Февральские налеты ввергли берлинцев в трепет. 26 февраля свыше тысячи «либерейторов» и «летающих крепостей» В-17 под прикрытием восьми сотен истребителей Р-51 «Мустанг» обрушили на город почти три тысячи тонн бомб, не встретив на своем пути почти никаких препятствий. Это была вторая масштабная атака 8-й армии ВВС США, базировавшейся в Англии. Берлин погрузился в подобие ада. Темпельхоф, Шёнеберг, а также некоторые центральные кварталы превратились в груды камней. Число погибших не поддавалось учету. Раненых выносили несколько суток. С утра до ночи женщины и дети собирали фрагменты разорванных человеческих тел, складывая их, где на носилки, где в виноградные корзины, и перетаскивали поближе к месту, откуда их забирали изрядно потрепанные «богварды». Ужас переплавлялся в отупелое безразличие, и, присев на края корзин, полных окровавленной плоти, люди жевали хлеб, намазанный искусственным медом, и обсуждали несущиеся из уличных репродукторов новости. Вокзалы трещали от наплыва беженцев. Битком набитые людским мясом и уцелевшим после бомбежек барахлом железнодорожные составы расползались в разные стороны, унося с собой надежду на спасение и веру в то, что как-нибудь всё образуется.

Как бы там ни было, криминальная полиция работала — и работала на совесть, хотя некоторые преступления, как квартирные кражи во время бомбардировок или изнасилование, все реже попадали в орбиту ее внимания. Мешало гестапо, из-за острейшего дефицита кадров подмявшее под свои нужды практически все резервы и возможности крипо. Инспекторам приходилось заниматься охраной военнопленных, участвовать в облавах и арестах подрывных элементов. Однако, когда дело касалось смерти высокопоставленного сотрудника СС, опытный криминальрат всегда был под рукой.

Вот и сейчас Гесслиц гнал полицейский «опель» в Панков, где в дешевом борделе на Ниццаштрассе обнаружили тело некоего штандартенфюрера с дырой в голове. Ночью был новый налет, на сей раз британских «москито», не такой мощный, как предыдущие, но пожары не могли потушить до сих пор. За окнами машины проносились перекошенные остовы пострадавших зданий, то и дело вспыхивающие ярким пламенем от порывов ветра. Сидевший рядом с Гесслицем Кубек боролся со сном, растирая слезящиеся глаза костяшками пальцев.

—Слыхал? — спросил он. — Небе казнили.

—Где?

—В Плётцензее. Якобы его подвесили за челюсть, и он трепыхался на крюке минут пятнадцать.

—Господи, какие фантазеры работают у нас в гестапо.

—Не говори. И что ему не сиделось, где он там прятался?

—В Мотцене.

—А всё из-за бабы. Хейде Гоббин помнишь? Нет? Из наших, А3, ну, женский отдел. Такая полненькая блондинка вот с такими баллонами. Она к нему бегала, об этом все знали. Литценберг ее тряхнул, она и посыпалась, говорят, из ревности — думала, он с другой крутит, вот и сдала. И что в нем бабы находят, не понимаю? Ладно бы — Густав Вальдау!

—А что, Густав Вальдау красавец, что ли?

—Мне нравится.

—Вот ты к нему и бегай.

—О-хо-хо, шутник.

—Между прочим, едем в любимый бордель Небе. Его там хорошо знают.

—А есть в Берлине бордель, где его знают плохо?

—Тоже верно.

Мужчина лежал в измятой постели на боку, до пояса при- крытый казарменным одеялом. На нем была серая нижняя рубашка с длинным рукавом армейской формы. На плечиках в распахнутом шкафу висел полевой мундир штандартенфюрера. В комнате царил разгром: шторы сдернуты, кувшин с водой разбит, вещи разбросаны по полу. Рука покойника лежала на рукоятке «вальтера».

Гесслиц и Кубек постояли в дверях, оглядывая комнату, по- том зашли внутрь и, не сговариваясь, занялись каждый своим делом: Кубек взялся обыскивать карманы одежды штандартенфюрера, Гесслиц — осматривать труп.

—Не знаю, Вилли, вот я спрашиваю у нашего пастора: почему за всю свою жизнь я не видел ни одного чуда, а только слышал, как святые творят чудеса? — говорил Кубек. — И знаешь, что он мне ответил? Ты просто не встречал святых. Надо пони- мать, вот встретил бы — и поверил. А так, говорит, они тебя стороной обходят, ибо видят, что слаб ты в истинной вере. А откуда ей взяться, истинной, коли я про чудеса только в книжках читал?

—А что ты понимаешь под чудом? — поинтересовался Гесслиц, рассматривая пулевое отверстие в черепе трупа. — Для кого чудо — в клозете просраться… Ну, это никакое не самоубийство. Копоть на ране отсутствует. Рука чистая, пистолет — тоже… Тебе, старина, в цирк бы сходить. Помню, в двадцать пятом взяли мы одного щипача. Так облапошивал — Гудини делать нечего. От указательного пальца прикуривал. Тебе бы вот с ним пообщаться насчет чудес.

—Курок, что ли? Да я его знаю. Нет, это не то… А документиков-то в барахлишке нету. Кто-то подчистил… Чудо, Вилли, это когда… ну, я не знаю… когда всё в тебе перевернётся. Когда, понимаешь, другим стал. Вот увидел — и всё. Пастор говорит, святые меня не замечают. А это правильно? Кого же им замечать, как не того, кто сомневается? Кто видел чудо, тому какой смысл его еще раз показывать?

—Ну, давай я тебе покажу.

Гесслиц вытянул вперед кулаки, открыл — на одной ладони лежала зажигалка. Сжал кулаки, открыл — зажигалка лежала уже на другой ладони.

—Да ладно, — отмахнулся Кубек, — это старый трюк. У тебя две одинаковые зажигалки. И ты не святой, Вилли. Уж извини, но ты не святой.

—Криминалиста, как я понял, не будет. Кому снимать отпечатки? — Гесслиц, кряхтя, выпрямился. — Я вот как думаю, дружище, чудо — это ж не фокусы. Ты вон ждешь, чтобы кто-нибудь по воде походил, мертвый бы ожил. Оживет мертвый — ты и поверил. А вытащат человека из руин живенького — так он вприпрыжку бежит в кирху свечки ставить. Ты не в других ищи, ты в себе ищи.

—Да чего там искать? Я там всё знаю. Не больно-то интересно… Кто-то спер у него все документы. Но зато я нашел вот это! — Кубек показал губную гармошку и выдул из нее несколько нот. — Должно быть развлекался на фронте. Бедняга, воевал, воевал, а пулю получил в дешевом бардаке.

—Да, не повезло парню.

—Всё лучше, чем болтаться, как плотва, на крюке в грязном подвале. Бррр.

—Кликни-ка бандершу. И пусть возьмет девку, с которой он кувыркался.

Явилась крупная, одутловатая женщина в грязном переднике, с засученными рукавами, больше похожая на рыночную торговку, чем на хозяйку борделя. На губе висел дымящийся окурок.

Гесслиц оглядел ее с гримасой предельной усталости.

—Ну что, — сказал он, — какие будут версии случившегося?

—Какие версии? — грубым басом ответила та. — Самоубился. А с чего, это ты у него спроси.

В дверях показалась кутающаяся в вязанную кофту худая девушка с испуганными круглыми глазами.

—Ясно, — кивнул Гесслиц. — А это кто?

—Как кто? Ты же сам просил позвать девочку.

Гесслиц взял девушку за руку и заставил покрутиться перед ним. Потом сказал:

—Не эту. — Он указал на брызги крови возле двери. — Ту, которую подстрелили. Ты, Марта, вроде умная женщина, кого дурить собралась?

—Стреляли где-то отсюда, — отметил Кубек, отойдя на пару шагов от шкафа. — Две гильзы. Но это не из «вальтера». Это «люгер». Он выстрелил сперва в него, а потом в нее, когда она убегала. Так скорее всего.

—Ну! — рыкнул Гесслиц.

Женщина поджала губы. Некоторое время напряженно сопела. Потом ответила:

—Девочку я отпустила. Подлечиться.

—Где она живет?

—Не знаю. Где сейчас все живут? В каком-то подвале.

—И куда он ей угодил?

—В ногу. Так, небольшая царапина. Пулю найдешь в стене. Я ее перевязала и отпустила. Вот и все.

—Осталась самая малость. — Гесслиц присел на кровать. — Кто он?

—Послушай, Вилли, это имеет ко мне отношение лишь постольку, поскольку случилось в моем заведении. Но я не сижу возле каждой парочки, чтобы они чего-нибудь не натворили. Какой-то идиот открыл стрельбу…

—Кто он, Марта? У них тут тройничок был, что ли?

—Хочешь, чтоб и меня подстрелили?

—Это не мои проблемы. Говори, кто он, или поедешь с нами. Учитывая, что крипо и гестапо сейчас одно и то же, познакомишься с интересными людьми из тайной полиции. Убийство штандартенфюрера — это по их части. Камеры у нас теперь общие, так что…

—Костлявый! — крикнула женщина и заплакала.

—Ого, — сказал Кубек, закуривая, — Костлявый в Берлине? У него же в башке одна только кость. Я брал его в Потсдаме год назад. Ограбили кассу в страховой. Но он сбежал во время бомбежки. Он чего Костлявый-то — умеет суставы выворачивать. Вывернул, вытащил руки из наручников и смылся.

—Ладно, — буркнул Гесслиц, — рассказывай, как было дело.

—Дай закурить.

Гесслиц протянул ей сигарету и щелкнул зажигалкой.

—А чего рассказывать-то? — Она затянулась дымом, всхлипывая. — Приперся Костлявый. Давай девчонку, говорит, ну, ту самую, с которой штандартенфюрер. Я ему — занята, говорю. А он же псих. Где, орет, — и пистолет мне под нос. Ну, я сказала, что наверху. А там уж ничего не видела. Только — стрельба. Девочка выскочила, нога в крови. Мы с ней на кухне спрятались. Он и сбежал. Я у нее — что случилось? Ворвался, говорит, бешеный. Выметайся, кричит, отсюда, это моя девка! Штандартенфюрер — за пистолет. А он и давай палить во все стороны.

—А где его искать?

—Ну и вопросы у тебя, Вилли.

Возвращаться пришлось в объезд: пока разбирались с убийством, прямо на Банхофштрассе рухнула стена пострадавшего от попадания зажигательной бомбы дома. По пути повстречали еле ползущий катафалк крипо, направлявшийся к борделю.

—Заждались! — язвительно проорал Кубек, высунувшись в окно.

—Скажи спасибо, что вообще едем, — отозвался водитель катафалка. — Трансмиссия ни к черту! Того и гляди встанем.

—Черт бы забрал всех амеров и томми! — пробормотал Кубек при виде напрочь разрушенной улицы. — Разбомбили аптеку, где я покупал своей Эльзе лекарства от диабета. Я поехал, думал порыться в щебне: может, хоть что-нибудь найти. Куда там! Всё в требуху. И никакого тебе чуда. Где теперь я буду покупать лекарства?..

Гесслиц молчал. Он думал о маленькой Сенте, которая ждала его дома, — и только о ней. Сегодня был важный день, и Гесслиц не мог думать ни о ком другом…

—Вот интересно, Гесслиц, — сказал Шольц на последней встрече, — вы же немец. И как получилось, что вы работаете на врага Германии?

Гесслиц смерил щуплую фигуру Шольца тяжелым взглядом.

—А кто Германии друг? — хмуро спросил он. — Вы, что ли? Гитлер, гестапо?

—Ну, знаете, я не ощущаю себя ее врагом.

—Так ведь и я тоже.

—Тогда почему вы не с нами?

—Потому что вы — не Германия. Когда начинается гангрена, нужно отрубить руку, чтобы спасти человека. Как бы ни было горько и больно.

—Немцы гибнут от рук врагов, с которыми вы сотрудничаете.

—Немцы гибнут потому, что Гитлер бросает их под гусеницы более сильной военной машины. Без малейшего сомнения и готовности к компромиссу. А еще потому, что их втянули в бесчеловечную авантюру, за которую будут расплачиваться поколения.

—Но бомбардировки, Гесслиц.

—Как видите, я разделяю судьбу несчастных немцев. А вы, Шольц, чувствуете себя патриотом?

—Как вам сказать… Я делаю, что могу и умею. Этого не мало.

—Любопытно, кому вы будете служить после поражения? Если уцелеете. Уж не тем ли, кого вы сейчас называете врагами?

—Думать об этом — уже предательство.

—А я считаю, что предательство — об этом не думать. Нацизм падет, но Германия будет жить дальше.

—Вряд ли она обойдется без тайной полиции.

—Конечно. Но полиция не будет служить Гитлеру. Вот вы, работаете в гестапо, но клинья подбиваете к амерам. То есть к врагу. Где же ваш патриотизм до гробовой доски?

—Никто не отменял политическую игру.

—Главное не заиграться. Особенно в патриотизм гестаповского замеса. Будет трудно взять свой Большой шлем на выходе. Если вообще возможно.

—Вы не боитесь, что я передам ваши слова группенфюреру?

—Не боюсь, потому что вы их передадите в любом случае. Но пока я вам нужен, вы будете помалкивать. Как, впрочем, и тогда, когда я буду вам не нужен.

—Вы, Гесслиц, умный, опасный зверь. С вами приятно иметь дело.

—Дело?.. Я видел ваши лагеря, Шольц, забитые измученными людьми. Вы будете говорить, что ничего не знали, но я видел.

Смеркалось. Моросил мелкий дождь. Гесслиц, устало хромая, шагал по вдрызг разбитой Инсбруккерштрассе, от которой остался лишь чудом уцелевший церковный шпиль. Он шел в направлении станции метро «Инсбруккер Платц». Он спешил как можно скорее оказаться дома. Будто в ожидании новых бомб и новых разрушений, оскалившиеся руины напряженно глядели в тусклое олово небес.

Гесслиц невольно замедлил шаг. Его почему-то поразил вид сидевшей на обочине женщины в старом пальто и шерстяной шапочке на голове. Она была окружена сумками и чемоданами и сидела на большом чемодане. На нем же лежал огромный рюкзак с вылезающими из него тряпками, лямки которого были накинуты на плечи женщины. На коленях она тоже держала ка- кие-то сумки. В ногах жался грязный белый пес на веревке. Всё, что у нее осталось. В лице молодой женщины была пустота. Она сидела и ждала. Казалось, она может сидеть на грязной улице посреди серых руин до бесконечности, покорно дожидаясь чего-то, что никогда уже не будет прежним.

Гесслиц вздохнул, пригнул голову и медленно прошел мимо.

Приближаясь к своему дому, он чувствовал, как постепенно его охватывает непривычное волнение. Дело в том, что сегодня вечером, где-то уже через час, фрау Зукер с девочкой должны были наконец выбраться из Берлина, чтобы отправиться в Кведлинбург к сестре Норы.

Прежде чем зайти в подъезд, он обошел прилегающие к двору улицы и переулки, чтобы увериться, что на них нет подозрительных лиц. Потом он выкурил сигарету, чтобы успокоиться, присев на скамейку перед входом. Посмотрел на часы: через тридцать пять минут должен был прибыть автомобиль Дальвига с номерами ОКХ и необходимыми проездными документами, дающими возможность фрау Зукер и Сенте беспрепятственно проследовать в сторону Анхальта. Всё это Дальвиг обеспечил на свой страх и риск.

Когда он увидел, сколько вещей собрала в дорогу фрау Зукер, то на минуту лишился дара речи. Хозяйственная старушка прихватила с собой даже стиральную доску. Похоже, она намеревалась увезти в Кведлинбург всю свою квартиру. Гесслицу потребовалось все его красноречие и двадцать пять драгоценных минут, чтобы сперва уговорить ее ограничиться самым необходимым, а потом перепаковать багаж. Все это время Сента крутилась под ногами, стараясь завладеть вниманием Гесслица. Наконец, взмокший, он уселся на диване перед девочкой. До выхода оставалось пять минут. Сента взяла его за большие пальцы и сказала:

—Вилли, почему ты с нами не едешь?

—Я не могу сейчас.

—Тогда и я не могу.

—Ну, что ты, я же приеду.

—Когда?

—Скоро. Очень скоро.

—Тогда пусть фрау Зукер едет сейчас, а мы с тобой приедем скоро.

—Нет, милая, так не пойдет. Кто-то должен ухаживать за фрау Зукер.

—Тогда пусть и она не едет.

—Здесь опасно, Сента. Бомбежки. А там тихо, спокойно.

—Но я хочу с тобой.

—Я приеду. Обязательно. Обещаю тебе.

Он взял ее за руку, другой подхватил чемодан с сумкой, и они спустились в темный двор. Там он поставил вещи на землю и вышел на улицу один. БМВ Дальвига уже стоял перед въездом во двор, только за рулем был не Клос, а сам Дальвиг. Гесслиц огляделся и подошел к автомобилю.

—Ты что же, сам поведешь? — спросил он.

—Клос заболел, — ответил Дальвиг, вылезая из машины, чтобы открыть багажник. — Я понимаю, что это неправильно, но шанс единственный. Второй раз я документы не сделаю. С этими-то было возни.

—Ладно, — вполголоса сказал Гесслиц. — Сейчас приведу.

Он вернулся во двор, подхватил девочку на руки, взял вещи. Они подошли к автомобилю. Гесслиц уложил пожитки фрау Зукер в багажное отделение и захлопнул крышку. Сама фрау Зукер и Сента расположились на заднем сиденье.

—А мишка? — всхлипнула девочка.

Гесслиц хлопнул себя по лбу и полубегом вернулся домой, чтобы забрать забытого плюшевого медведя. Сунул его Сенте. Она обняла медведя и тут же отложила в сторону, вцепившись в руку Гесслица.

—Вилли, — пискнула она, захлебываясь от слез, — ты же приедешь ко мне?

—Конечно.

Он мягко высвободил рукав, нагнулся, поцеловал девочку в мокрую щеку. Закрыл дверцу и слегка стукнул по крыше машины. Мотор взревел, и БМВ тронулся с места.

Гесслиц вдруг закашлялся. В его сердце мучительно боролись два чувства: радость от того, что девочка теперь в безопасности, и щемящая опустошенность с исчезновением любимого существа, но радости было больше. Он проводил глазами удаляющуюся машину. Повернулся, чтобы вернуться домой, когда увидел, как из темного переулка медленно выкатился черный «опель» с погашенными фарами и двинулся следом за БМВ Дальвига. В «опеле» сидели двое.

Гесслиц всё понял. Глухо зарычав, он метнулся взад-вперед, затем выхватил из-за пазухи свой табельный «вальтер», рукояткой выбил боковое стекло у припаркованного на обочине трофейного «форда 91», принадлежавшего живущему по соседству подполковнику, открыл дверцу, залез в машину, бросив пистолет на соседнее сиденье. Несколько секунд потребовалось, чтобы разобраться с переключением скоростей. Затем он выдрал из-под приборной панели пучок проводов и замкнул их. Мотор взревел, автомобиль дернулся и рванул вслед исчезнувшему в темноте «опелю».

Дальвиг заметил «хвост», только когда выехал из Тиргартена, и, не сказав ни слова, прибавил ходу в надежде оторваться. До сих пор они выдерживали дистанцию, не пытаясь догнать его машину, вероятно, хотели понять, куда он направится. Как только и они добавили скорости, Дальвигу стало ясно, что он попался. Оставалось гнать машину, уповая на счастливый случай.

Примерно в это же время Гесслиц также увидел их. Он начал настигать «опель», но он как раз ускорился. Машины выскочили на прямую Кронпринцессиненвег в Грюневальдском лесу на пре- дельной скорости. Задачей Дальвига было проскочить лес и резко уйти в сплетение проселочных дорог. Люди в «опеле», по-видимому, поняли, что обнаружены, и решили догнать его как можно скорее. В зеркале заднего вида Дальвиг разглядел испуганное лицо фрау Зукер, на коленях которой, обняв медведя, спала Сента. Он молча покачал головой и вдавил педаль газа в пол.

С диким ревом «форд» Гесслица медленно сокращал рас- стояние с «опелем». Бензин! Гесслиц бросил взгляд на датчик уровня топлива — стрелка мелко дрожала на нулевой отметке. На поворотах зад «опеля» заметно заносило, но он не сбрасывал скорости. Гесслицу стало со всей очевидностью ясно, что гестаповцы пошли на задержание.

В кромешной лесной темноте Дальвиг вынужден был включить фары, тем самым обеспечив людям в «опеле» зримый ориентир. Они по-прежнему гнали машину без световых сигналов, как, впрочем, и Гесслиц, отчетливо различавший контур кузова несущейся перед ним машины. Он опять посмотрел на топливный датчик — стрелка еще дрожала, но, понятно, что времени у него почти не осталось. Вероятно, они наконец заметили его: тот, что сидел рядом с водителем обернулся. Гесслиц коснулся рукой лежавшего на пассажирском сиденье «вальтера».

«Всё! — подумал он. — Баста!»

Он пару раз «качнул» педаль газа, заставив машину ускориться, в результате чего задний бампер «опеля» критично при- близился к морде «форда», а затем резко вдавил ее до упора. Блеснуло дуло пистолета в руке развернувшегося к нему гестаповца. Мощным рывком «форд» настиг «опель» — скрежещущий удар бампера машины Гесслица, совпавший с запоздалым выстрелом в собственный кузов, развернул «опель», водитель не успел сбросить скорость, и автомобиль, потеряв управление, врезался в дерево. «Форд» понесло по асфальту боком, из-под накренившегося кузова вылетели искры, затем машина трижды перевернулась и, дымясь, сползла в кювет.

Придавленный ушедшим внутрь мотором, с разбитой головой, Гесслиц неподвижно лежал в развороченной машине. Залитые кровью веки дрогнули, он приоткрыл глаз. В розовом мареве возникли две склонившиеся над ним мужские фигуры. «Кажется, сдох», — послышался голос, совсем издалека. Гесслиц хотел спросить: «Где мой «вальтер»?», но не спросил, а подумал: «Где моя рука?» Склонившиеся над ним люди выпрямились — и картинка остановилась, словно кто-то нажал «стоп-кадр» …

Дальвиг так и не понял, почему преследователи от него отвязались. Его автомобиль уходил на юго-запад.