– Господа, мы все здесь деловые люди и понимаем, что подобное взаимодействие предполагает обмен. В прошлый раз я говорил и хочу повторить, что предметом разговора не могут быть гарантии насчет послевоенной судьбы Германии. Наше понимание условий исходит из того, что безоговорочная капитуляция рейха неизбежна — независимо от числа жертв с обеих сторон. Если вы разделяете эту максиму, мы можем продолжить общение.

Низкорослый, в съехавшем набок галстуке на несуществующей шее, сильно потеющий и оттого периодически вытирающий платком обширную лысину толстяк колючим глазом обвел поверх очков собравшихся в кабинете ресторана «Вилла Бельведер», который использовался для заседаний местного ротари-клуба. За его спиной в глубоком кресле, закинув ногу на ногу, расположился Геверниц. На нем был костюм-тройка, из нагрудного кармана пиджака высовывался кончик белоснежного платка. Толстяка звали Гвидо Леверхази, в структуре бернского бюро УСС он занимал позицию советника Даллеса. Со стороны рейха присутствовали распространявший вокруг себя аромат пломбировочных материалов Анри Бум и только что приехавший из Берлина Конрад Вебке, доверенное лицо Шелленберга в среде немецких физиков в Хайгерлохе, имевший документы дипломатического образца на другое имя, под которым он и добрался до Берна, замкнутый, угрюмый, не пытающийся расположить к себе пятидесятилетний человек с заячьей губой, глубокими проплешинами на вытянутой голове и не очень тщательно выбритым подбородком. Был также Хартман (в личине Лофгрена); по негласному согласию обеих сторон, он имел посреднический статус в начавшихся переговорах.

—А вы не опасаетесь чужих ушей? — покрутил пальцем над головой Бум.

—Не волнуйтесь, — заверил его Леверхази. — Ресторан принадлежит нам.

—В таком случае мы принимаем ваш тезис в качестве исходного пункта наших договоренностей… будущих договоренностей, — поправил себя Бум и отклонился в кресло.

Кабинет был оформлен в готическом стиле. Вместо стекол высокие окна украшали разноцветные витражи. В мраморном зеве камина пылал огонь, рыжие отблески плясали на корешках фолиантов и резных консолях потолка. Магнитофонную запись производили в соседней комнате через четыре замаскированных в кабинете микрофона.

—Чтобы иметь возможность двигаться вперед, необходимо определить приоритеты, господа, — сказал Леверхази и шумно отпил из чашки остывший чай. — Я так думаю, что в ближайшей перспективе нам будет важно не возвращаться к этому вопросу, если, разумеется, мы сохраним взаимную заинтересованность. Приоритеты должны быть определены сейчас и в дальнейшем сбалансированы. Надеюсь, вы согласны?

Бум и Хартман молча кивнули, Вебке остался сидеть недвижим в позе молящегося монаха, сцепив пальцы в замок.

—В таком случае мы готовы вас выслушать, — передал инициативу Леверхази.

Бум вернул ее после недолгого молчания:

—Как вы верно заметили, мы все тут деловые люди и, значит, должны понимать, что приоритеты германской стороны в значительной мере зависят от вашей заинтересованности, особенно в свете ограничений, на которые мы только что согласились пойти.

Леверхази покрутил узел галстука, подтянул его. Оглянулся на Геверница, который с равнодушным видом сидел и курил, сбрасывая пепел в карманную пепельницу, — худой, изящный; лицо его отчасти было скрыто в тени.

—Что ж, — Леверхази промокнул платком лоб, — если вам угодно услышать от меня разгадку секрета Полишинеля, то я могу сделать ее достоянием, так сказать, всеобщего внимания. Хотя говорить о том, что понятно без лишних слов, — не самый лучший рецепт для укрепления доверия…

В этот момент Геверниц подался вперед, лицо его, холодное, бледное, вошло в круг яркого света стоявшего сбоку торшера.

—Нас интересует всё, — отчужденно произнес он, — без исключения — всё, что относится к германскому урановому проекту. Сюда включается не только сам боеприпас, но и транспорт, а значит, и то, что касается ракетного снаряда Фау. Если не ошибаюсь, вы прибыли к нам за этим, господа?

Наступила долгая пауза, которую прервал Хартман:

—Мы обсуждаем очевидные вещи. Полагаю, можно считать, что приоритеты согласованы и разговор можно продолжить. Не так ли?

—Мир, порожденный диктатом победителя, редко бывает длительным, — набычившись, ни на кого не глядя, произнес Вебке тоном, словно он просто размышляет вслух.

—Мой коллега имеет в виду, — поспешно вступил в разговор Бум, — что наши позиции с учетом важности обсуждаемого предмета все-таки должны быть уравновешены. Хотя бы здесь, в этом кругу.

—Нет, — отрезал Вебке, — я не это имею в виду. Наши позиции находятся в диаметральном противоречии. Если господа победители считают, что судьба Германии для нас, немцев, пустой звук, то они ошибаются. Мы готовы сотрудничать, оставаясь в положении равенства, и хотим учитывать все аспекты, которые для нас важны, ибо будущее непредсказуемо. Тем более речь идет о немецкой науке, превосходство которой неоспоримо.

Леверхази большим пальцем поправил сползающие на кон- чик носа очки:

—Вы так думаете?

—Я в этом уверен.

—Это надо доказать.

—За тем-то мы и здесь, — с вежливой улыбкой сказал Бум. — Впрочем, факт нашего присутствия в этом великолепном ресторане сам по себе является почти законченным доказательством.

—Я просто очертил круг наших полномочий, — сказал Леверхази.

—Вы же немец, — обратился Вебке к Геверницу. — У вас заметен фрайбургский диалект. Вам должно быть не все равно, что будет с Германией.

—С Германией — не с рейхом, — холодно отреагировал Геверниц. — Я немец. Но не нацист. Это не одно и то же. И покончим с этим. Предлагаю сосредоточиться на главной теме нашей встречи.

—Господа, вспомним, о чем была речь в прошлый раз, — вмешался Хартман. — Сейчас мы не говорим — да. Мы намерены создать взаимоприемлемые условия, чтобы сказать — да. В этом смысл сегодняшнего раунда.

—Да, мы с интересом выслушаем ваши пожелания и условия и донесем их до влиятельных лиц в Германии, — охотно подхватил Бум, утомленный пространными дискуссиями, в которые уже не первый раз загонял разговор Вебке. — Исходя из них, мы сформулируем нашу позицию и таким образом обретем консенсус.

В дверь постучали. Официант в белых перчатках вкатил в комнату тележку с кофе и закусками, поставил ее в центре и собрался разлить кофе по чашкам, но Леверхази остановил его. Официант понимающе склонился и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

—Собственно, мы уже высказали наши пожелания. — Леверхази, кряхтя, поднялся и налил себе горячий кофе. — Господа, кто хочет, подходите, — предложил он, усаживаясь в кресле и помешивая сахар в чашке.

—Необходимо все-таки конкретизировать, — сказал Бум.

— На нынешнем этапе нас интересуют аспекты общей проблемы, — отхлебнув кофе, отметил Леверхази. — Мы хотим знать… понимать алгоритм реализации уранового проекта в Германии. Кто из заметных физиков отвечает за обеспечение каждой фазы в настоящий момент? Где расположены центры, помимо Хайгерлоха и Пенемюнде? Имеется также ряд вопросов, связанных с научно-технологическими нюансами. Например: решения проблем имплозивной схемы детонации.

Вебке понимающе кивнул, поскольку с этой темой был знаком не понаслышке:

—Вероятно, вас интересует одновременный подрыв во многих точках с прецизионной точностью?

—И это тоже. — Леверхази протер взмокший лоб платком и без обиняков добавил: — Нам в принципе нужен доступ к решениям немецких физиков.

—То есть вы хотите иметь понимание по плутониевому заряду, — не спросил, а констатировал Вебке с неприятной улыбкой в уголках рта.

Леверхази осознал, что сболтнул лишнего, но теперь это уже не столь важно, подумал он, поэтому, сделав вид, что не заметил реакции Вебке, спокойно продолжил:

—Не только. Вы же слышали: для нас важно всё, что имеет отношение к немецким разработкам по атомному боеприпасу. Включая, разумеется, урановый: проблема преждевременного начала цепной реакции с неполным энерговыделением, снижение нейтронного фона мишени — любая полезная научная информация.

—Я же сказал, что превосходство немецких физиков неоспоримо, — торжествующе заметил Вебке. — А вы что-то смыслите в ядерной физике, мистер. Но то, о чем вы говорите, — это не нюансы.

Бум одним глотком допил кофе и поспешно, чтобы прервать коллегу, сказал:

—Такая информация дорого стоит… Дорого для вас и для нас.

—Мы понимаем.

По выражению лица Леверхази можно было прочесть, что слово «дорого» не из его лексикона. Бум так это и понял:

—Тогда, как верно заметил господин Лофгрен, наша сегодняшняя задача — создать приемлемые условия, чтобы можно было сказать — да. Мы справимся с ней. В ближайшие дни те, чьи интересы мы представляем, узнают о содержании нашего разговора.

—Им надо поспешить, — подал голос окутанный табачным дымом Геверниц. — Разве не они проигрывают войну?

—Я бы поставил вопрос по-другому: кому Германия проигрывает войну — вам или русским?

—Всем.

—А надо бы, чтобы только вам.

—Вы так хотите? В таком случае обозначу два аспекта, на которые необходимо обратить внимание прямо сейчас. — Геверниц вернулся в круг света. — Первый аспект — точки размещения урановых складов на территории рейха. И второй — ученые, физики. Нужны ваши ученые. Что можете сделать для этого?

Он защелкнул свою карманную пепельницу.

До сих пор ни разу не было упомянуто имя Гиммлера. В том, что столь деликатные, смертельно опасные переговоры поручили вести людям, не обремененным официальным статусом, усматривалось осознанное решение Шелленберга. Кто обратит внимание на отставного дипломата и местного стоматолога, с кем бы они ни встречались?

Отсутствие Аллена Даллеса тоже было осознанным. Во-первых, рано. А во-вторых, как раз в это время он находился в эльзасской деревушке Гегенхайм рядом со швейцарской границей, где УСС организовало свой пост. Обычно там проходили встречи с людьми из армейских разведок, чтобы скоординировать совместные действия, о чем, конечно, знали не только партнеры, но и враги. Именно здесь, в неприметной гостинице, была назначена аудиенция представителям гене- рала войск СС в Италии Карла Вольфа, предваряющая его личную встречу с Даллесом. И если бы кто-то сунул нос в дела бернского центра УСС, то при определенном везении внимание его быстрее привлекли бы генеральские погоны СС, нежели цюрихская зубоврачебная лечебница. Бессмысленность сепаратных переговоров с Вольфом не вызовет подозрений — добровольный крах итальянского фронта. Это логично, это скандально.

—Вебке — топор, — сокрушенно покачал головой Бум, пожимая руку Хартману. — Я не знаю, как мы будем действовать дальше, но с таким топором легко сложить голову на плахе.

Они расстались на цюрихском вокзале. Бум пошел домой пешком, а Хартман сел в свою припаркованную на площади машину и отправился в клуб. Там он поболтал о том о сем с несколькими знакомыми, одолжил денег проигравшемуся на бильярде банкиру, выпил пару рюмок абсента и, усталый, поехал домой.

Когда он приблизился к входной двери, из тени палисадника выступили три однотипно одетых фигуры.

—Господин Лофгрен? — спросил тучный, похожий на пожарника, усач.

—Чем обязан? — повернулся к нему Хартман.

В ту же секунду черный «ситроен» затормозил у подъезда, и на запястьях Хартмана защелкнулись наручники.