– Пельмени, други мои, очень любил мой муж, — ворковала мадам Лазарева, неумело раскатывая скалкой тесто на кухонном столе. — Пал Палыч так и говорил:

«Лучше пельмешек только водочка, а когда они вместе — так и голова долой». Россия, други мои, начинается в тебе — во мне, в вас, в каждом из нас. И вот эти пельмешки — они тоже Россия. Мы их лепим — и чувствуем себя русскими людьми. Это так важно, так архиважно, други мои. Я приготовила фужеры. Сей- час сделаю тоненькое тесто, и будем фужерчиками вырезать кружочки, а потом набивать их начинкой. Один сделаем с перцем — кому повезет.

Тесто и начинку из курятины приготовила, разумеется, служанка, которую, отказывая себе в некоторых удовольствиях, мадам из последних сил продолжала содержать, ибо без служанки ощущение возвышенного миссионерства казалось неполноценным. Служанка была из перемещенных, из-под Пскова, чудом оказавшаяся в Швейцарии, она, не говоря ни слова, ловко перехватывала у мадам инициативу в домашних хлопотах, отчего у той не возникало чувства бытовой беспомощности. Вот и сей- час она аккуратно вынула скалку из рук оживленно болтавшей хозяйки и быстро превратила бесформенный кусок теста в полупрозрачный блин.

Если бы не Элен, которую мадам также пригласила в гости вместе с ее тётей, Чуешев нашел бы отговорку, чтобы не ехать в пригород, где Лазарева снимала три комнаты на мансардном этаже. Всякий раз, когда кто-нибудь выражал желание с ней увидеться, она назначала рандеву у себя дома, дабы гость имел возможность собственными глазами обозреть и запомнить места, где творил ее великий муж. И поясняла: «Это музейная территория, по сути». Чтобы увидеть Элен, пусть под конвоем тети, Чуешев готов был ехать, выражаясь возвышенно, хоть на край света. К тому же ему надо было расспросить мадам об одном человеке из военного департамента, с которым она недавно познакомилась на приеме в «Хандельсцайтунг».

—А знаете, Анна Поликарповна, — подала голос тётка Элен, наблюдавшая за манипуляциями служанки, — когда мы жили в России, то пельменей этих, собственно, никогда не ели, даже не пробовали. Только здесь вкусили — благодаря Семену- повару у «Кухелиннера». Он из купцов, кажется? С трактиром на «ты». Чего проще: тесто и фарш.

—У французов есть присказка: если хочешь быть здоровым — питайся, как бедняк, — заметила мадам, снимая кухонный фартук.

—Да уж, — иронично улыбнулась Элен, — в кухне бедняка французы знают толк.

—Ах, деточка, вы не сталкивались с нуждой, — вздохнула мадам. — Представьте себе, в Париже, чтобы собрать средства на поддержку голодающих русских беженцев, я клеила картонные коробки к Рождеству для их детишек. Туда клали не только сладости, но и кексы, которые заменяли им хлеб!

Чуешев слегка поморщился от откровений новоявленной Марии-Антуанетты, Элен ответила ему незаметной улыбкой.

Мадам шлепнула в ладоши:

—Нуте-с, други мои, давайте резать тесто!

В комнате появилась младшая дочь, всегда почему-то заспанная, корпулентная девица, похожая на вылезшего из спячки сурка. Мадам обрадовалась дочери так, будто они давно не виделись, и быстренько усадила ее за стоявшую в углу арфу.

—Катенька будет нам играть свои сочинения, а мы займемся делом.

Шустро перебирая короткими пальцами по струнам арфы, младшая Лазарева завела меланхоличную тему, выражавшую, очевидно, мысль о подростковой смуте.

—Вчера был огромный, грандиозный, неповторимый успех в одном, я не вспомню, каком, клубе в Воллинсхофене перед солдатами, которых перевели к нам сюда откуда-то с войны, кажется, — тараторила мадам, деля тесто на кружки. — Но все они русские. Имя Лазарева буквально оплодотворило их! Как они слушали, о! как они слушали — меня так никогда не слушали! Я им рассказала о нашем изгнании, о творческом наследии моего гениального мужа, как мы жили вдали от нашей Родины, как нуждались. Потом некоторые из них даже подходили ко мне и спрашивали: чем помочь? А один, подумайте только, сунул мне пять франков! Я сохраню их как благодарность обыкновенного человека моему мужу. Какие сердца! Какие души!

—Мама, я не могу так играть! — возмутилась дочь.

—Подожди, милая. — Мадам уже не могла прерваться. — И это при том, что какие-то негодяи, просто никчемные, не по- боюсь этого слова, гнусные люди посмели усомниться в ценности наследия Лазарева! Вы не читали последнюю «Русскую мысль»? И не читайте! Я сразу заявила, что подам на них в суд. Речь об уголовном преступлении! Божий закон они уже преступили… Впрочем, о чем это я? Играй, Катенька, играй… Поедим пельмени, и я почитаю вам новый отрывок из своих воспоминаний.

Все невольно поежились. В последний месяц Лазарева замытарила русскоязычную общественность чтением мемуаров, которые она взялась писать, дабы зафиксировать образ супруга в непререкаемо монументальном величии. Дописав очередную главу, она уже не могла продолжать дальше, пока не донесет ее до расползающейся в разные стороны аудитории. Сбежать удавалось немногим, приходилось сидеть и вежливо слушать.

На днях после церковной службы в «Кухелиннер» заглянул проживавший в Цолликоне известный публицист-затвор- ник Ильин. Разочаровавшись в мессианстве Гитлера, он редко бывал на публике, сторонился соотечественников, публиковался под псевдонимом, избегал дискуссий, поэтому его по- явление в «эмигрантской» харчевне вызвало тихий перепо- лох, отмеченный всплеском слухов. Шептались, что деньги на жизнь ему дает нацист Геббельс, за квартиру платит композитор Рахманинов, а сам он проводит масонские ритуалы на полуночных сборищах где-то неподалеку от кладбища Зильфельда.

Усевшись в дальнем углу, Ильин заказал чаю и углубился в чтение «Нойе Цюрихер Цайтунг». Он механически размешивал уже давно растаявший в чашке сахар, когда к нему с загадочным видом приблизилась мадам.

—Que voulez-vous, Madame? — довольно неприветливо спросил он, оторвавшись от чтения.

—Хочу представиться, Иван Александрович, — кокетливо сказала она по-русски. — Я — Лазарева.

—Вот как? — Ильин отложил газету, встал и предложил ей присесть рядом.

—Мне не нравится слово «вдова», — усевшись, сказала мадам. — Я была и навсегда останусь женой великого Павла Лазарева.

—Вот как? — повторил Ильин с явным недоумением. — Это похвально. — Нахмурился и спросил: — А кто это?

У мадам хватило сил пригласить его на читку своих мемуаров. Ильин вежливо, но твердо отказался, сославшись на занятость. Лазарева оставила ему на столе вырезки из газет с публикациями мужа. Ильин, уходя, забыл забрать их с собой. Он так и не вспомнил, кто такой философ П. П. Лазарев. Это было похоже на вызов.

Оскорбленная мадам решительно кинулась наводить справки об Ильине и, порывшись в соответствующих инстанциях, нашла, что проживает он в Швейцарии без законного права оседлости и без права на труд, о чем немедленно сообщила в Федеральный совет, а заодно и в кантональную полицию Цюриха, предложив разобраться в правомерности его пребывания на территории Конфедерации. Теперь она ждала реакции официальных органов на свой запрос, чтобы продолжить тихую атаку более вооруженной.

В перерыве между пельменями и свежей главой из воспоминаний о Лазареве Элен успела сообщить Чуешеву, что в ее банке наблюдается необыкновенная активность, словно готовится какая-то очень серьезная операция, и что самое существенное — с участием немцев, как раз именно тех самых влиятельных немцев из рейха, с которыми Банк торговых коммуникаций плотно взаимодействует, начиная с 1937 года.

—У меня, вероятно, будет к тебе просьба, — подумав, сказал Чуешев и, посмотрев в напряженные глаза Элен, мягко добавил: — Чего ты, птичка моя? Просто информация, которую ты и так знаешь. Сущие пустяки. Поговорим об этом позже.

Тётя с недоверием посматривала в их сторону. Ей был подозрителен этот парень со скулами пролетария. Она таких помнила.

—Ленуся, — сказала она, — принеси мне подушку под бок.

Пельмени тёте понравились, но съела она только два, с брезгливым видом орудуя ножом и вилкой. Лепить их она не пожелала — даже под звуки арфы. В основном на пельмени налегал Чуешев, однако полсупницы все-таки вернулось на кухню; первый же, который взяла в рот служанка, оказался с перцем.

Под звуки арфы, медленно, с внушительным ударением на важных, по ее мнению, моментах, строго поглядывая поверх очков на обреченно притихших гостей, читала мадам свой косноязычный мемуар, полный восторженности и литературных штампов, и ничего, казалось, не оставалось, кроме как мужественно терпеть до конца. Как вдруг из недр квартиры бесшумно выступил помятой наружности губастый господин лет сорока — в роговых очках, домашних тапках, с книгой под мышкой. Он как будто не ожидал встретить здесь посторонних.

Мадам сбилась на полуслове, смутилась и, немного помявшись, представила незнакомца:

—Между прочим, други мои, вот… прошу любить и жаловать, мой секретарь и советник Олег Нилович Пирогов. Олег Нилович — ученик Пал Палыча. Верный, надежный… ученик. Что бы я делала с наследием великого Лазарева без Олега Ниловича? — И сама себе ответила: — Ничего!

На том чтения завершились.