– Восемьдесят четыре-тринадцать-двадцать три.

— Слушаю вас.

- Шольца, пожалуйста.

—Одну минуту.

—Здесь Шольц.

—Вы просили позвонить.

—Да. Я понял.

—Слушаю.

—Сегодня. В семнадцать. Веддинг, Тегелерштрассе. Картонная фабрика Хэнеля. Не опаздывайте. Жду не дольше десяти минут.

Правда была в том, что Хартмана разыскивали — и разыскивали пристрастно. Предполагалось, что он будет в форме майора. Но это только предполагалось. Его фотографией были обклеены все станции подземки, она присутствовала в планшетах каждого уличного патруля — обнадеживало лишь то, что фото было давнее: с тех пор он все-таки изменился, да и усы предусмотрительно сбрил. Чтобы исказить внешность еще больше или хотя бы сбить проверяющих с толку, на голову ему наложили бинтовую повязку, прикрывавшую левый глаз. Дальвиг внес в зольдбух запись о пребывании в лазарете, на данный момент ликвидированном в ходе наступления русских, а также соорудил поддельные номера на БМВ своего агента Клоса, служившего в гаражном хозяйстве Потсдама, соответствующие автопарку ОКХ — «ССWH-1853766». По мере надобности Клос выступал в качестве водителя оберстлейтенанта Зигфрида Любке, в образе которого и действовал Хартман.

Пару раз его проверили, но он не вышел из автомобиля, а патрульные не решились вытаскивать наружу подполковника, к тому же из ОКХ и очевидно раненого. И еще однажды внимание патруля от него отвлекла дорожная авария: в тот момент, когда трое военных с аксельбантами, указывающими на принадлежность к Армейской патрульной службе, уже направились к нему с явным намерением проверить документы, чей-то зазевавшийся «хорьх» протаранил военный «магирус» с солдатами, одновременно зацепив бампером детскую коляску. Все бросились помогать пострадавшим, и до Хартмана дела уже не было.

В принципе «раствориться» в Берлине было довольно просто — если не попадать в поле зрения полиции. Город производил впечатление разворошенного муравейника: снующие во все стороны воинские подразделения; французы, хорваты, итальянцы, датчане со своим оружием и техникой; беженцы, волокущие за собой спасенные пожитки; мертвые очереди за продуктами, производящие впечатление безнадежности; потерянно бредущие куда-то старики; черная масса военнопленных и рабочих с оккупированных территорий на руинах отмеченных налетами союзной авиации кварталов; нескончаемый топот сапог по лоснящимся мостовым, смешанный с ревом военной техники, перемалывающей асфальт в обледенелую крошку. Неразбериха объяснялась не столько страхом из-за фатальных провалов на фронте, сколько нарастающей разбалансировкой общего управления, когда поток противоречащих друг другу приказов и директив, конфликты вокруг приоритетов в срочности того или иного решения то и дело вгоняли в ступор исполнителей на всех уровнях — и все равно поспеть за событиями не получалось. В тяжелые времена самым негативным образом сказалось вечное проклятье немцев — разросшийся бюрократический аппарат. На каждый сделанный шаг по-прежнему требовалась куча согласований; мелочная опека государственными и политическими органами всех сторон жизни, включая военную, привела к массе ошибочных решений, которые никто не посмел оспорить, в то время как русские и американцы на период войны предельно упростили систему управления хозяйственной жизнью. У берлинского обер-бургомистра Штега руки опускались оттого, что на каждый чих — будь то эвакуация, промпроизводство или ремонт канализационных труб — требовалось получать разрешение гауляйтера Геббельса, для которого, кроме мер по организации обороны города, важных дел в Берлине, похоже, не существовало. Всегда покорный воле партийных бонз, Людвиг Штег готов был «задушить обезьяну», но запала хватало лишь на то, чтобы истощаться в ночных проклятиях по адресу «колченогой дыры в заднице» за бутылкой штайнхагера.

Хартмана удивило, что Шольц назначил встречу в Веддинге — районе, примыкающем к традиционно неблагополучной северной части города Норден, где можно было не только расстаться с бумажником, но и получить в челюсть. Дома здесь казались более серыми и обшарпанными, чем в других районах города, улицы словно пропитались грязными ароматами старых тюфяков и копотью печных труб. Как ни странно, Норден пострадал от бомбежек в наименьшей степени, несмотря на то, что здесь размещались многие заводы, причем некоторые, несмотря на бесконечные перебои в снабжении электроэнергией, кое-как работали до сих пор.

В сгущающихся сумерках Клос вел машину, не включая фары. Люди были похожи на тени, усугубляя атмосферу мрачности, они заныривали в черные дыры пивных, чтобы там пропустить кружку пива или рюмку дрянного коньяка. Проезжая мимо круглого прудика, Хартман задержал взгляд на мальчишках, которые, как на железных коньках, гоняли по светлому от снега льду на подобранных среди отбросов свиных косточках от айсбайна, примотав их шнурками к ботинкам.

Вот и вывеска «Картон. Образцы. Фабрика П. Хэнеля». «Фабрикой» называлась мануфактура, разместившаяся в подворотне нулевого этажа пятиэтажного жилого дома, уже не работающая. В поделённых на маленькие фасеты окнах с повсеместно выбитыми стеклами гуляет ветер, дверь висит на одной петле, но откуда-то из глубины доносятся живые голоса. Улица пуста и безжизненна.

Выждав минуту, Хартман вышел из машины, закурил. На сей раз он не стал накладывать на голову повязку. Из черного зева подворотни выступил сгорбленный тип с круглой, покрытой пылающими фурункулами физиономией. Сунув руки в карманы, он быстрым шажком подлетел к Хартману.

—Девочку господину офицеру? — горячим шепотом предложил он. — Отличный выбор. Есть француженка. Девочка чистая, не сомневайтесь. Исключительно для вас. Парижанка. Говорят, настоящая бестия. Сам я не пробовал, не мой уровень. Но за погляд денег не просят, верно?

Хартман выпустил дым через ноздри, хотел уже послать его в дерьмовую кучу, как в эту минуту прямо из-за угла вынырнул патруль орпо. Шансов избежать встречи не было. А сутенер моментально куда-то исчез.

— Хайль Гитлер, господин оберстлейтенант, — приподняв руку, приветствовал его пожилой гауптман с карабином на плече. — Позвольте посмотреть ваш воинский паспорт. И зольдбух. Уж простите, такой приказ.

—Нет проблем. — Хартман сунул сигарету в зубы и достал из нагрудного кармана документы. — Приказ есть приказ.

—Что вы здесь делаете, позвольте узнать? — спросил гауптман, разглядывая бумаги Хартмана. — Ну-ка, Фриц, посвети мне фонариком. Ничего не видно.

—Да вот, решил посетить заведение, — ответил Хартман с ухмылкой. — Слышал, тут одна потрясающая кокотка. Не знаете?

—Ну что вы, господин оберстлейтенант, в Веддинге самые дешевые шлюхи. Француженки — на Курфюрстендам или Юландштрассе. Там они живут. Откуда прибыли?

—Лученец. Восточный фронт.

—А, вижу. Ранение, госпиталь. Да, вот и отметка. Посвети сюда, Фриц. Скажите, ее вам в Чехословакии ставили?

—Да.

—Странно, господин оберстлейтенант. Очень странно. Там отметки ставят красным штемпелем. Иногда розовым, когда чернила заканчиваются. А у вас, взгляните, почему-то синий. Странно, вы не находите?

Сидевший в машине Клас незаметно снял с предохранителя и выложил на колени «вальтер».

—Оставьте оберстлейтенанта в покое, — послышался голос из-за спин патрульных.

Все обернулись. Перед ними стоял щуплого сложения человек в скромном пальто и шерстяном берете.

—Не понимаю, — сказал гауптман.

Человек в пальто раскрыл перед ним серую книжицу гестапо.

— Верните документы оберстлейтенанту и продолжайте свой обход.

—Слушаюсь, господин Шольц, — неуверенно отреагировал гауптман.

—Штурмбаннфюрер Шольц.

—Так точно, штурмбаннфюрер. Прошу простить, темно, не разглядел.

—А там нет воинского звания. Там написано «Криминальный инспектор».

—Еще раз прошу простить.

Гауптман вернул Хартману документы, выбросил перед собой правую руку, и патруль удалился.

—Ну, вот, Хартман, мы и встретились вновь, — сказал Шольц. — Вы, как фантом, исчезаете, появляетесь всегда неожиданно. А вы изменились. Вы изменились. Хотя без усов все равно смотритесь моложе.

—В темноте мы все выглядим моложе.

Шольц приблизил часы к глазам.

—Как быстро темнеет. Но хотя бы уже не так рано. — вздохнул он. — Хорошо, что вы пунктуальны. Полагаю, мы продолжим разговор позже, в другой обстановке, а сейчас я попрошу вас пройти в третий подъезд. Там вас встретят и проводят.

—Замечательная идея, — с каменным лицом заметил Хартман.

—Не беспокойтесь. Я сяду в вашу машину, вон в ту, с номерами ОКХ, фальшивыми, конечно. Водитель, думаю, вооружен. Я буду с ним до тех пор, пока вы не вернетесь — целый и невредимый. Своего рода гарантия, что с вами ничего не случится. Могу даже проехать с вами пару кварталов после. Оцепления нет.

—Ладно. — Хартман отбросил недокуренную сигарету.

—Да, и помните: у вас ровно двадцать минут, чтобы всё осознать.

Хартман зашел в темное парадное. В неосвещенном вестибюле его встретил широкоплечий верзила. Не проронив ни звука, он включил фонарик и, держа его в одной руке, другой обыскал Хартмана, попутно вынув из его кобуры пистолет. Затем проводил его на второй этаж, постучал в дверь и сразу открыл ее. Хартман зашел внутрь, дверь закрылась, верзила остался снаружи.

Пройдя по коридору, Хартман очутился в просторной столовой. Окна занавешены плотными шторами. На столе и буфете — подсвечники с горящими свечами. Мебель — старая, красного дерева, в популярном в конце прошлого века стиле бидермайер. Очевидно, хозяевам нравилось сочетание простоты и изящества. Однако ощущения, что здесь кто-то живет, не возникало. Хартман провел пальцем по крышке комода.

—Вот именно — пыль. Все уехали.

В дверях появился коренастый человек лет сорока с непропорционально крупной головой и широкими ладонями крестьянина с сильными, короткими пальцами, в мундире группенфюрера, активно вытирающий полотенцем раскрасневшееся лицо и выбритый затылок.

—Вы Хартман, — сказал он. — А я? Кто я, знаете?

—Догадываюсь, — ответил Хартман.

—Удивительно, но здесь есть вода. Если хотите, можете умыться.

—Спасибо. Не стану впустую тратить свои двадцать минут.

—Да, да, уж такой он человек, этот наш Шольц, даже для немца чересчур пунктуален. И ладно бы пруссак, а то ведь самый что ни на есть чистокровный баварец. — Группенфюрер повесил полотенце на спинку стула и устремил на Хартмана пронизывающий взгляд: — Я Мюллер.

Вероятно, он ожидал какой-то впечатляющей реакции со стороны Хартмана, но тот лишь вежливо склонил голову.

—Мы не встречались. Однако давно знакомы, — продолжил Мюллер, усаживаясь в кресло и жестом предложив Хартману занять место напротив. — Времени и правда мало, так что уважим педантизм Шольца, который мерзнет в вашей машине, и будем предельно конкретны.

Хартман молча сел на стул. Мюллер достал платок, высморкался и, не переставая вытирать нос, продолжил:

—Я бы мог вас арестовать. Исполнить, так сказать, служебную обязанность… Что у вас с конспирацией? Расслабились на швейцарском шоколаде? Вас на вокзале чуть не оркестром встречали. — Он лукаво погрозил толстым, как сарделька, пальцем: — Но вы улизнули. Что сказать — молодец. Обставил наших олухов.

Хартман вынул из кармана пачку «Оберста», вопросительно посмотрел на Мюллера. Тот одобрительно кивнул и сказал:

—Одолжите сигарету. Я свои все выкурил.

Хартман протянул ему пачку, затем дал прикурить от своей зажигалки.

—Вы, верно, задаетесь вопросом: чего ему от меня надо, этому Мюллеру? Должно быть, ему нужны связи, явки, шифры, пароли?

—Не думаю, — ответил Хартман, затянувшись табачным дымом. — Об этом я бы говорил не здесь и не с вами.

—Правильно, — кивнул Мюллер. — Вы умный человек, Хартман. Сегодня служить англичанам — не многим разумнее, чем служить нам. Черчилль недалёк. Победив, Сталин получит историческую фору. Американцы получат Англию с ее колониями и наложат лапу на ту Европу, которую не успеет проглотить Сталин. А что получит Черчилль, скажите на милость? Место возле сапога большого хозяина. — Он вскочил и прошелся по комнате взад-вперед. Остановился и покачал головой: — Черчилль не выигрывает, он проигрывает эту войну. Но хочет предстать в лаврах победителя наряду со Сталиным и Рузвельтом. По-человечески это понятно, но в исторической перспективе выглядит, мягко говоря, глупо. Вы сделали верный выбор, Хартман. Держаться надо того, от кого зависит фасон будущего. Интеллидженс сервис — старомодная организация, в ней традиции превалируют над здравым смыслом. А УСС — молодая, она пышет энергией и долларами. Нашему Гитлеру еще поучиться у них цинизму. — Он умолк на минуту. Отмахнулся: — Я не спрашиваю, чем вы очаровали Аллена Даллеса, что он доверил вам столь деликатную миссию. Мне важнее понимать, чем вы очаруете нас?

—Вы желаете вступить в отношения с мистером Даллесом?

—В отношения, дорогой Хартман, вступают с барышнями. И то только тогда, когда они не против. Во всех иных случаях это — изнасилование.

Хартман подумал, что все эти сентенции вполне в духе Мюллера. Когда-то в Мюнхене он ловил бандитов, потом — нацистов, потом — коммунистов, потом — подпольщиков и агентов разведслужб. Полиция всегда кого-то ловит, говорил Мюллер. Она напоминает кота, которому все равно, за кем охотиться: за мышью, мухой или птицей. Отличие лишь в том, что полиция не решает сама, кого ловить, — ей указывают. А коту — нет.

—Какой же формат взаимодействия вас интересует, группенфюрер?

—С вами приятно иметь дело. Вы ловите на лету. Достаточно, если взаимодействие будет между нами. Пока до- статочно. Надеюсь, вам не надо объяснять суть наших гарантий?

—Нет.

—Это не угроза. Обычная ремарка в договоре. — Мюллер пронзил Хартмана своим тяжелым взглядом и сел обратно в кресло. — Тем более что соглашение с нашей организацией, насколько мне известно, никто не отменял.

Брови Хартмана задумчиво приподнялись:

—Слушаю вас, группенфюрер.

—Вот так-то лучше. — Мюллер уселся в кресле поудобнее, отвалившись на спинку и широко расставив ноги. — Итак, первое, оно же главное: о связанных с урановой бомбой переговорах с людьми Даллеса вы будете исправно докладывать моему сотруднику в Цюрихе. Он сам на вас выйдет. И не вздумайте финтить, мы сможем проверить вашу искренность. Второе: меня интересует всё, что связано с вашим контактером здесь, в рейхе. Точнее — информация о гарантиях, полученных им в обмен на, скажем так, лояльность в подходе к вопросам государственной безопасности.

—Вы имеете в виду…

—Пока опустим фамилии. Мы и так понимаем. Могу заверить, что ваша активность никоим образом не будет зафиксирована в делопроизводстве гестапо, а значит, ни к каким последствиям для вас, ни явным, ни скрытым, не приведет. Будем считать, что это личная моя просьба.

—В том-то и сложность, — заметил Хартман. — Подобные услуги часто оканчиваются пулей в висок, как принято у неудачников, внезапно пожелавших расстаться с жизнью.

—Перестаньте, ваша позиция дает вам поле для маневра. Да и какой резон мне разбрасываться такими источниками? Больше всего вы будете нужны, когда всё закончится.

—Я должен поверить вам на слово?

—Вам мало моего слова?

—Простите, но — да.

—Я тоже наглею, когда меня загоняют в угол, — ухмыльнулся Мюллер. — А что вы можете предложить?

—Прямой выход. У меня должен быть прямой выход.

—Каким образом?

—Сами решите.

—Хорошо. Мы об этом подумаем.

Хлопнув себя по коленям, Мюллер поднялся. Следом поднялся и Хартман. Мюллер смерил его недоверчивым взглядом.

—Возможно, вас удивляет позиция начальника гестапо, — сказал он. — Считаю нужным внести ясность напоследок. Полгода назад я арестовал бы вас, не задумываясь. Однако сегодня, тем более после арденнского провала… Впрочем, разве в нем дело? Мы воюем как чиновники, по инструкции, завизированной Кейтелем. А вот русские дерутся по вдохновению, с безумством пьяницы. Нормативы нашего Генерального штаба не предусматривают партизанщины, самоподрыва под танком. Пока мы занимались евреями и сохранением нордической расы, Советы сжимали кулак. Черт дернул Гитлера идти на Восток, когда была Англия — как курочка на насесте, со всеми ее потрохами! Победителей не судят. Они вскроют нашу консервную банку — и ужаснутся. И ужас свой выбьют на скрижалях. При этом свою оставят в неприкосновенности. Но поверьте: содержимое их консервной банки воняет не свежее нашего, а может, еще и похуже. Собственно, я вот о чем — всё забудут. Сейчас в это трудно по- верить, но забудут всё. Фридрих Второй действовал с неимоверной жестокостью. И что? Кто об этом помнит, кроме горстки историков? То же будет и с рейхом. Не завтра, позже, значительно позже. Так же забудут всё: евреев, «Майн кампф», лагеря. Останется только самопожертвование немецкой нации, истощив- шей свои силы в неравной битве с варварами во имя гегемонии европейца. Идеология национал-социализма не переживет себя. Но кто в Европе откажется от факела первенства? Любая национальная история — это история побед. Поражение — лишь передышка перед новыми победами. Вот ради этих будущих побед нужно сохранить тлеющие угли, из которых разгорится новое пламя. Надеюсь, как профессиональному разведчику вам нет надобности разжевывать эти метафоры? Ведь, несмотря на долю испанской крови, вы все-таки немец. — Мюллер взглянул на часы. — Всё, двадцать минут. Хайль Рузвельт.

В парадном охранник вернул ему пистолет. Выйдя наружу, Хартман на минуту задержался на пороге: в темно-синем небе прямо над крышами повисло золотое брюхо луны.

Шольц приоткрыл дверцу автомобиля.

—Мне проехать с вами? — спросил он.

—Не нужно, — ответил Хартман. — Вылезайте.

Когда Шольц намеревался уже уйти, Хартман удержал его за рукав:

—Только учтите, Шольц, контакт с вами я буду держать через криминальрата Гесслица. Это мое условие. С ним не должно…

Шольц успокоительно перебил:

—Не беспокойтесь. С ним ничего не случится. Как ловил жуликов, так будет ловить их и дальше…

—Этого мало.

—Да-да, конечно, — горестно наморщив лоб, понимающе кивнул Шольц, — ему вернут девочку.

Как только машина Хартмана скрылась за поворотом, в дверях парадного появился Мюллер, застегивающий пуговицы на кожаном пальто. Быстрым шагом он пересек улицу, на другой стороне которой стоял его автомобиль, скромный, но надежный «опель кадетт»: шеф гестапо предпочитал не- броскую модель, в отличие от многих бонз, до сих пор катающихся на «мерседесах» и «майбахах». Движением головы указал Шольцу на место возле себя. Когда машина тронулась, Мюллер произнес:

—А он не промах, этот парень.

—Да, — подтвердил Шольц, — у него есть выправка.

—Решил, кого пошлешь в Швейцарию?

—Шлихт.

—Из Е-1? Которому твой Гесслиц отбил яйца?

—Мозги-то на месте.

—У многих мозги как раз там и… в яйцах. К тому же — старик. Мог бы найти помоложе. У него будет шанс выжить.

—Вы же знаете, с кадрами сейчас туго.

—Стучит много.

— Все стучат. Зато исполнительный, неглупый, смотрит в рот. Три языка все-таки. Такой там и нужен.

—Хорошо. Не говори ему всего. Я не рассчитываю на рукопожатия. Пусть получит неоспоримые доказательства факта переговоров и их содержание. Этого будет достаточно.

—И вот еще Гесслиц…

—Что Гесслиц? По сути, он завербован. Как объект дезинформации может быть интересен. Если не пропадет, значит, они решили начать с нами игру. Ребенка, пожалуй, верни, но помни, что девчонка — гарантия лояльности этого типа. Смотри, чтобы он ее куда-нибудь не припрятал. Что до Хартмана… — Мюллер на минуту смолк: — Надо будет вовремя от него избавиться.

—Вовремя — это когда? — спросил Шольц.

—Когда свинья в хлеву пёрнет, — бросил Мюллер в манере баварского простолюдина. — Если бы я мог ответить на этот вопрос, Хартман бы не понадобился.