Четыре дня назад в библиотечной секции Люцернского лицея раздался телефонный звонок, и мягкий, вальяжный баритон попросил позвать Тео Цитраса. Цитраса отыскали в кантине за завтраком. Продолжая жевать, он подошел к телефону и взял трубку:

—Цитрас слушает.

—Как вы относитесь к горячему шоколаду? — спросил баритон.

—Прекрасно.

—Тогда в час.

В трубке послышались короткие гудки.

Кафе «Chat bleu» размещалось в углу трехэтажного здания между древним мостом через Ройс Каппельбрюкке и Спицевой плотиной, шум от которой, когда деревянные балки убирались, чтобы открыть сливные отверстия, мешал посетителям слышать друг друга, но вместе с тем создавал впечатление причастности стихии. Попасть в него можно было с трех сторон, равно как его покинуть. В том числе и по этой причине «Chat bleu» для своих встреч избрал Альбер Лукацци, сотрудник Политической полиции при МВД Швейцарии и службы гражданской внешней разведки — «Бюро Ха». Как и Цитрас, он был итальянский еврей, и это их сблизило. Отношения строились на взаимовыгодном обмене информацией, что помогало Лукацци хорошо выглядеть в плане служебной компетенции.

Когда ровно в час пополудни Цитрас вошел в «Chat bleu», Лукацци уже расплачивался за свой горячий шоколад.

—Куда же вы? — удивился Цитрас. — Кажется, я не опоздал.

—Увы, дела, — вздохнул Лукацци, вытаскивая из-под стола огромный живот: не было сомнений, что он заранее подгадал свой уход. — Тео, я заказал вам чашку шоколада. Он здесь великолепный.

—Выходит, не зря я тащился через весь город, — съязвил Цитрас.

—Конечно. — Лукацци надел шляпу, взял в руку трость с резным набалдашником. — А чтобы шоколад был слаще, оставлю вам повод для размышления. — Он слегка нагнулся к Цитрасу: — Арестован некто Георг Лофгрен. Не знаю, есть ли вам дело до этого Лофгрена, но им интересуются на самом верху.

—Понятия не имею, о ком вы говорите.

—Вот и я о том же.

Лукацци приподнял шляпу и степенно удалился через двор, мурлыча себе под нос арию Тореадора из «Кармен».

В тихой стране, избежавшей участия в боевых действиях, люди склонны следовать размеренности и традициям. Бригадный полковник Роже Массон, несмотря на занятость в качестве главы службы швейцарской военной разведки, сохранил привычку ранним утром совершать энергичную прогулку вдоль берега Ааре в ожидании приезда служебного автомобиля. В свои пятьдесят лет Массон выглядел бодрым, решительным, обремененным авторитетом и ответственностью сановником, руководившим подразделением из трех сотен тысяч сотрудников. Он любил утро. Утром жизнь как будто начиналась заново. Вставал в пять, умывался водой с колотым льдом. На завтрак — тосты с сыром, плошка творога, мед, крепкий кофе и дежурный поцелуй супруги. Когда он выходил на свежий воздух, голова была ясной, свежей; он четко понимал, что и с каким прицелом будет делать в ближайшие десять часов.

Над холодной мартовской водой с печальными криками кружили чайки. Каблуки Массона звонко чеканили шаг по гранитной мостовой променада. Легкие сладко щекотала звонкая свежесть влажного утреннего тумана. Какой-то парень в вельветовой куртке кормил хлебными корками черных лебедей. Поравнявшись с ним, Массон обратил внимание на малозаметный шрам возле уха, прикрытый околышем кепки. Парень взглянул на него, и они поздоровались.

—Птицы здесь совсем доверчивые, — сказал парень, улыбнувшись.

—Да, — холодно отреагировал Массон и прошел мимо.

—В Германии лебедей почти не осталось, — не унимался парень. — Бомбардировки всех распугали.

Массон кивнул, не останавливаясь.

— А в сорок третьем лебеди еще плавали. Четвертого марта.

Массон замер на месте и повернулся:

—Что вы сказали?

—Четвертого марта… Да вот, взгляните сами.

Из висевшей на плече сумки он достал фотографию и протянул ее Массону. На фото — не самого лучшего качества — на фоне озера с лебедями стояли, улыбаясь друг другу, главнокомандующий швейцарской армией Анри Гизан и начальник VI Управления РСХА Вальтер Шелленберг, оба в штатском.

—Видите? — Парень также посмотрел на фото. — Ох, простите, это же не Германия. Это здесь. Если не ошибаюсь, озеро Штаузее в Арозе. Да-да, прекрасный курорт. Не всем по карману.

—Кто вы?

—Вопрос неуместный. Вы же профессионал.

Массон поджал губы.

—История не стоит на месте. Я видел много снимков, где рядом с Гитлером красуются первые лица европейских государств. Ваш шантаж наивен, молодой человек.

—Не так наивен, как мои глаза, — улыбнулся парень. — Конечно, сами по себе снимки мало о чем скажут. Но с комментарием… Да вы сами посудите.

Он извлек из сумки тонкую картонную папку.

—История не стоит на месте, тут вы правы. Некоторые, на первый взгляд, маловажные факты из прошлого причудливым образом преломляются в настоящем. А в будущем — могут сыграть роковую роль. Думаю, вам небезынтересно будет кое-что вспомнить.

Массон открыл папку. Быстро пролистал несколько страниц. Поднял на незнакомца бесстрастные глаза:

—Откуда это у вас?

Парень высыпал все корки перед птицами, стряхнул крошки с ладоней, нахмурился, собираясь с мыслями, отодвинулся на шаг от Массона и вздохнул:

—В сорок третьем и в сорок четвертом году мы расшифровали радиокоды германского диппредставительства в вашей стране, а также частично резидентур СД и абвера. То, что вы видите, — фрагменты отчетов о ваших переговорах с нацистами. Есть много вещей, имеющих подтверждение. Там упоминается и ваша фамилия. Зоммер-1 — это же вы? Для разведслужб такие контакты не являются преступлением. Однако месяц-два — и гитлеровский режим падёт. Будет большое разбирательство. Вот тогда любые связи кого бы то ни было с людьми Гиммлера попадут в объективы микроскопа. Потянут всех. И ваши услуги гестапо по разгрому антинацистского подполья на территории Швейцарии станут известны миру. — Парень закурил, выдохнул дым в сторону. — Два месяца назад вы даже осудили кого-то за шпионаж против рейха. Поверьте, никто не станет слушать, что вы осудили их просто за шпионаж. Дружба с гестапо оставляет грязные следы. Если досмотрите до конца, то увидите кое-какие данные о перемещении золота из Германии в ваши банки. Это грязное золото. В нем зубные коронки, обручальные кольца, фамильные кулоны. Стоит ли говорить, как будет воспринята подобная новость, окажись она в досье у того же Еврейского конгресса? Любая информация имеет пик своего значения, прежде чем станет историей. И на этом пике ее разрушительная сила может быть неконтролируемой. Разумеется, что-то просочится, станет известно само по себе — но не в таких подробностях.

—Что вам надо? — спросил Массон и посмотрел на наручные часы.

—Да, согласен, у нас мало времени. Еще тринадцать минут. Ваш водитель пунктуален, как швейцарские часы, прошу извинить за мой каламбур.

—Будьте конкретны, — потребовал Массон, и в этом его «Будьте конкретны» почувствовалась нервозность.

—Ладно. — Улыбка слетела с лица парня. — У вас целый день впереди, чтобы освободить Георга Лофгрена. На любом основании. Хотя бы на том, что Лофгрен — подданный Швеции.

—Сомневаюсь, что Швеция заявит протест на его задержание, — скривил губу Массон.

—И тем не менее. — Парень щелчком отправил недокуренную сигарету в реку. — Вы не только отпу́стите Лофгрена, но и оставите его в покое. Тем более что никакой угрозы для Швейцарской Конфедерации он не представляет. Надеюсь, вы не хотите, чтобы о вашем навязчивом любопытстве стало известно в Вашингтоне? Это не просьба, месье Массон. Это условие. Ну, а мы… — Большим и указательным пальцами он провел вдоль губ, как будто застегивал молнию.

Массон молчал. Парень приподнял кепку:

—Честь имею. Папочку можете взять с собой.

Собеседником Массона был Чуешев, и он не сомневался. Он шел ва-банк.

По дороге на службу Массон гадал: с кем он столкнулся? Он посмотрел на папку: с таким делом могла справиться только серьезная разведслужба, а их не так много. Но кто?… «Придется, черт побери, отпустить», — решил он.

Вечером в Нидегкирхе, что расположена на восточном краю Старого города Берна в форте Нидег, не было службы, но церковь была открыта для посетителей. Лукацци, опираясь на трость, медленно преодолел старинный мост Нидегбрюкке и зашел в церковь с западного входа. Там он перекрестился и уселся, отдуваясь, на скамью с самого края. Бумажным платком промокнул вспотевшее лицо. Достал из кармана четки.

В маленькой церкви было тихо и пусто. Совершенно бес- шумно появился викарий Константин в черной траурной сутане с таким же темным траурным лицом. Он молча поклонился Лукацци и сел рядом.

—А-а, преподобный, — обрадовался Лукацци, — давно вас не видел. Слышал, вы ездили в Ватикан? Как там, по-прежнему кормят черными равиоли с пармезаном, спаржей и бараньими язычками? Не могу их забыть.

—Я уже месяц как вернулся, — сказал викарий каким-то безжизненным тоном. — В Ватикане я питался, как монах: хлеб, сыр, вода.

—Что это за жизнь — хлеб, сыр, вода? И главное — зачем? Разве кому-то станет худо, если к этому натюрморту добавить бутылочку «Кьянти» и запеченную ножку ягненка?

—Каждому своё, сеньор Лукацци, — не глядя на собеседника, сказал викарий. — Вы хотели мне что-то сообщить?

—Вам? — Лукацци усмехнулся, поигрывая четками. — Ну, что ж, пусть будет вам. А вы уж там сами как-нибудь разберетесь, я думаю. — Он понизил голос: — Человек, о котором мне говорили, сегодня был освобожден из-под стражи. Его зовут Георг Лофгрен. Хотя на самом деле он Франс Хартман. Человек опасный, умный, мутный. Передайте, это он задействован в переговорах с янки — настолько тайных, что о них трещат на каждом углу.

Уже через трое суток фото Хартмана лежало перед руководителем Бюро информации Ватикана епископом Александром Николаевичем Евреиновым.

Вечером мрачный тюремщик вывел Хартмана из камеры, вернул ему документы и сообщил, что тот свободен. Возле КПП Хоргена, сунув руки в карманы, зажав сигарету в зубах, стоял Хаусманн. Хартман поровнялся с ним.

—Можете выпрыгивать, Лофгрен, — хмуро сказал Хаусманн, не глядя ему в лицо. — Масло взбили без вас.

Хартман остановился.

—Думаю, я смогу быть вам полезен, майор, — произнес он. — Но пусть это будет моя инициатива.