Как только захлопнулась металлическая дверь тюремной камеры, как только затылок уткнулся в тощую подушку, как только погас свет и в зарешеченное окошко заглянула холодная луна, на Хартмана навалилась такая усталость, о какой он не мог и помыслить. Казалось, миг — и он провалится в непробудный сон, но нет, сон не шел, а тянулось какое-то назойливое вращение лиц и событий, от которых хотелось отмахнуться, но они порхали в его сознании, как лесная мошкара, и не давали ему забыться. Тогда он заломил руку за голову и стал думать о сыне. Какой он теперь? Что любит и чего не любит? Какие читает книжки?.. Ждет ли он его?..

Весь день после ареста Хартман пробыл в камере, никто его никуда не вызвал и не предъявил никаких обвинений. Помимо него здесь находились двое сидельцев — бывалый жулик, который якобы стащил из инкассаторской машины мешок с деньгами, и какой-то нелепый человек лет шестидесяти, утверждавший, что удерживают его тут за приверженность идеям троцкизма: он постоянно декламировал немецких поэтов, смеялся собственным шуткам и явно был не в себе.

— Мне всегда было интересно в человеке это решение убить, совершить смертный грех, когда внутри, в голове все решено, и никакие мольбы и увещевания не способны изменить однажды принятое решение, — сладострастно растягивая слова, вещал он, поблескивая из своего угла воспаленными глазами. — Только такие люди способны перевернуть мир.

—Заткнись, скотина, — лениво бросал в его сторону жулик, переворачиваясь на бок.

—О-о, — возбужденно отзывался троцкист, — вам не нравится. Так будьте Дантоном, Робеспьером, Маратом! Единоличное владение имуществом ведет к угнетению населения, масс, всего народа. Нет, я не осуждаю ваши методы — насилие оправдано идеей. Но передайте экспроприированные вами деньги на дело, на поприще, на революцию в конце концов — и вам зачтется.

—Ага, как же, — ворчал жулик.

—В вас говорит мелкобуржуазная часть вашей личности. Убейте ее, задушите, проникнитесь перспективой исправления несправедливости.

—Я сейчас тебя придушу, если не заткнешься!

—Зачем душить? Возьмите ледоруб! — пафосно воскликнул тот и, запахнувшись в пиджак, стих на своем лежаке, бормоча: — Comme vous y allez. Comme vous y allez. — После чего тихонько нараспев продекламировал себе под нос:

О сладкий поцелуй!

Залог небесного блаженства,

Маленький пропуск в рай.

Отчего-то под эту левацкую трескотню Хартман неплохо выспался.

Поздно вечером его вывели на допрос. Желая лично увидеть человека, о котором ходило столько слухов, в Хорген прибыл начальник «Бюро Ха» майор Хаусманн.

Хартмана привели в очень чистый, просторный кабинет с двумя столами, шкафом и литографией на стене, изображавшей битву при Земпахе, усадили на стул и оставили в одиночестве. Спустя десять минут дверь открылась, в комнату энергичной походкой, будто только что откуда-то приехал, вошел Хаусманн, одетый в обычный клетчатый костюм-тройку. Дверь аккуратно закрыли с другой стороны. На самом деле Хаусманн специально выдержал время, прежде чем появиться перед Хартманом, чтобы тот не почувствовал себя важной персоной. Он пересек кабинет и сел за стол, на котором кроме чернильницы ничего не было. Помолчав, спросил:

—Известно вам, по какой причине вас задержали?

Хартман провел рукой по подбородку, как бы извиняясь за то, что не смог побриться. Потом положил ногу на ногу, обнял ладонями колено и недоуменно развел большие пальцы в стороны:

—Знаете ли — нет.

—Хорошо. Я вам скажу…

—Простите, с кем имею удовольствие говорить?

—Хаусманн. Меня зовут Хаусманн. Майор службы безопасности.

—Очень приятно. Продолжайте, пожалуйста.

Хаусманн без улыбки усмехнулся и продолжил:

—Вы, господин Лофгрен, обвиняетесь в незаконном пересечении границы с Германией под другой фамилией и с фальшивыми документами.

—У вас имеются подтверждения?

—Имеются. И их будет больше, если понадобится.

—Это единственное обвинение в мой адрес? — уточнил Хартман.

Хаусманн окинул его заинтересованным взглядом:

—Если не считать цели вашей поездки.

—Ну, прежде чем обсуждать цели моей поездки, нужно доказать, что она была — не правда ли? Когда, по-вашему, я пересек границу?

—Двадцатого января.

—Маловероятно. В двадцатых числах я отдыхал в Венгене. С дамой, имени которой я вам, по понятным причинам, сообщить не могу. Администратор гостиницы записал мою фамилию и номер моего автомобиля. Можете проверить.

—Это не понадобится, если я говорю не с Георгом Лофгреном, а с Хартманом, подданным Великогерманской империи.

—Не понимаю, о чем вы говорите.

—Ну, если не понимаете, вот телефон, можете пригласить сюда шведского консула.

—Консул — занятой человек. Я приглашу его, когда всё станет ясно.

—Ладно. Мы сформируем пакет претензий к вашей персоне. А пока думайте, какую кашу вы тут заварили.

Хаусманн поднялся и направился к выходу. Прежде чем выйти сказал:

—Вы из тех лягушек, которые до последнего барахтаются в сметане, надеясь сбить ее в масло и выпрыгнуть. Только может получиться так, что сами в этом масле увязнете.

Хартман печально кивнул:

—Я подумаю и об этом, когда у вас будут доказательства не только моего выезда из Швейцарии, но и въезда. Ведь я — здесь.

—Вы проиграли, Лофгрен. Придется это понять.

Шагая к машине, Хаусманн сказал сопровождавшему его помощнику:

—Не трогайте его. Пусть посидит. Дней через пять вернемся к нашему разговору.

Когда ключ в двери тюремной камеры дважды провернулся, Хартман лег на свое место, выдохнул облегченно и, зевнув, сказал:

—Ну-ка, товарищ младотроцкий, продолжайте вашу речь. Что там говорил ситуайен Робеспьер про общественную собственность?..