Белый снег пылил за окном, последний снег февраля. Окно было без стекол и без рам — дыра в пустой, серый мир. Старые руины, плод полугодовой давности бомбардировок, поседели от слежавшейся пыли. В соседнем здании, оставшемся без внутренних перекрытий и крыши, трепетали отблески костра — видимо, кто-то готовил себе еду. Из глубины развалин доносился надрывный вой собаки, до которой никому не было дела.

—Знаете, Манфред очень расположен к русской культуре. К русской: советскую он не знает. У них в семье вообще трепетное отношение к вашей музыке, к литературе. Дядя Беттины перевел на немецкий язык «Войну и мир» Толстого. Вернер Бергенгруен, известный писатель, слышали? Достоевский, Пушкин — они их обожают. Беттина на рояле играет Чайковского. И в то же время… — Оскар Блюм нервничал. Он ходил по засыпанному щебнем полу взад-вперед перед провожавшим его глазами Дальвигом. — И в то же время вы должны понять, Манфред все-таки имеет звание — штандартенфюрер. Понимаете? При входе в усадьбу висит огромная картина, на ко- торой Гитлер вручает ему Рыцарский крест с дубовыми листьями, и я не замечал у него желания избавиться от нее. Два его брата погибли. Он барон, в конце концов. У него есть представления о приверженности Германии, о долге. В его понимании страна — под ударом, и обязанность немца — разделить ее судьбу.

—К чему вы клоните, Оскар? — спросил Дальвиг, который, подстелив газету, сидел на обломке стены.

—Мне трудно говорить с ним на эту тему, — всплеснул руками Блюм. — Я не знаю, как он отреагирует. Нет, мы беседуем, мы беседуем и о России, и о том, куда завела страну политика Гитлера. Он сомневается… Но он ученый, понимаете? Его картина мира другая. Знаете, он верил фюреру, верил его политике, как обычный человек, который делегирует эти вопросы тому, кому доверяет, чтобы спокойно заниматься своим делом.

—Но вы же сами говорили, что Арденне осознал цену нацистам.

—Так и есть. Проблема в том, в чью сторону он повернется. Не секрет, что многие наши коллеги рассчитывают на милость западных союзников. Нужны аргументы. Серьезные аргументы, почему он должен работать с вами, а не с англосаксами. Когда я коснусь этой темы, когда он уставит в меня свой вопросительный взгляд, у меня должно быть убедительное объяснение, чем, собственно, работа с Курчатовым приоритетнее работы с Оппенгеймером. — Блюм нахмурил брови. — Говоря о Манфреде, надо понимать одну важную деталь: в нем амбиции ученого пре- обладают над амбициями человека.

—Хм… аргументы… — Дальвиг задумался. — Ну, ладно, посмотрим, что можно сделать… Что-то еще?

Блюм замер на месте, сунув ладони под мышки, и задержал на Дальвиге пристальный взгляд:

—Чем дальше, Лео, тем сильнее я боюсь.

—Боитесь? Чего?

—Не знаю… Лабораторию охраняют СС. Они там все время, и днем и ночью, злые, как собаки. Манфред в хороших отношениях с гауптштурмфюрером. Но если хоть один донос… Сейчас не раздумывают. Все они связаны с гестапо…

—Но вы ничего не делаете, — возразил Дальвиг. — Мы даже не просим вас добывать техническую информацию.

—Да. Но кругом уши. Этот Филин, из эмигрантов, инженер, он что-то заподозрил. Мне кажется… я чувствую. В декабре уже был донос. Забрали одного техника, он назвал Гитлера идиотом — так и пропал. Уверен, это он, Филин. Я анализировал, больше некому.

—А вам что?

—Он следит за мной. Гауптштурмфюрер уже сказал Манфреду, что Филин слышал от меня какую-то фразу, что-то про поражение или… я не знаю точно… и донёс. Хорошо не в гестапо. А Манфред не склонен к конспирации, говорит где попало и что попало.

—Успокойтесь, Оскар. Просто постарайтесь соблюдать осторожность. Всех ваших прегрешений перед нацистами — одна болтовня с бароном. Что до этого вашего Филина, то держите меня в курсе.

Исследовательская лаборатория фон Арденне занимала трехэтажный, построенный в духе прусского барокко особняк в берлинском пригороде Лихтерфельде. Он и в «Урановом проекте» рейха стоял особняком. Дело в том, что и дом, и лаборатория, помещенная в него, являлись частной собственностью самого Арденне, который не гнушался коммерческими заказами, например от «Сименса» — на разработку электронного микроскопа. К тому же финансировалась его деятельность из бюджета министерства не вооружений, а почт, что придавало ему независимости. Его недолюбливали в научной среде и давно бы сожрали, если бы не очевидные достижения в ядерной физике. Это он, фон Арденне, разработал метод газодиффузионной очистки изотопов урана и разделения изотопов ура- на-235 в центрифуге, которую смог раскрутить до ста тысяч оборотов в минуту. Это он в своем бункере на десятиметровой глубине разместил циклотрон весом в 60 тонн. Это при его участии в Бад Сааров были построены три экспериментальные установки для магнитного разделения изотопов с ионным источником плазмы, на каждой из которых за десять часов можно было получить 1 грамм урана-235. Он шел не к бомбе. В нем бушевал азарт теоретика, получившего возможность практической реализации своих идей.

Вот уже скоро год советская разведка «на мягких лапах» пыталась приблизиться к этому незаурядному человеку, чтобы установить с ним не столько научный, сколько человеческий контакт.

Ночью в астрономической обсерватории, возведенной на крыше лихтерфельдского дома, Арденне рассматривал звезды в свой телескоп с длиннофокусным окуляром. Как ни странно, общество любителей астрономии по-прежнему собиралось в Берлине, чтобы поговорить об устройстве Вселенной и влиянии звезд на Землю. Там Арденне встречался со своим близким другом, изобретателем вариобъектива доктором Грамацки, с которым его связывали годы совместной работы. В последний раз, расставаясь под звуки канонады и сирен воздушной тревоги, он сказал: «Нам, Манфред, выпало счастье познания. Ты только представь, сколь много людей используют плоды научного поиска, даже не задумываясь об их происхождении. Мы боги, поскольку мы видим. По-моему, друг мой, это настоящее счастье».

Своих сотрудников Арденне воспринимал как семью, поэтому многие из них жили в его поместье, чтобы не съезжаться каждый день со всех концов города, рискуя попасть под бомбежку, к тому же один из бункеров, устроенных под домом, выполнял функцию бомбоубежища; запасом еды и воды лаборатория была обеспечена, поэтому в доме всегда было людно.

Блюм тихо вошел в обсерваторию. Скрипнули ступени, Арденне оторвался от окуляра.

—А-а, Оскар, — устало сказал он, — заходи. Побудь со мной. Хочешь взглянуть?

—Я в этом ничего не понимаю. — Блюм уселся на диван, вытянул ноги.

—В известной мере я — тоже. — Арденне спустился к столу и плюхнулся в кресло. — Но это ведь так красиво. Загадочно. Глядя на звезды, я вспоминаю небо над Аустерлицем, на которое смотрел князь Андрей. Смотрел и думал: как ничтожно всё, что с нами происходит, если взглянуть на наше безумие оттуда, из небесных глубин. Что бы ни случилось, какие бы трагедии ни разыгрывались, черная бездна космоса будет безмятежно спокойной, холодной и равнодушной в своей бесконечной мудрости.

—У тебя всё сводится к Толстому.

—Потому что он и есть космос. Как астроном-любитель я всю жизнь исследую его. А ты почему такой сумрачный?

—По правде говоря, поводов для оптимизма маловато, — уныло ответил Блюм. — Не понимаю, зачем Геринг выдвинул тебя в Имперский исследовательский совет? Что ты будешь там делать?

—Это от отчаяния. Я не жду от Дибнера прорывных решений. Все-таки заниматься наукой надо подальше от жерла извергающегося вулкана. Как выдвинул, так и забыл.

—Они собирают бомбу, — сказал Блюм. — Они собирают бомбу, чтобы взорвать ее.

—Мы все собираем бомбу. И что? Война ускоряет научные изыскания. К тому же, я думаю, что уже поздно. И слава Богу. Поздно, Оскар. Что мы можем успеть? Мне сегодня шепнули, что русские вышли на рубеж Одер — Нейсе, то есть они в шестидесяти километрах от Берлина. О каком исследовательском совете может идти речь? Да и кто такой Геринг? В ближайшем будущем ядерной физикой займутся американцы, англичане и русские. Нас привлекут в качестве лаборантов, если повезет.

—Я слышал, что, наоборот, все заинтересованы в немецких физиках. — Блюм неуверенно поерзал на месте. — И готовы предоставить им лучшие условия. Другое дело, что в скором времени противостояние будет между англосаксами и русскими. Наши, конечно, выберут американцев с их Лос-Аламосом. И если русские не успеют, то бомбу применят. Тогда все наши жертвы покажутся комариным укусом.

Закинув руки за голову, Арденне смотрел в потолок. Потом он сказал:

—Сегодня я ехал по Берлину. В иных местах даже непонятно, на какой улице находишься, да и есть ли там улица. Они уничтожают нас под корень… Проклятая политика.

—Они, — осторожно заметил Блюм, — это англосаксы. У них это называется ковровые бомбардировки. Эти ребята не знают пощады. Они засыпают город фугасами, а после кладут зажигалки, чтобы получился огненный шторм, как в Гамбурге. Русские так не бомбят.

—Разве?

—Мы же не слышим русских моторов. Для них это слишком зверство.

—Я заметил, ты симпатизируешь красным. С чего это?

Блюм пожал плечами:

—Пытаюсь понять, чего ждать от тех, кому мы проиграли… Но ты прав, Фред, как бы там ни было, лучше работать, чем си- деть сложа руки, — несколько неумело сменил тему Блюм. — Мне всегда больше теории нравилась практика. В принципе я пришел сказать, что, если ты не хочешь спать, мы можем заняться разделителем.

В последнее время Арденне со своими сотрудниками форсировал работы по наладке циклотрона и магнитного разделителя изотопов собственной конструкции. За опытную установку с двухтонным магнитом, кольцеобразным разделительным магнитным полем и расположенным по центру плазменным источником паров ионов союзники готовы были драться друг с другом.

Когда Блюм, толкнув дверь, вышагнул из обсерватории, то буквально наткнулся на Филина. Долговязый, розовощекий, с ввалившимися губами, с подслеповатой гримасой на лице неповзрослевшего маминого сына, инженер Филин, выдернутый Арденне из ремонтной войсковой службы вермахта, был уверен, что к своим сорока годам он созрел для значительных действий. Его самолюбие ущемлялось тем, что в лаборатории ему был очерчен круг обязанностей, выступить за пределы которого приглашения так и не поступило. Ценитель футбольных матчей, он проникся любимым спортом германского обывателя — доносительством, и не без удовольствия информировал гестапо о происходящем в хозяйстве фон Арденне, наслаждаясь своей неуязвимостью.

—О! — смущенно вскрикнул он звонким мальчишеским голосом, столкнувшись с Блюмом перед обсерваторией. — А я проводку проверить. Электриков не дождешься.

В знак подтверждения своих слов Филин показал зажатую в руке отвертку, и Блюм с отвращением заметил, что ногти на длинных, музыкальных пальцах его обезображены грибком.