Хартман бы удивился, когда бы знал, какой переполох вызвал его отъезд в Берлин. Точно круги по воде, во все стороны понеслись слухи, догадки и указания, ибо даже в само́м упоминании атомного боеприпаса содержалась взрывная сила.

Дело в том, что германская программа по разработке урановой бомбы была рассеяна по территории рейха и, по сути, не имела единого центра. Объединенные главной задачей, разные группы физиков, возглавляемые крупными учеными, занимались своими комплексами проблем. Все, что относилось к фундаментальной науке и к смежным направлениям, решительно отметалось в пользу ускоренной реализации работ, связанных с оружием массового уничтожения. В условиях острого дефицита времени, дабы не распылять силы, решено было пойти по пути создания урановой бомбы методом центрифугирования, термодиффузирования и электромагнетизма, не заморачиваясь на разработке реактора для производства плутония. С осени 1944 года две программы имели высшую степень срочности: «изотопный шлюз» Багге и производство коррозийностойких урановых пластин. Гейзенберг с его «урановой машиной» скоро почувствовал себя ненужным. Деньги в рамках атомной программы текли в основном в промышленность. Их получали компании «Ауэр» и «Дегусса», изготавливавшие металлический уран, концерн «ИГ Фарбениндустри» с его установками по производству тяжелой воды, фирмы «Хеллиге» и «Аншютц», строившие опытные образцы ультрацентрифуг.

За всем этим зорко следили две властные группировки — Бормана и Гиммлера. Именно последний с его аппаратом гестапо сумел обеспечить беспрецедентный уровень секретности германского уранового проекта, вокруг которого, точно акулы под баркасом с рыбой, безуспешно кружили разведслужбы всех мастей и обличий.

Пожалуй, ни один другой вопрос, включая даже положение на фронтах, по степени важности не мог соперничать с почти уже лихорадочным поиском немедленного решения проблемы атомного боезаряда. Над ней бились лучшие умы ядерщиков американских Ок-Риджа и Лос-Аламоса, советской Лаборатории № 2, японского Хыннамского химзавода, но немецкие ученые, по совокупности являвшие на тот момент цвет мировой ядерной физики, по ряду косвенных признаков, очевидно, со- вершили технологический прорыв и вплотную приблизились к конструированию бомбы. Об этом говорили все, и в первую очередь сами немцы, стараясь таким способом запутать мозги вражеской разведке, которая ловила каждый звук, исходивший из рейха касательно уранового проекта.

Александр Николаевич Евреинов снял роговые очки, откинул с колен подол сутаны, выбрался из низкого вольтеровского (как его называют в России, но более известного как «ушастое» или «дедушкино») кресла с длинным складным сиденьем, позволяющим полулежать в нем, и подошел к окну, которое выходило на ватиканскую площадь Пьяцца-ди-Санта-Марта, с самого утра заполненную пестрой толпой страждущих получить хотя бы какое-то известие о судьбе близких, оказавшихся в германском плену. Очередь в папскую картотеку Бюро по розыску пропавших военных и гражданских лиц росла с каждым годом войны. Под лучами холодного зимнего солнца — всего-то плюс 12 — люди вяло слонялись вокруг фонтана в ожидании открытия приемной.

Высоко в небе рождественской мишурой трепетала стая белых голубей. Это Франческо Фрацци, неуместно жизнелюбивый диакон, больше внимания уделявший голубятне, нежели добросовестной службе, запустил на прогулку своих подопечных.

Евреинов вздохнул, разгладил небольшую, но окладистую на русский манер бороду, поправил висевшую на груди инкрустированную сапфирами массивную панагию. Повернулся к прибывшему ночью из Берна викарию Константину — молодому, худому, как журавль, крайне необщительному сотруднику Бюро информации, которым епископ Александр руководил, будучи одновременно главой русских греко-католиков.

Не будет преувеличением сказать, что Бюро Евреинова с его филиалами в важнейших центрах и особенно в местах, где проходили военные действия, по уровню информированности, пожалуй, не имело себе равных. В рамках помощи военнопленным посланцы Бюро имели доступ в германские концлагеря и лагеря для интернированных, вели работу среди беженцев и эмигрантов, не говоря о католических приходах, рассыпанных по всему миру. Преосвященный Александр Николаевич, лица которого почти никто не знал, распоряжался всем этим богатством с аккуратной рассудительностью часовщика.

—Печально, что многие наши немецкие друзья порвали с истинной верой, — слабым голосом произнес Евреинов. Сжав перед собой руки, он подошел к камину и задержал немигающий взгляд на пляшущем в нем пламени. — Согласие между нами могло иметь более надежные основы. Если бы вместо национал-социалистических митингов они ходили на церковную мессу, возможно, исход был бы не столь угрюм. Господь удержал бы их от необдуманных поступков. Все эти гонения, лагеря… А теперь? Германская нация погибает, а большевики меж тем становятся все сильнее.

Викарий сидел неподвижно, сложив руки на коленях, вытянув шею, и молчал.

—Учтите, преподобный, что Римско-католическая церковь говорит со всеми, — продолжил епископ нравоучительно. — Мы говорим со всеми. Даже с теми, кто заблуждается. В эпоху тягостных годин Его Святейшество поощряет именно такой подход, в том числе к тем, с кем у нас сложились добрые связи. Но надо быть осторожным, чтобы ненароком не подвергнуть церковь напрасным гонениям со стороны экзальтированных персон.

Викарий понимающе склонил голову.

— Этот человек, посланник мистера Даллеса… Ведь у нас сохранилась возможность узнать… так сказать, навести справки?..

—Мы запросили у гестапо его фотографию, — без обиняков ответил викарий, — но они… не отреагировали.

—Вот как? — оторвался от созерцания огня Евреинов.

—Им определенно известна его личность. Я могу спросить еще раз, Ваше Преосвященство.

—Не надо. Еще раз не надо. Хватит и одного, — тем же слабым, бедным на модуляции голосом парировал епископ. — Вероятно, они затеяли с ним свою игру, иначе он был бы арестован. Но я не думаю, что мистер Даллес станет общаться с гестапо. Раз они не хотят о нем говорить, значит, их уши будут торчать из-под каждого ковра. Мы узнали о цели поездки в Берлин этого господина. Почему об этом не мог узнать кто-то еще? Что знают двое, то знает тайная полиция. Они могли его завербовать, чтобы через него участвовать в переговорах. Отсюда и молчание. Мистеру Даллесу предстоит сложная партия.

Лицо викария не выражало ничего, кроме покорного внимания.

— Наша задача, преподобный, просто знать. Слышать и знать. Не вмешиваться. Не участвовать. Но в потоке информации следует с особенной чуткостью вычленять то, что касается германского оружия возмездия. Я имею в виду атомную бомбу. Все сведения по этому вопросу, даже самые мелкие и незначительные, любые формулы, чертежи, записки незамедлительно должны ложиться мне на стол. Вот сюда. — Он слегка похлопал по поверхности своего дубового стола. — Возвращайтесь в Швейцарию. Найдите этого человека. И приложите усилия, чтобы господа из гестапо осознали свою непосредственную зависимость от доброй воли Святого престола. Нам важно знать суть этих переговоров, быть рядом, ничем себя не обнаруживая.

—Должен ли я информировать преподобного отца Морлиона?

—Повременим с этим. Повременим. Сперва разберемся со всем этим самостоятельно. У отца Морлиона и без нас очень много забот.

Бельгийский священник Феликс Морлион возглавлял Ватиканский университет Pro Deo, который тайно финансировался Управлением стратегических служб США Донована. Pro Deo являлся могущественным «троянским конем» в системе Святого престола, о чем епископу Евреинову, разумеется, было известно. Потому он резонно заметил:

—Если мы хотим знать то, что хотят знать наши американские друзья, понимая, что наши американские друзья своим знанием с нами делиться не станут, зачем же нам самим обременять их своими озабоченностями? Тем паче что наше содружество изо дня в день крепнет, и делить нам нечего, кроме желания спасти заблудшие души.

Примерно в это время немецкий паром «Пройссен» в сопровождении эсминца Z14 пересекал пролив Каттегат, чтобы при- швартоваться в гавани датского города Орхус. Организаторы рейса просили добавить в конвой еще миноносец, но получили от кригсмарине решительный отказ. В грузовом отсеке парома разместили машины с боеприпасами и пару десятков мотоциклов; пассажиры в количестве девятисот военнослужащих вермахта и четырех сотен штатских заняли верхнюю палубу. Среди них были два шведа, которые переехали из Стокгольма в норвежский Мосс, откуда через Орхус по железной дороге планировали добраться до Швейцарии. Один — высокий, горбоносый, сутулый, в шотландском макинтоше, с неизменным прищуром близоруких глаз, звали его Арви Франссон. Другим был Юнас Виклунд, одетый, как всегда, с подчеркнутой элегантностью, несколько диссонирующей с окружающими его людьми. Не- смотря на пронизывающий ветер, они вышли на палубу перед капитанской рубкой и разговаривали, стоя под орлом со свастикой и буквами «D» и «R» — «Третий Рейх». Франссон заметно нервничал.

—Да не тряситесь вы так, — с бывалым видом успокаивал его Виклунд. — Еще часок ходу — и мы у цели. Я не стал вас пугать, Арви, но реальная опасность была в Скагерраке, а тут с двух сторон немецкая ПВО. Англичане сюда не сунутся.

Это была первая командировка Франссона. Он должен был заменить в Цюрихе Мари Свенссон, которую месяц назад отозвали в Стокгольм в результате заплечной интриги Виклунда: тот догадался о связи девушки с Франсом Хартманом и не сумел преодолеть в себе завистливой ревности. Мари нравилась ему самому, он имел на нее виды. Не получив желаемого, Виклунд решил убрать Мари с глаз долой, дабы не переживать, а на Хартмана у него вырос зуб.

—Я в порядке, Юнас, — отреагировал Франссон, крепко держась за канат. — Немного укачало — и только. Я, знаете, плохо переношу морские прогулки.

—Свенссон просила что-то передать Хартману? — как бы невзначай поинтересовался Виклунд.

—Мари? Нет, не просила. Она очень расстроена. Не понимает, почему ее убрали из Цюриха. Хочет подать рапорт наверх.

—Вы говорили с ней о подозрениях верхушки насчет кого-то из наших, кто вышел на контакт с УСС?

—Конечно… — Франссон выплюнул намокшую от морской пыли сигарету. — Она говорит, штат в Швейцарии в последнее время сильно вырос. Подозревать можно многих — и не только наших непосредственных сотрудников. Это может быть просто агент. Не факт, что этот человек имеет отношение к Интеллидженс сервис. Он вообще может у нас не работать. И так далее.

Виклунд знал, что одним из заданий Франссона было разобраться с перебежчиком к американцам.

—Как бы там ни было, сейчас разумнее прижать его к сердцу, нежели с ним расправиться, — сказал он. — Американцам грешно́ владеть секретом оружия единолично.

—Лишь бы не сунули свой нос русские.

—А Хартман? — небрежно спросил Виклунд. — Его она не подозревает?

—Полагаю, что нет. Хартман работает давно, у него крепкая репутация.

—Его нет в Цюрихе. Узнали, где он сейчас?

—Разумеется. Взял недельный отпуск. Поехал в Венген, в горы с какой-то девицей.

—Надо проверить… Вы проверили?

—Да, связались с регистрацией отеля, там подтвердили, что Хартман сейчас у них.

—Машина, номера?

—Машина его, Юнас.

—А что за девица? — насторожился Виклунд.

—Вот этого я сказать не могу, — ответил Франссон с кривой усмешкой.

Воздух прорезал прерывистый вой сирены. Паром стал резко сбрасывать ход. Солдаты сгрудились у правого борта. Франссон еще крепче вцепился в канат.

С эсминца матросы из крупнокалиберного пулемета расстреливали Бог знает откуда взявшуюся на пути парома плавающую мину.

Меж тем в Берне в неприметной харчевне на удаленном променаде вдоль Ааре за кружкой пива встретились сотрудник швейцарского «Бюро Ха» Бруль и советник посольства Германии Ребенсмайер, негласно представлявший интересы гестапо. Разговор у них получился короткий, симпатий друг к другу ни тот, ни другой не испытывали, так что пиво осталось стоять на столе нетронутым, и его, как только они ушли, быстро допил, отставив костыль, проходивший мимо одноногий ветеран.

—Удалось узнать что-нибудь о вашем госте? — спросил Бруль.

—О, да, — ответил Ребенсмайер. — Его зовут Хартман. Английский шпион. Вероятно, продался американцам. Если вас интересует его портрет, я вам его предоставлю.

—Было бы любопытно взглянуть.

—Тогда в вашем почтовом ящике. Завтра.

Бруль вынул из внутреннего кармана пиджака серый конверт, положил его на стол и передвинул к Ребенсмайеру. Тот приоткрыл конверт, убедился в наличии в нем купюр, согласно кивнул и, не попрощавшись, удалился.

Вечером этого дня, когда на землю спустились сумерки, через «окно», контролируемое СД Шелленберга, в десяти километрах от Шаффхаузена Хартман беспрепятственно перешел швей- царскую границу. В Шаффхаузене рядом с вокзалом его ждал автомобиль с ключами под сиденьем и необходимыми проездными документами.