Прежде чем доложить Мюллеру о ситуации вокруг переговоров по урановому боеприпасу, Шольц, преодолевая в себе почти физическое отвращение, какое он всегда испытывал к людям профессионально неопрятным, более двух часов вытрясал из Шлихта все, что тот мог сказать по поводу миссии, с которой его направили в Швейцарию. Кроме того, он встретился с Гесслицем, имевшем контакт с Хартманом, и даже допросил гестаповцев, сопровождавших Шлихта. Его интересовал любой пустяк, любая мелочь, которую он подвергал тщательному анализу. В сухом остатке получилось не густо.

—Группенфюрер, — докладывал Шольц Мюллеру, который сидел за столом и бесшумно барабанил по нему пальцами, — мы с уверенностью можем сказать, что в Берне ведутся переговоры, которые предусматривают сдачу УСС не только всего комплекса военных разработок урановой программы, но и самих немецких физиков, работающих на территории рейха. К переговорам причастен бригадефюрер Шелленберг и, как вы понимаете, очевидно, его покровитель в лице самого рейхсфюрера. Так, во всяком случае, считает та сторона.

—А ты? — спросил Мюллер. — Ты как считаешь?

—Я опираюсь на мнение Хартмана.

—Мы верим Хартману?

—Хартман отдал нам Бума.

—И вместо того, чтобы начать с ним работать, твои идиоты его угробили.

—Да, группенфюрер.

—Это ведь твой выбор. Твой свинопас провалил дело.

—Я доверился его безупречной характеристике.

—Безупречные характеристики, Кристиан, вызывают самые

большие подозрения. Я не верю в безупречные характеристики.

Шольц молчал. Мюллер испепелил его разгневанным взглядом и продолжил:

—Вот и получается, что Хартман, от которого надо было бы избавиться, стал нужен еще больше. А переговоры… — Мюллер взял нож для бумаги и стал ковырять им под ногтями. — На чем основывается твоя уверенность, что они вообще есть? С таким же успехом я могу рявкнуть «Иуда!» в лицо рейхсфюреру на приеме у Гитлера. Доказательства нужны, подтверждения. А их нет.

Шольц выдержал паузу, затем на шаг приблизился к столу Мюллера и, прищурив глаза, спросил:

—А так ли они нужны, подтверждения?

Мюллер оторвался от ногтей и посмотрел на него вопросительно.

—Все зависит от того, к кому вы намерены обратиться, — сказал Шольц. — Если бы, например, я говорил с вами, вы бы мне не поверили, потому что вы в курсе. Но вот если бы я говорил с кем-то вне нашего ведомства, ну, с кем-то из министерства авиации, то мне бы не понадобилось ничего доказывать. Знаете, один мой знакомый говорил: совершенно не обязательно быть экспертом, достаточно им слыть.

—Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

Шольц протянул папку, которую держал под мышкой.

Днем в чудом уцелевшем дворце принца Альбрехта, где все еще располагалось руководство РСХА, после совещания у Кальтенбруннера Мюллер подошел к Шелленбергу и вполголоса произнес:

—Я в сомнениях, Вальтер, не знаю, как лучше поступить.

—А вы поступите, как лучше, — пошутил Шелленберг.

Мюллер шутку не принял. Лицо выразило досаду и смущение одновременно.

—Тут вот какая заковыка, старина… — широкая ладонь группенфюрера озадаченно легла на гладко выбритый затылок. — Мне неприятно это говорить, но мои громилы насобирали грязи. И где бы вы думали — в Швейцарии. Мы старые товарищи, Вальтер, я не хочу подложить вам свинью. Но в соответствии с регламентом, будь он неладен, я попросту вынужден направить запрос Кальтенбруннеру.

—Что за запрос? — спросил Шелленберг рассеянно.

—Да вот он. — Мюллер открыл папку с письмом на имя начальника РСХА. — Запрос типичный, смотрите: удовлетворен ли бригадефюрер Шелленберг соблюдением военной тайны в подведомственном ему VI Управлении РСХА? Я специально даю вам возможность увидеть этот документ, чтобы у вас было время подготовиться к беседе с обергруппенфюрером. И хорошо, если с ним. Для вас, я думаю, не секрет, к кому побежит наш шеф в подобной ситуации.

Секрета тут не было: все знали, что по особо чувствительным вопросам шеф РСХА общается с рейхсляйтером Борманом, минуя своего непосредственного начальника Гиммлера. Поскольку Мюллер не воспользовался случаем передать свой запрос Кальтенбруннеру, Шелленберг сделал вывод, что следует ожидать какого-то шантажа, и приготовился.

— Военной тайны… — повторил он. — Какой военной тайны?

—Той самой, за которую у нас вешают на фортепьянной струне. — Взгляд Мюллера сделался устрашающе пронзительным. — И кодовыми словами к ней являются три имени: Даллес, Хартман, Бум.

На лице Шелленберга отразилось усилие понять, о ком идет речь, хотя думал он о том, что Бум, видимо, попался и его предъявят в любой момент и что нет ни времени, ни возможности убедиться в правомерности такого вывода, чтобы успеть выстроить контраргументацию.

—Да, — ухмыльнулся Мюллер, — особенно трудно вспомнить, кто такой Даллес.

Брови Шелленберга решительно подскочили кверху:

—Ну, что ж, Генрих, этика преферанса требует доиграть пулю до конца.

—Так-то лучше, старина. Через три часа, ровно в шесть сорок пять, жду вас на Ванзее, вы знаете, возле какого особняка. Подумайте: проиграть можно только то, что имеешь.

Мюллер был уверен, что Шелленберг не поспешит к Гиммлеру. В его положении информация о том, что переговоры в Берне, возможно, раскрыты, была подобна гранате без чеки. Пребывающий в глубокой растерянности рейхсфюрер, повинуясь импульсу, мог закрыть этот вопрос вместе с Шелленбергом. Время играло на стороне шефа гестапо.

Как старые, добрые приятели, они медленно шли по слежавшемуся за зиму мокрому песку, покрытому сизыми лохмотьями водорослей. Похожее на белую пустыню озеро давало о себе знать слабым плеском невидимой волны да редким криком чайки, несущимся над водой.

—Сейчас не время говорить об ошибках, но только идиот не видит, в какую дыру в заднице наши доблестные вожди завели Германию. — Мюллер шагал, по-боксерски сжав кулаки. Шелленберг расслабленно сцепил руки за спиной. Оба были в штатском: пальто, шляпа. — Умные люди говорят: не можешь отрубить руку — поцелуй ее. Когда я занимался авиатехникой, я знал: если проморгать прогар поршневых колец, самолет упадет. Поверьте, это не сложнее политического выбора.

—Когда еще услышишь такое из уст шефа тайной полиции! — усмехнулся Шелленберг.

Мюллер остановился, тонкие губы тронула бесцветная улыбка, и Шелленберг с неприязнью заметил, что между зубов у него застряли кусочки еды.

—Никогда, — сказал Мюллер. — А вот от шефа внешней разведки такие разговорчики доносятся с сорок третьего года.

Шелленберг прикусил язык. Чтобы заполнить паузу, он закурил.

—В конце концов, не мы заварили эту кашу, — сказал он.

—Тут вы правы. Но нам ее расхлебывать, хотим мы того или нет. Погоны, мой друг, во всем виноваты погоны. Ваша позиция очень выгодная, значительно лучше моей, но она ослаблена фигурой рейхсфюрера. Вы правда думаете, что, торгуя евреями в концлагерях, он получит индульгенцию от страны, в руководстве которой полно евреев? Это ловушка, Вальтер. Вас прихлоп- нут вместе с ним, как мышь в мышеловке.

Вокруг глаз Мюллера залегли глубокие тени. Он говорил медленно, тихо, как человек в крайней степени измождения. Когда он уставал, швабское произношение особенно резало слух, тем более слух Шелленберга.

—Чтобы вести диалог, требуется фигура, обладающая достаточным политическим весом, — подумав, заметил Шелленберг. — Моего, да и вашего, не хватит.

Даже если опустить всю недосказанность, было ясно, что Мюллеру известно достаточно, дабы выставить альтернативу: либо учитывать его интересы в дальнейших контактах с янки, либо отправиться на виселицу в Шпандау.

—Чтобы вести ваш диалог, требуется прямой доступ к разработкам урановой бомбы. — подчеркнул Мюллер, возобновив движение вдоль кромки воды. — А это не Гиммлер уже. Это Каммлер. А также гестапо, которое осуществляет охрану и объектов, и людей.

—То есть Борман.

—Да, Борман, — подтвердил Мюллер. — Он держит Каммлера.

«Да и тебя, прохвоста», — подумал Шелленберг, а вслух предположил:

—Вы предлагаете поменять Гиммлера на Бормана.

—Зачем? Пусть пока остается Гиммлер. Ему уж точно нечего предложить. Но дело иметь — с Борманом. Рейхсляйтеру понравится такая комбинация, вот увидите.

—Понимаете, Генрих, мои внешние контакты крепко завязаны на людей Гиммлера. Это не только такая мелочь, как Бум. — Шелленберг выдержал небольшую паузу, но Мюллер не прореагировал. — Это, например, Керстен. Генерал Вольф. Брандт. Еще кое-кто. От них зависит очень многое.

—У каждого из них уже по десять хозяев. А будет еще больше. — Мюллер сплюнул в воду. — Они не станут хранить верность банкроту. Ну, может быть, Брандт, из соображений личного фанатизма. Но вам незачем соблюдать политес, Вальтер. Это попросту глупо. Ваши связи, моя сила и возможности Бормана — вот всё, что нужно в настоящий момент.

Две девочки лет десяти в одинаковых пальтишках стояли на берегу и бросали в воду камешки и палки. Проходя мимо, Мюллер потрепал одну из них за щечку. Этот жест не ускользнул от внимания Шелленберга. Немногие знали, что дочь шефа гестапо родилась с синдромом Дауна, но никто не говорил об этом вслух, хотя налицо было нарушение высокопоставленным сотрудником СС расовой гигиены, ибо, в соответствии с циркуляром имперского министра внутренних дел, исходящем из закона о предупреждении наследственных болезней, детей с такой патологией желательно было подвергать эфтаназии еще в родильном доме. Мюллер не только не позволил усыпить дочь, но и не допустил лишней записи в регистрационной книге. В этом его порыве к незнакомому ребенку была спрятана горечь злосчастного отца.

—Если продолжить вести переговоры от имени рейхсфюрера, придется поднимать вопрос о личной неприкосновенности, — осторожно заметил Шелленберг. — Пока эта тема замалчивается. Но мы не сможем избегать ее в дальнейшем. Вероятно, какие-то гарантии они дадут, однако в ответ потребуют конкретики. И немедленно.

—Об этом придется говорить с рейхсляйтером. В отличие от Гиммлера у него есть фонды. И сила, чтобы подмять под себя Каммлера. Если Каммлер что-то заподозрит, он напрямую пойдет в фюрербункер. И тогда… — Мюллер безнадежно махнул рукой и вновь остановился. — Вот что я вам скажу, Вальтер. И постарайтесь понять меня правильно. Во всей этой истории есть один нюанс, понятный, надеюсь, и вам: в любой момент, на любом этапе и вас, и меня сбросят с идущего поезда, как только услуга будет оказана. Более того, это могут сделать как американцы, так и наши покровители в лице рейхсляйтера и рейхсфюрера.

Он достал из внутреннего кармана плоскую фляжку, предложил Шелленбергу, тот отказался, тогда прямо из горлышка хлебнул коньяка, после чего продолжил:

—И потом, Гиммлер, Борман — какая разница? В их тени легко укрыться от расправы. Они отличная ширма. Понимаете меня? Германия возродится в изгнании. А идея — в сердцах оставшихся. У меня нет иллюзий, но я уверен в одном: Гитлер — не в бункере. Он в башке каждого человека европейской цивилизации — во французе, немце, поляке, англичанине, домохозяйке, профессоре, слесаре. Как бы глубоко его ни запрятали, убить его не смогут никогда. Потому что Гитлер во всей его полноте и есть темная сторона нашей морали, без которой не может быть светлой. Он — великий соблазн. Перед ним бессилен наш прагматичный мозг. Оттого-то задача сейчас одна — выжить. А там видно будет.

Мюллер имел все основания не верить Борману, но и отказываться от его покровительства считал нецелесообразным.

—Тогда зачем они вам нужны? — спросил Шелленберг.

—Чтобы уйти. Они застрянут в дверях, потому что слишком большие, и тогда всех собак повесят на них. А моя цель — просто тихо уйти. Максимально незаметно. Имейте это в виду, Вальтер. И не дай вам Бог встать у меня на пути.

Взгляд его уперся в узел галстука Шелленберга. Он так и говорил, глядя в узел галстука, не поднимая глаз:

—В переговорную группу поместите моего человека.

—Это не так просто сделать. Состав известен.

—Состав?.. Бум. Кто еще?

—Не наглейте, Генрих.

—Ну, хорошо. Считайте место Бума вакантным. Его, кстати, сдал ваш Хартман.

«Зато он не сдал Вебке», — подумал Шелленберг. Он бросил в озеро недокуренную сигарету, поднял воротник пальто.

—А я вот не знаю, — помолчав, сказал он, — что такое поршневые кольца.