C утра зарядил дождь, ледяной, изматывающий, то и дело переходящий в мокрый снегопад, отчего вид разрушенного города сделался невыносимо унылым. Воздух пропитался запахом бензина, влажного пепелища, человеческих экскрементов из развороченной бомбежками канализации.

Вот уже полчаса Гесслиц неподвижно стоял на пустынной Браунбергштрассе. Из-за волнения он забыл взять с собой зонт и уже вымок до нитки. За это время по улице не проехал ни один автомобиль. Капли дождя монотонно долбили по железным кровлям сараев, выстроившихся вдоль дороги. Бездомная собака заискивающе обнюхала его ботинки и продолжила свой бесцельный путь. Откуда-то издали донеслись обрывки команд военных.

Гесслиц стоял, пригнув голову, так, чтобы поля шляпы не давали дождю загасить сигарету у него во рту. Окоченевшие руки он засунул в карманы плаща. Покалеченная нога ныла в унисон с непогодой. Он привык не обращать внимания.

Наконец, в дальнем конце улицы послышалось рычание автомобиля. Показался серый «опель», излюбленная марка берлинского гестапо.

Машина затормозила на противоположной стороне улицы. Гесслиц не пошевелился. Внутри обозначилось какое-то движение. Затем хлопнула дверца. «Опель» сдвинулся с места, набрал скорость и исчез за поворотом. На тротуаре в перешитом фрау Зукер пальтишке осталась стоять крошечная фигурка. Съежившись, девочка неотрывно смотрела на Гесслица.

Он отбросил сигарету, сдвинул шляпу на затылок.

—Сента, — тихо позвал он, слегка нагнувшись. — Сента.

И тут, будто кто-то невидимый резко толкнул ее в спину, девочка вскинула руки и, спотыкаясь, бросилась через улицу к нему.

Гесслиц упал на колени. Сента обвила тонкими ручками его могучую шею, прижалась к нему изо всех своих малых силенок, словно боялась, что ее от него оторвут.

Шляпа скатилась на землю. По-медвежьи неумело Гесслиц приобнял своими ручищами ее хрупкие плечи:

—Что ты? Что ты?

И тут с каким-то недетским отчаянием девочка пронзительно, тонко закричала ему в ухо:

—Вилли, миленький, не бросай меня! Вилли, дорогой, не отдавай меня никому! Я хочу быть с тобой! Не отдавай меня! Не отдавай меня, пожалуйста! Я хочу быть с тобой! С тобой! С тобой!

Содрогаясь всем телом, она целовала его в колючую щетину на грубой щеке.

—Нет, нет, — с придыханием бормотал Гесслиц, — не брошу, ни за что, ни за что не брошу, конечно, не брошу, никогда, никогда…

Капли дождя стекали по его лицу, и можно было подумать, что он плачет. Но он не плакал. Он не умел плакать. Сердце его билось, как колокол, взывающий к милосердию.