Паш встретил Даллеса на окраине безлюдной деревни Альденхофен — стоял посреди разбитой дороги, точно любящий родственник, и ждал, пока до потери цвета заляпанный грязью «рено-вивастелла», проваливаясь в ямы и колдобины, доползет наконец к месту назначения — в расположение 9-й армии генерал-лейтенанта Симпсона. Даллес вылез из машины в состоянии глубокого, граничащего с отвращением недовольства, онемевших ног и пульсирующей боли в левом виске, которая не отступала уже вторые сутки. Ему было противно всё: и эти дороги, и эти люди, и эта военная форма без опознавательных знаков, которую его уговорили на себя напялить, с сапогами на размер больше его ступни.

При виде Паша Даллес заставил губы растянуться в приветливой улыбке, фальшивость которой могла соперничать лишь с радушием всесильного начальника «Алсос».

—Боже мой, Борис, как ты… возмужал!

—Побудь у нас с неделю — тоже возмужаешь. Рад тебя видеть, Аллен!

В противовес опрятно-мешковатому виду Даллеса мятая, истасканная, в масляных пятнах форма Пашковского с полков- ничьими погонами, каской и биноклем на груди подчеркивала бравый образ заматерелого вояки, которым тот очевидно гордился. В общении Паш избрал манеру подобострастную, чуть ли не угодливую, много рассказывал о себе, о каких-то никому не интересных впечатлениях, о французской кухне и бог знает о чем еще. Его болтовня не могла ввести в заблуждение шефа бернского центра УСС, но он покорно слушал, снисходительно изображая внимание.

—Не успеешь оглянуться, уж и Великий пост, — тараторил Паш, разливая виски по оловянным стаканам. — В России ему предшествует языческое пиршество — масленица. Не слыхали? Ну что вы! Всю неделю — блины. Это такие тонкие лепешки из теста со сливочным маслом. Можно объедаться, сколько угодно… Впрочем, о чем это я? Ах, да! Слышали, в Амстердаме сумасшедший голод! Трупы на улицах!.. — Паш разложил на тарелке баночную ветчину и, подобно официанту, обнес ею гостя и его спутников. — Как виски? Недурно? То-то и оно! Шотландские! В Клеве конфисковали, в борделе. Ну, то есть в борделе уже никого не было, хе-хе, а выпивки — полный подвал. Ну, его сразу опечатали, чтобы солдаты не пере- пились, а я дюжину бутылочек таки утащил. Так, знаете, чтобы согреться. Вообще-то, я не пью. Разве чуть-чуть. Все думают, что русские — запойные пьяницы. Это неправда. По мужикам судят, по большевикам, они там сейчас — лицо нации. Русская аристократия пить умеет. Конечно, с Черчиллем не сравнится, с Черчиллем никто не сравнится, но и мы голову не теряем. Те же ирландцы русским фору дадут… Ешь ветчину, Аллен, она не хуже шварцвальдской.

Посмотрев в угол залы деревенской ратуши, где разместился батальонный командный пункт, Даллес спросил, зачем туда притащили винный пресс? Паш со смехом поведал, что подполковник, командующий батальоном, в обычной жизни занимается виноделием; где-то подобрал этот, как он говорит, уникальной конструкции пресс и теперь таскает его с места на место, чтобы после войны отвезти в Калифорнию.

Больше всего Даллесу хотелось спать или хотя бы просто вытянуть ноги на кровати, но прежде ему желательно было понять наконец основание для столь необычной встречи. Поэтому он охотно откликнулся на предложение Паша прогуляться наедине.

Где-то в туманной дали неопределенно погромыхивала канонада. Свинцовое марево низких грозовых туч время от времени прошивали искристые струи трассирующих пулеметных очередей, бьющих, как говорят у русских, в белый свет, как в копейку, с одной-единственной целью — пощекотать противнику нервы.

Прямо от стоявшей на возвышенности деревенской кирхи шла за тусклый горизонт захламленная, вся в бензиновых раз- водах, бурая, стылая вода: чтобы сдержать продвижение американских войск и успеть произвести какую-никакую перегруппировку, немецкое командование приказало открыть шлюзы Шваменауэльских плотин на реке Рур.

Даллес мрачно уставился вдаль, дымя зажатой в зубах английской трубкой.

—А ты неплохо развернулся там у себя в Швейцарии, — сказал Паш с плохо скрываемой иронией.

Эти слова прозвучали, как пощечина. Желваки на скулах Даллеса напряглись. До него доходили слухи, что многие считают его пребывание в Берне слишком комфортным для военного времени. Об этом шептались, но не говорили вслух.

Он вынул трубку изо рта, выпустил дым и спросил:

—Чего ради ты вытащил меня сюда?

—Тебе здесь не нравится? — вопросом на вопрос отреагировал Паш. Заложив руки за спину, он прохаживался вокруг него, словно верный пес возле хозяина.

—Какого черта, Борис? — тихим голосом произнес Даллес, слегка побледнев от ярости. — Отвечай прямо.

—Разве я с тобой не откровенен?

—Хватит валять дурака! — Английская трубка отправилась в нагрудный карман. — Прекрати эту идиотскую мизансцену. Я здесь лишь потому, что согласился оказать услугу Доновану. О причинах твоего визита мне не докладывали.

Внезапно крупное лицо Паша налилось кровью. Подозрительно дрогнувшей рукой он поправил очки и, бойко переставляя свои короткие, мускулистые ноги, прошагал к самому краю воды.

—Визита… Визита! — повторил он сперва задумчиво, а потом разгневанно. — Моего визита в эту грязную лужу? Хорошо сказано, Аллен. Бесподобно! Война — это грязь и пот! Грязь и пот! И я — на войне. Я дерусь, я каждый день вижу смерть. А ты? Ты знаешь, что такое смерть, Аллен? Я хотел, чтобы ты своими глазами увидел всё это. Нет, не на дипломатическом паркете, в теплом кресле, с бокалом Louis Roederer. Увидел — и осознал, что мы вместе! Понимаешь? Вместе… — Он поднял над головой руки с растопыренными пальцами и медленно свел их в замок. — Вот так должно это работать. Вот так! Я хочу, чтобы ты понял, с чем мы имеем дело.

—То есть ты считаешь, что я не понимаю, с чем мы имеем дело? — с максимальным спокойствием уточнил Даллес. — Послушать тебя, так в УСС — желторотые птенцы: играем в фантики, пьем шампанское, дурачим президента.

—Не так, не так! — Мучительная гримаса исказила лицо Паша. Он ткнул пальцем в сторону уходящей в серую муть дымки. — Посмотри туда! Там — враг. Он взорвал плотину, и вот уже пятые сутки мы торчим здесь, дожидаясь, пока спадет вода. Там — дивизия СС, там — танки, артиллерия. А знаешь, что там еще? Я скажу тебе. Там — Вайцзеккер, Дюпель, Эрзау, Ган, Гейзенберг, Багге, Дибнер, Гейгер, Боте. Там — сотни, нет, тысячи килограммов урана. Там — немецкие лаборатории, мать вашу! И пока в Лос-Аламосе наши физики бьются лбом в гранитную стену научного тупика, мы торчим тут и ждем, когда высохнет чертово болото!

Он вдруг выхватил из кобуры свой «кольт» и несколько раз выстрелил, выбрасывая руку, слово выплевывая пули в пустое пространство, туда, где, предположительно, находились немец- кие войска. Это был знаменитый приступ бешенства Паша, о ко- тором сплетничали все, кому не лень.

Брови Даллеса взметнулись кверху, но сам он не пошевелился, и только пальцы в карманах брюк сжались в кулаки. А Паш не мог остановиться:

—Стая волков, мы идем по следу, а они исчезают, точно фантомы! Ничего в — Италии, ничего — во Франции! Чем они занимаются? Когда у них будет бомба? Мы знаем? Ты знаешь? УСС знает? Молчишь! Они уходят от нас, заметая следы. Они не спешат сдаваться. А если завтра они перейдут границу — шведскую, швейцарскую, норвежскую? А если они попадут в руки Советов? Все хотят получить бомбу. Бомба — это Царь горы. Никто не готов сотрудничать, когда речь заходит о бомбе. Даже эта скотина Жолио-Кюри, которого мы спасли, и тот разводит руками — мол, никаких достижений. А они есть. Есть! Я нюхом чую — врет! Все врут!

Он подошел к Даллесу почти вплотную, отвел руку с указующим пальцем в сторону сумрачно мерцающей воды.

—Посмотри на эту лужу, — сбавив эмоциональный накал, сказал Паш. — Вот образ наших достижений, потолок компетенции! Мы застряли — понимаешь? — застряли. Мы не можем сделать ее. Без них — не можем. Я с тобой откровенен, потому что у нас равный доступ к закрытой информации по Манхэттену. Но ты не откровенен. Ведешь игру на общем поле, а я сов- сем случайно узнаю, что твое бюро вышло на контакт с немцами по бомбе. — Паш предостерегающе поцокал языком. — Это общее дело, Аллен. Общее. Настал момент, когда всё зависит от нас. И устраивать ведомственную чехарду сейчас — не время. Если ты хочешь торговаться с ними, торгуйся — но с учетом интересов моей миссии. Мне плевать, чем вы расплатитесь с СС: деньгами, территориями, пленными, — но головы немецких физиков должны быть свалены в корзину винного пресса, который стоит в ратуше, чтобы мы могли выжать из них всё, что поможет Гровсу и Оппенгеймеру как можно быстрее закончить свою работу. А потом — выбить зубы красным. Ускорься!! — заорал опять Паш, вздымая руки. — Ускорься, Ал! Иначе нам их не догнать! Пока мы тут разгребаем чужое вранье, немцы, мать их, того и гляди сделают бомбу!!

Пульсирующая боль в голове заметно усилилась. Машинально прямыми пальцами Даллес помассировал висок. Несмотря на экзальтацию, на театральность поведения Паша, Даллес вынужден был признать, что тот, увы, прав. Единственной более-менее приличной добычей «Алсос» стал Рудольф Фляйшман, адъюнкт-профессор экспериментальной физики Рейхсуниверситета в Страсбурге, который упорно не желал сотрудничать с врагом, но после пары крепких ударов резиновой дубинкой в область почек выложил все, что мог сообщить по методике разделения изотопов, чего, по понятным причинам, было категорически недостаточно. Поэтому Даллес вынул из кармана трубку, вновь раскурил ее и, глядя в запотевшие очки Пашковского, ровным голосом произнес:

—Ты прав, Борис, надо скоординировать наши действия. Для начала наладим прямую связь. Обсудим всё на свежую голову, без лишних тайн.

—В этом вопросе лишних тайн быть не может, — заметил Паш, улыбнувшись одними губами.

—Да, — согласился Даллес, — конечно.

Терпкий аромат Dunhill перебил влажную свежесть наступающего вечера.

—Что случилось? — послышался взволнованный голос. — Я слышал выстрелы!

По кромке воды к ним бежал худой человек в военной куртке без головного убора.

—Познакомься, Аллен, это Сэм Гаудсмит, научный руководитель «Алсос», — весело крикнул Паш, прихватив Гаудсмита за локоть. — Видишь, от тебя у меня секретов нет!