– Они сами виноваты.

Финчли ведет машину. «Бентли». Конечно, «бентли». Потому что роскошно. Деревья, изгороди мелькают быстро, но мне все равно. Красные сиденья. Между нами подлокотник. Я вцепляюсь в него, почти вспарываю кожу ногтями.

– Пра-а-а-вда? – Что-то в моих глазах делает взгляд ужасным, Финчли отворачивается. Я не чувствую себя собой, я кто-то другой. Кто-то, кто улыбается. – Аккуратнее на поворотах, мой палец может дернуться.

Револьвер тяжело держать, запястье начинает ныть. Терплю.

– И какая, к черту, разница?! Меня посадят, и Реджина все узнает!

– Вы слишком трусливы для смерти. – Без ответа. Ответ «да» слишком ранит самолюбие. – Вы забрали дневники?

– Какие еще дневники?! – Резко выворачивает руль. Не отрываю от него взгляда. Я улыбаюсь. Движения машины влево-вправо-вперед. Спина проскальзывает по коже обивки влево, вцепляюсь когтями в подлокотник сильнее. Выравнивает колеса. – Сука.

– Возможно.

Дать ему возможность, шанс выкрутиться, чтобы слушался – вот, что надо; ехать еще далеко, а голос все резче и злее. А моя головная боль все шире и ярче. Приходится жмурить правый глаз, в нем отчего-то все слишком отчетливо контрастно. Особенно омерзительный профиль Финчли.

– Вы можете соврать.

– Что?

– Скажете, что гадалка была жива, когда уходили. Куда вы бросили шар после удара?

– На пол!

– Хорошо. – Кто забрал шар? Шантажист? Что он делал там? Гостевая спальня не была жилой. Отец разрешал мне пару раз стрелять из «Раст и Гассера». Тот тяжелее. Стрелять – это громко, закладывает уши. Ничего. Я, конечно же, справлюсь. Только бы головная боль не стала сильнее. – Скажете, что она швырнула в вас серьги, и вы ушли.

– Ты сумасшедшая сука.

– Может. А может, я криминальный гений, револьвер-то у меня. Вы мне его отдали. Что к лучшему, потому что у вас духу не хватит застрелить человека в упор. А у меня вполне. – Я медлю, пытаюсь сдержать раздражение, но не выходит. – Особенно после того, что сделали с домом.

– Какой еще, к черту, дом? Что сделали?! – Он щерится, смотрит искоса. Потом, Агата, потом. Помолчи, пожалуйста, не сейчас.

– Я предлагаю вариант: мне нужно алиби для Доггера, вы – мое алиби. Убийство можно не упоминать. Я буду молчать. Или же вы можете врезаться в дерево, как сейчас планировали сделать. В этом случае мы умираем оба или один из нас, как повезет. Также вы можете попробовать броситься на меня, я успею выстрелить. С такого расстояния промахнуться невозможно.

– Да кто такой этот Доггер, что ты за него так вписываешься?!

Хороший вопрос. Никто. Дело совсем не в Доггере. Дело во мне. Доггер предлог. Хочу чувствовать, что достойна отца. Пусть он и не узнает. Но, может быть, увидит. Через облака. Сверху. Или. Снизу. Через огненные брызги.

– Это не имеет отношения к делу. Что вы выбираете?

– Первое. – Дергает головой.

– Хорошо. Гадалка писала вам письмо с угрозами?

– Нет. Подловила, когда приезжал в вашу дерьмовую деревню. Сама подошла.

– Это хорошо. Можно сказать, что вы обращались к ней за консультациями по скачкам. Делайте, как я говорю, и каждый из нас получит то, что заслуживает.

Что я заслуживаю?

– И как узнаю, что ты не выболтаешь?

– Никак.

– Ненавижу Англию, ненавижу Харвуд! Я был против покупки тут дома! – Он с такой силой бьет кулаком по рулю, что чувствую вибрацию.

– Закройте рот и ведите машину. Харвуд тоже вас ненавидит. Освальд.

Я улыбаюсь. Он не смотрит на меня до самого Лидса. Моя рука лежит на рукоятке револьвера, револьвер лежит на моих коленях, я смотрю в пространство и совершенно ничего в нем не вижу, кроме белых ветвящихся линий. Сумка. Я забыла сумку. Какая неловкость.

* * *

Я не могу пойти с револьвером в руке в полицейский участок. Точнее, могу, но это будет расценено не в мою пользу.

– Дайте мне пиджак, Освальд.

– На черта?!

– Я не прошу вашего мнения на этот счет. Просто дайте.

Неловко стаскивает… Понимаю раньше, чем швыряет пиджак в лицо – перегибаюсь через подлокотник, ствол упирается под чужую челюсть. Мне тяжело дышать. Я старательно не замечаю, как тяжело мне дышать.

– Я, может, и сука, но уж точно не дура.

Выдираю пиджак из его рук. Ткань трещит. Ничего, купит новый, если Реджина с ним не разведется. Перекидываю пиджак через руку – так, чтобы скрывал пистолет, – видела в фильме. Надо же, оказывается, смотреть кино полезно.

– Пойдемте.

– Я передумал, пристрели меня. – Руки на руле дрожат. Он дрожит.

– Вы должны сказать, что видели гадалку после Доггера. Что тут сложного?.. Вы ждали у заднего входа, пока у нее не закончится сеанс? Смотрели через окно на кухне?

– Да.

– И как только Доггер вышел, вы зашли?

– Нет. Она ушла наверх, а я зашел и ждал ее внизу.

– Вот и прекрасно, видите, как подробно. А потом вы ушли. Все хорошо. Ничего страшного. Очень логично. – Я воркую. Я себе отвратительна в эту секунду. – Я никому не буду рассказывать ни об украшениях, ни тем более о волосе. Такая сомнительная улика, правда? Никто мне не поверит, я всего лишь какая-то там женщина. А инспектор Митчелл обычный деревенский инспектор, ничего он не поймет. А потом вы поедете домой и выпьете. Хотите, я выпью с вами?

Он смотрит на меня пустыми глазами. Зрачок расширен. Я не уверена, что Финчли понимает, что именно говорю, но он должен считать интонацию. Меня тошнит. Я вдруг становлюсь очаровательна и обворожительна, он вдруг кивает. Головная боль едва выносима. Я щурю глаза. Вокруг Финчли расплывается желто-коричневая аура. Не сейчас. Нет. Я улыбаюсь.

– Пойдемте, Освальд, ну. Давайте. Это совсем не страшно.

* * *

Сержант Перкинс сидит за столом. Наверное, ждет ту. Из трубки. Простите, сержант, ваш галстук сегодня висит идеально ровно, но он не принесет вам счастья в личной жизни.

– Мы бы хотели поговорить с инспектором Митчеллом.

– Леди Харвуд?

Он смотрит на меня – улыбаюсь, он смотрит на Финчли – дергается, как марионетка, смотрит на пиджак – встает.

– Что у вас случилось, леди Харвуд?

– Мы бы хотели поговорить с инспектором Митчеллом.

Я улыбаюсь еще шире. Еще немного, и исчезну, останется только улыбка чеширского кота. Сержант Перкинс боится меня. Сержант Перкинс уходит. Я не могу перестать улыбаться и смотрю на Финчли. Очень долго. Отворачивается, бормочет что-то под нос. «Ненавижу Харвуд». Может, все же выстрелить?.. Все становится черно-белым. Как в телевизоре.

Инспектор Митчелл идет так быстро и смотрит так обеспокоенно. Его брови сведены. Его губы поджаты. Он держится очень прямо. Я не должна стрелять при инспекторе Митчелле. Я уже достаточно огорчила его своим прошлым визитом.

– Я привела вам своего друга, инспектор. Поговорите, пожалуйста, с ним.

– Как вы себя чувствуете, леди Харвуд? – Инспектор Митчелл бросает быстрый взгляд на Финчли, у того дергается глаз. Ха, слабак.

– Прекрасно. Я не нагрубила Перкинсу.

– Это-то и пугает. Зачем вам пиджак?

– Холодно.

– Думаю, тогда вам следует выпить чаю. Сержант Перкинс? Отведите леди Харвуд в комнату отдыха и возьмите у нее пиджак. Леди Харвуд его непременно отдаст. Ведь отдадите, леди Харвуд? – Я не могу говорить больше, киваю. В черно-белом мире распускаются цветы. Вокруг инспектора – зеленые, вокруг Перкинса – голубые. Я смаргиваю. Все становится нормальным. Надолго? – А мы пройдем с мистером Финчли, и он расскажет мне, что же произошло.

* * *

Я почему-то не помню, как оказываюсь в комнате. В моей руке – чашка чая, в руке Перкинса – револьвер.

– Что ж вы делаете, леди Харвуд! Могло, знаете ли, случиться несчастье.

Оно уже случилось, вы опоздали, сержант. Я улыбаюсь и отпиваю чай. В него что-то капает, не пойму что… Когда чай отпивается, я поднимаю глаза и оказываюсь в кабинете инспектора Митчелла. У меня нет в руках чашки.

– Что же вы делаете, леди Харвуд? Мистер Финчли сказал, что вы вломились в его дом и угрожали пристрелить.

– Он врет.

– Так. Вы не угрожали его пристрелить?

– Угрожала.

– Тогда, будьте добры, поподробнее.

– У Финчли была связь с одной из горничных. Она от него забеременела. Пошла к гадалке. Гадалка сказала ей уезжать из Лондона. Она уехала. Гадалка начала шантажировать Финчли. Он приносил ей украшения жены. В последний раз они поссорились. И он убил ее.

– Так. Хорошо. Вот и мотив.

Мысль пробивается через боль:

– То есть улики у вас есть?

– Леди Харвуд, как звали того бездарного инспектора в Шерлоке Холмсе, вы не помните?

– Лестрейд.

– Я похож на него?

– Нет. Но вы не ответили на вопрос про улики.

– Я сказал достаточно. А вы могли бы прийти со своими соображениями ко мне.

– Вас не было на месте.

– А. То есть это все же вы задурили Перкинсу голову. Так я и думал. – Я совершенно разбита. Я говорю совершенно не то. Слишком откровенно. Где моя сумка? Провожу ладонями по коленям, под пальцами только плотная ткань юбки. – И да, я бы вас выслушал. У вас есть доказательства этой теории?

– У меня есть признание Финчли. Но я посоветовала ему соврать. Сказать, что он просто ходил к гадалке узнавать про скачки после Доггера. Иначе бы мы не доехали.

– Это плохо. Вы усложнили допрос, подсказав мистеру Финчли вменяемую версию. Еще?

Инспектор сидит напротив, руки в замке, лежат на столе. Он специально это делает. Он совершенно точно не дурак. Он видит, как мне плохо и пользуется этим. Очень умно, инспектор, вы точно мой родственник.

– Серьгу, которую нашла в доме, я отдала обратно Реджине. Есть беременная служанка, записная книжка гадалки с записью о некоем Ф. И лошадиный волос в луже крови в гостиной гадалки.

– Так. Вы были в доме гадалки. Вы были в перчатках? – Плечи инспектора так напряжены, что кажется, будто на нем держится здание. Возможно, так оно и есть.

– Да.

– Тут вы молодец. Я могу вас попросить отдать книжку?

– Она у меня дома. Она и горничная.

– Можете вспомнить, Финчли сказал вам что-то важное? – Карандаш появляется в его руке из ниоткуда. Я молчу слишком долго, пытаясь припомнить, инспектор не двигается.

– Что бросил шар на пол. Вы его забрали? Почему на нем не было отпечатков?

– Леди Агата, вы явно плохо себя чувствуете, но можно было бы и запомнить, что я не буду делиться с вами деталями дела. – Карандаш скользит. Слова пишутся. У инспектора Митчелла черные волосы. Я не могу понять, все черно-белое или нет. Но самый главный вопрос все тот же:

– Я могу забрать Доггера? Сегодня.

Инспектор пристально смотрит на меня. У него дергаются уголки губ.

– Мистер Доггер и так бы вернулся к вам завтра. Но учитывая, что вы вот-вот упадете в обморок, я отпущу его сегодня. Вам нужен сопровождающий.

– Как?.. – От неожиданности слишком резко дергаю головой. От боли слишком сильно поджимаю губы. – Перкинс сказал, что его переводят.

– Он не мог этого сказать. Мистер Доггер был задержан, а не арестован, леди Агата. – Инспектор Митчелл говорит это так медленно и монотонно, словно объясняет латынь школьнику-дуболому. Коим я в его глазах, видимо, сейчас и являюсь. – Задержан до выяснения обстоятельств, и сидел он тут не из-за каких-то уникальных улик, а из-за упрямства и нежелания сотрудничать. Прямо как и вы, спешу заметить. – Школьник-дуболом. Да, я поняла, спасибо. – Похоже, это отличительная черта проживающих в Харвуд-Хаусе.

Я совершенно неожиданно говорю правду:

– Мне так жаль, инспектор, я такая дура.

Боюсь, что инспектор кивнет, но он не кивает – лишь постукивает тупой стороной карандаша по столу. Тук. Тук. Тук. Я терплю этот звук. Мне не нравится амплуа дуболома. Хотя оно идеально подходит под сущность.

– Возможно, излишняя самоуверенность в ваших действиях и была, но как минимум с поиском улик вы справились лучше полиции. Да простит меня суперинтендант. Я бы вас нанял. – Он медлит. Я пытаюсь переварить комплимент. Не получается. Меня так тошнит! – Где была записная книжка?

– В ящике с косметикой.

– А серьга?

– Золотая с бриллиантом. Упала в половую щель.

Он хмурится и кивает:

– Понятно. Секунду.

Встает, собирается подойти к двери, но потом неожиданно задерживается и смотрит на меня очень внимательно. Я с трудом оборачиваюсь – пытаюсь двигаться корпусом, а не шеей.

– Вы ведь знаете, что он засекречен?

– Кто?

– Военная карточка мистера Доггера изъята.

– Вероятно, это какая-то ошибка, я не знаю. Я недостаточно хорошо его знаю.

– То есть вы в курсе и вас это не смущает. – Он кивает сам себе. Инспектор Митчелл явно переоценивает мою осведомленность. Пусть. Это говорит лишь о том, что считает меня прозорливой. – Как и пристрастие мистера Доггера к лакрице. Хорошо. – Он открывает дверь в коридор и громко кого-то окликает: – Констебль! Приведите мистера Доггера. А туда второго.

– Финчли арестовывают или задерживают? – Я спрашиваю это из последних сил, у меня отчего-то слезятся глаза. Платок в сумке. Сумка…

– Леди Агата, я не буду отвечать на ваши вопросы, даже если вы попытаетесь плакать.

– Я не умею плакать.

– Что ж, и такое случается. – Йоркширская присказка звучит приговором.

Пытаюсь встать – получается, опираюсь одной рукой о спинку стула, пытаюсь держаться прямо – не получается. В кабинет порывисто входит Доггер, чуть ли не впечатывает в стену инспектора Митчелла. Он растрепан, у пиджака не выправлен ворот. Смотрит на меня. Зеленый, как листва, просвеченная солнцем. Сейчас начнет кричать. Сгребает меня одной рукой, прижимает к себе – чувствую, как губы касаются макушки. Кладу руки на его спину, пока не отпрянул, ладонями на прохладный хлопок рубашки, что-то чувствуется под тканью… Рубцы?.. Прижимает к себе еще раз очень сильно – слышу, как колотится его сердце, колотьба отдается в моем горле.

– Рекомендую вам провести разъяснительную работу с леди Харвуд. Она конвоировала к нам подозреваемого, угрожая ему револьвером.

– Агата вообще в Лондоне, инспектор. – Я слышу, как зарождаются слова в груди Доггера. Вибрация. Удивительно.

– А, тогда, как вернется, поговорите с ней.

* * *

– Где машина, Агата? Ты помнишь?

– Машина? – Я смотрю на Доггера, и меня пошатывает, Доггер как-то расплывается. Опять на улице темнеет. А где инспектор Митчелл? – Я не знаю. Дома?

Он подхватывает меня за талию и прижимает к себе. Становится спокойно. И спрашивает очень спокойно:

– Ты приехала сюда на чем? Ты не помнишь?

– На машине Финчли. До этого я шла пешком.

– Хорошо, сейчас я все устрою.

Он отпускает меня – жаль, – снимает свой пиджак, кладет его на бордюр и усаживает меня поверх пиджака.

– Он же испачкается.

– Ты никуда не уйдешь? – Присаживается на корточки, не забыв поддернуть брюки. Они даже не измяты. Доггер спит стоя?..

– Не планировала.

– Сиди, я сейчас приду, хорошо? Мы поедем в Харвуд-Хаус или в больницу?

– Ни за что. – Я вспоминаю запах карболки и ужасно покрашенные стены и закрываю глаза. Когда открываю – Доггер все еще здесь, но откуда-то у него в руках появляются ключи.

– Пойдем, Агата, пойдем.

– Куда?

– К машине. Домой.

– Точно. Домой. – Я пытаюсь встать, но рука проскальзывает по камню, и я утыкаюсь лбом в плечо Доггеру. Сижу так и не двигаюсь. Яркие вспышки под веками складываются в созвездия, потом они гаснут, и я снова могу говорить: – Извини, у меня очень болит голова.

– Ничего. Я помогу. – Сильные пальцы подхватывают под локоть.

Дальше что-то непонятное, Доггер сажает меня в машину, помогает перекинуть ноги внутрь салона. Мне неловко и ловко, фиксируюсь на нем на секунду – стоит полубогом и смотрит на меня. Я закрываю глаза, и больше ничего. Пустота.