобы ты ударила меня и выгнала из дома.

– Доггер, бросай разгадывать кроссворды, они внушают тебе странные идеи. – Я откидываюсь на спинку кресла, я шучу, но мне совершенно не весело. Если бы тут были перчатки, стягивала их минимум полчаса – не знаешь, как взять себя в руки, освободи их сперва от перчаток. Между нами очень большое расстояние в полшага и очень громкое тиканье часов. Не знаю, о чем он думает. Я думаю о том, что у него болит спина.

– Ладно. – Наконец он решается. – Агата, представь, что ты шантажист.

– Легко.

Он медлит и хмурится, будто старается осознать:

– Странно, но я тоже легко это представляю. Хорошо. Ты шантажируешь мужчину. У тебя есть на него рычаг давления. Но он умирает. Тебе очень нужны деньги. У мужчины есть дочь, она наследует состояние. Ты решаешь шантажировать ее. В деревне у тебя есть подельник, получающий информацию из дома – деньги большие, надо быть уверенным в исходе дела. Ты рассказываешь подельнику про дочь и сподвигаешь его написать письма. Тем самым ты подставляешь подельника. Но появляется некто, кто знает тебя лично. Этот некто тебя пугает.

До этого момента все звучало логично.

– То есть ты пугаешь Макса?

– Очевидно.

– Чем?

– Неважно.

Как же неважно? Мортимер боится Доггера. Макс, который собирался хладнокровно убить гадалку, боится Доггера. Вопрос – кто такой Доггер? Смотрю на его плечи и не понимаю, чего тут бояться? Чего я не знаю? Очевидно, многого. Но симпатия никуда не девается, даже как будто становится больше. К своему ужасу понимаю, если и совершал-совершит-будет совершать нечто ужасное, я предприму попытки с этим примириться. Всегда считала себя принципиальной женщиной. Но, оказывается, стоит меня поцеловать, обнять – и вот вам: Агата превращается в слабохарактерное желе.

Впрочем, симпатия затмевает и разочарование собой. Я с трудом ее контролирую, пытаясь хотя бы казаться сосредоточенной. Впрочем, а оно мне надо? Копаться в чужом прошлом? Что изменило откровение про отца? Почувствовала ли я к нему омерзение, так упорно навязываемое обществом? Нет. Мне все равно. Это не мое дело. В моем мире отец такой, каким он себя показал – понимающий, ироничный, строгий. Даже «Тезауруса английских слов и фраз» Роже не хватит, чтобы описать его, но среди определений точно не будет «внушающий омерзение и страх», хотя другие тоже отца боялись. Я видела иногда страх в выражении лиц визитеров: подобострастно смотрели в серые глаза, но серые глаза оставались холодны, как гладь пруда в осенний безветренный день, и вот тогда появлялся он. Ужас.

– Подожди, важный вопрос. Я хотела тебя спросить – в письмах было, что отец ему платил?

– Я не понял, Агата. Я даже не понял, отвечал ли Агастус ему. Мне кажется, Макс неправильно рассчитал: надеялся, что твой отец… ослаблен болезнью, а он, наоборот, как будто отстранился. Не знаю. – Доггер качает головой и смотрит на свою банку так внимательно, будто на этикетке набран ответ. – Ты можешь попробовать отследить по бухгалтерским книгам.

– Я не хочу.

Я не хочу и мысли допускать, что отец мог сдаться. Это слишком. Силы озвучить идею, пусть и косвенно, нашлись, а сил ее развить уже не хватает. Доггер кивает. Вероятно, он не понял по этой же причине. Доггер, который строит такие сложные схемы, не мог не понять.

– Но я даже не вступила пока в наследство. Откуда у меня средства?

– Во-первых, Макс в подвешенном состоянии и не может долго ждать, он и так слишком затянул с Агастусом. Во-вторых, Агата, еще раз тебе говорю, посмотри вокруг. Можно потребовать Тернера, – он кивает в сторону акварелей Харвуд-Хауса, – или Гейнсборо. Или и того, и другого, и перепродать на черном рынке за хорошие деньги. И у тебя же должны быть свои деньги?

– А вот не скажу.

Он смеется и потирает глаза рукой. Он устал. Вокруг глаз желтизна. Он же не спал, сидел и… наблюдал… за мной. Я говорю во сне? Боже. Надеюсь, что нет.

– Хорошо, молчи. Продолжим. Тебе надо убрать меня. Сперва ты пытаешься подставить меня убийством. Но так, как ты планировала, не вышло, моя причастность к делу выглядит невразумительно, меня отпускают. И ты совершаешь ошибку – в период моего отсутствия залезаешь в дом. Все, теперь твое участие очевидно, твоя связь с гадалкой очевидна, даже если бы отец уничтожил криптограммы. Твои действия? Тебе нужны деньги. У тебя нет рычагов воздействия. Что ты сделаешь с тем, кого боишься и кто мешает тебе? Как тебе заставить дочь отдать деньги?

– Угрозами – рассказать о гомосексуализме отца.

– Хорошо, это работает на дочь, но я все еще здесь.

– Тебя надо обезвредить.

– Как?

– Никак.

Направление, которое принимает беседа, мне совершенно точно не нравится. Настолько, что я готова встать и выйти вон.

– Агата, ты сама просила рассказать о планах. Вот они. Участвуй.

– Я передумала, я пойду работать. – Я действительно пытаюсь встать, упираюсь ладонями в подлокотники, но он успевает первым – перехватывает за руку и заглядывает в глаза. На этот раз заглядывание вызывает не раздражение, а страх. Доггер не жесток, но слишком настойчив. Отвожу взгляд. Узор ковра действительно очень интересный. Вообще интерьер в кабинете просто изумительный, готова его разглядывать снова и снова.

– Давай. Отвечай. Как?

– Убью тебя. Полиция не знает про меня, а дочь не сможет дать полную картину, потому что тогда придется рассказывать третьим лицам про семейные тайны, которые… Убью тебя.

– Вот.

– Это ужасно.

У меня отчего-то руки слабеют, холодеют. Отчего-то. От ужаса. Я смотрю, как Доггер сжимает мое запястье. Мне не больно. Давайте все мужчины, что касались меня, умрут? Доггер, Мэттью, Фергюсон, Финчли. Последних двух не жалко, я довольно мстительна. Так может быть, это правда проклятье, о котором говорила Милли гадалка? Только не Ласселсов – некоторые даже были счастливы в браке, – а лично мое? Почему бы и нет.

– Может быть, но это испугает тебя и парализует. И ты станешь сговорчивее.

– Вот уж вряд ли. – Кажется, произношу это без должного энтузиазма. – Но он же работал с отцом… И с тобой… Вы враждовали? Откуда такая ненависть?

– И? С гадалкой, я думаю, они не только вместе работали.

– Да, она старалась выглядеть отлично.

– Это не ненависть, а, скорее, Макс в безвыходном положении. – Доггер достает портсигар, достает сигарету и постукивает ею о коленку. Как же тоскливо. Я тоскливо смотрю в сторону. Викторианские книжные шкафы. Красное дерево. Отделка латунью. Доггер хочет прикурить, но отчего-то медлит. Я часто думаю, вот стоит пережить «это» и станет легче. Но отчего-то легче никак не наступает. – Скоро мы узнаем насколько. Подойди к окну, пожалуйста.

Делаю, как просит. Мы на южной стороне, из окна прекрасно видно озеро. Вокруг него дубы, буки, грабы. Свет бликует и будто растекается по воде, тут же тревожится рябью, пропадает, съедаемый отраженными тучами.

Две террасы – верхняя, нижняя. Уже можно выносить кованую мебель. Для чего? Для чего, Агата? Рука скользит по бархату занавески. Зачем, Агата? Я хочу развернуться и уйти, но утыкаюсь в Доггера – подошел совсем неслышно. Он тоже как-то странно на меня смотрит, не могу понять.

– Озеро естественное?

– Нет, в 1770-х годах сделал Умелец Браун. Видишь соцветия? Бордо? Отец высаживал рододендроны в тридцатые. В начале лета особенно красиво… А вон тропинка к гималайскому саду. Там… неважно. – У меня совершенно нет настроения говорить о том, что люблю. Гималайский сад. Сколько сотен фунтов нужно на его восстановление?

Доггер никак не комментирует рассказ, молча кладет руки на мои плечи, пригинается и шепчет на ухо:

– Дуб на три часа, ветка над водой. Видишь блики? Посмотри вскользь и отведи тут же взгляд.

– Да, это свет от воды, может быть. – Я снова не хочу думать в заданном Доггером очевидном направлении. Мне не нравится это очевидное направление.

Мне сегодня не нравятся все направления. А потом спрашивают, отчего это я не ем. Действительно, у меня же столько поводов наслаждаться своей ответственной жизнью. Но и умереть тоже не могу, потому что тогда все развалится, в дом въедут американцы и продадут мой чиппендейл за гроши. Конечно, я видела, как ужасно люди живут в Ист-Энде, но почему это должно меня утешать? Там у всех семьи, дети, целый ворох стираных панталон и нестираных пододеяльников, а у меня прекрасный дом, прислуга, сад… Терзаюсь нервными расстройствами, духовно обделенная дура с избытком свободного времени. Нет, не утешает. Если оборачиваться на тех, кому повезло меньше, ты не будешь двигаться вперед, попадешь в пучину ностальгии и потеряешь все.

– Бинокль бликует. Когда не знаешь, что делать, следи за объектом.

Тревожное чувство – знать, что за тобой наблюдают. Мне не хочется в это верить, но я верю, потому что реальность чаще всего безжалостна и подкидывает тебе именно то, чего ты боишься. Я задумчиво смотрю на соцветия. Они колышутся на легком ветру, как…

– С чего ты решил, что это Макс? У мистера Тернера тоже есть бинокль, и миссис Тернер говорила, что он любит наблюдать в него за соседями. Может, в этот раз он решил посмотреть на нас.

– Я этого не знал. Он был в церкви? Похож на монаха Тука?

– Точно, похож. Как ты ловко подметил.

– Я уточню этот вопрос. – Он чуть медлит. – Ты все еще хочешь знать, что я планирую дальше?

Оборачиваюсь на него.

– Конечно. Отчего такой вопрос?

– Ты выглядишь…

– Я справлюсь. Бывало и хуже.

– Звучит, не сказать, что…

Я приподнимаю бровь, и Доггер решает не продолжать. Хватит, в самом деле – весь этот внутренний надрыв совершенно излишен. Он же не умер в конце концов. Крыша Харвуд-Хауса украшена балюстрадами и урнами. Сколько лет их не реставрировали? Ветер, эрозия, солнце, дождь, гроза – они все стоят и стоят, и я так привыкла к ним, что почти и не замечаю, не запрокидываю голову, проходя по парадной лестнице. А ведь ножка одной из урн вполне может разрушиться, и урна полетит прямо мне на голову. Вряд ли дом может противостоять банальной физике. Но об этом я не переживаю. Впрочем, теперь немного переживаю, но дело не в этом.

– Так зачем мне звать Мэттью? И я не умею давать пощечины. Придется сперва потренироваться на подушках, чтобы вышло естественней.

– Я сделаю вид, что уезжаю в Лондон. А потом вернусь, но так, чтобы никто не заметил. Вероятно, в это время Макс оставит тебе письмо с инструкциями, если, конечно, все пройдет правдоподобно. Пока меня не будет, с тобой побудет Мэттью.

При упоминании Мэттью он морщится.

– А с чего вдруг ты уедешь?

– Мы разыграем сценку перед окном.

– Как Панч и Джуди? Прости, Доггер, я не понимаю. – Он смотрит в окно и отступает на пару шагов, в глубину комнаты, к столу.

– Как я тебе отказываю.

– В чем ты мне отказываешь?

Он тяжело выдыхает и присаживается на стол, скрещивая руки на груди.

– Обычные варианты – скандал в общественном месте, неприличные предложения от меня – не подходят из-за особенностей наших характеров. – Он не останавливается, продолжает, хотя мои глаза все увеличиваются и увеличиваются. И я совершенно не могу их контролировать. – Думаю, Макс купится и рискнет. У него должны быть нервы на взводе, уцепится за любую возможность. Тем более нечто похожее в моей биографии уже было. Мне пришлось расторгнуть помолвку, я говорил. Макс об этом знает.

Но он не говорит саму суть. Вокруг все говорит, а суть нет. Думаю, Доггеру неловко. Думаю, из-за этой неловкости Доггер и сегодня так удивительно, обходительно красноречив.

– Так. Ты мне? Откажешь? Ты? Ты? – Я повторяю это проклятущее «ты» еще несколько раз, словно повторы могут отразить глубину моего удивления. Хотя это даже не удивление. Это что-то сродни… К черту! – Я обращусь к тебе с предложением? А ты мне откажешь? Надеюсь, для правдоподобия мне не надо будет прийти в кабинет голой и встать перед окном?

Он молчит. И смотрит на меня. Так долго не моргает, что глаза поддергиваются дымкой. Потом вдруг кивает и быстро отвечает:

– Нет, конечно. Такого делать не надо.

– Спасибо. То есть я правильно понимаю, что мое поведение выглядит так, что я тебя домогаюсь, как Финчли горничных? И это очевидно какому-то там Максу с биноклем?

Даже не знаю, на кого в этот момент я бы хотела, чтобы упала урна с крыши – на Доггера, Макса или на меня саму.

Доггер закатывает глаза и отворачивается. Не могу быть уверенной, но, кажется, у меня пунцовые от злости щеки.

– Агата, этой ситуации нет. Успокойся. Она умозрительная и…

– Подходит под характеры.

– Да.

– Вот такие мы с тобой люди.

– Да.

– Одна домогается, а второй святой Петр и ненавидит грех.

– Господи. Теоретически ты могла бы проявить настойчивость, а я бы мог отказаться из-за своих принципов.

– Доггер, это настолько двусмысленная фраза, что, возможно, тебе стоит опасаться, что тебя пристрелит не Макс, а я. И не когда-то там, а прямо сейчас.

– Прости, я не знаю, как это сформулировать более прилично. Я уверен, ты понимаешь, что я имею в виду. Никто и никогда не видел, как я домогаюсь женщин. Макс сразу поймет, что это выдумка. Но что тебе придет в голову, он не знает. Макс знает, кто тебя воспитывал, и что если Агастусу что-то было нужно, он применял любые средства, чтобы это получить. Это твой стиль – выставить меня вон, если я не оправдаю надежд. И то, что я называю предложением, может быть что угодно. Макс додумает сам, что именно и как ты мне предложила. Я еще продумаю детали. И там точно никто не будет голым.

– Прекрасно. Воодушевляет.

– Отойди от окна, Агата, – тут же быстро добавляет, задумчиво нахмурившись. – А может, останься, пусть будет видно, как ты на меня ругаешься.

– Ругаюсь?..

По левую руку стоит кресло с пуфом. На кресле лежит вышитая лавандой подушка. Я задумчиво смотрю на окно, на нее, потом снова на Доггера. Хватаю подушку и бросаю прямо в него. Он, конечно же, ловит – это же Доггер. И брови его, конечно же, приподнимаются.

– И что это было?

– Ярость отвергнутой женщины.

– Тогда я испуган. – Он так забавно стоит, держа подушку перед собой, словно я тигр, а он растерянный турист. И серьезное лицо. Как с ним ругаться?

– Замечательно. Но мне надо успокоиться, пойду поработаю. И надеюсь, когда ты будешь уезжать в Лондон, ты будешь проклинать свои принципы и, может быть, даже плакать навзрыд.

– Вполне вероятно. Я жду тебя к обеду.

– Да, хорошо.

– Две птицы. – Ответ на загадку застает меня в дверях.

– Точно.

Голубки с флакона Рене Лалика.

Странно, но я улыбаюсь.