В заснеженном лесу было сыро. Стволы деревьев отсвечивали пасмурным блеском. Время от времени откуда-то с вышины долетали тихие стоны сосен да дробный перестук невидимой птицы. В рыжих проталинах чернели клочья влажной, пожухлой травы.

Старый, довоенной сборки БМВ-321 стоял на краю опушки с выключенным двигателем, скрытый от глаз разлапистой елью.

Хартман подошел к машине сбоку, со стороны леса, откуда не ждали. Его заметили не сразу, а как заметили, из БМВ выскочил крепкий парень в кожаном пальто и, держа в отведенной руке «парабеллум», двинулся наперерез, угрожающе выставив вперед другую руку. Не останавливаясь, Хартман выдернул из кобуры пистолет и выстрелил парню под ноги. Вскрикнув, тот отскочил в сторону. Хартман рванул на себя дверцу машины — оттуда на него глянуло дуло тринадцатизарядного «браунинга хай пауэр». Недолго думая, он грубо отпихнул оружие и сел в автомобиль.

—О чем вы думали, Жан? — тихим голосом, практически безэмоционально произнес Хартман. — О чем вы, черт вас возьми, думали?

По широкому, покрытому куперозной сеткой лицу американца пронеслись оттенки удивления, встревоженности, опасения, собранности. В углу рта тлел окурок сигары.

—Я тоже очень рад вас видеть, Иван, живым и здоровым, — стараясь выдерживать легкую тональность, сказал он. — Вероятно, Берлин произвел на вас тягостное впечатление.

Хартман пропустил его слова мимо ушей.

—Говорят, существует вирус, поражающий головной мозг, — продолжил он. — Человеку кажется, что он дело делает, а в нем тем временем расцветает орхидея безупречного цинизма. Я вот сейчас всажу вам пулю в бедро, и вы умрете от потери крови. Прямо здесь. Вам надо убедить меня не делать этого.

Жан сделал своему провожатому знак остаться снаружи и недоуменно спросил:

—О чем вы? Какая муха вас укусила?

—Вы наломали дров, Жан или как вас там. Вам предстоит объясниться. Но, боюсь, этого будет мало. Глупость не так безобидна, как кажется.

—По-моему, вами овладели какие-то химеры, суеверия. Знаете, отчего на самом деле погибли Помпеи? Не город — жители. Они могли уйти, но поверили, что земля дрожит от поступи великанов. Остались в городе — и вот результат. Будем прагматичны…

—Хватит умничать, — перебил его Хартман. — То, что в сорок третьем вы повесили Маре, — это полбеды и, в конце концов, ваше дело. Но Леве — это дело моё. Вам не следовало проявлять инициативу. Такими ковбойскими методами вы распугаете всю агентуру.

—Не знаю, о чем вы говорите, но у каждого курятника, как известно, есть свой хозяин.

Хартман невесело усмехнулся:

—Ну, что ж, будем считать, что вы уболтали меня пока оставить вас в живых.

Он убрал свой «вальтер» в кобуру.

—Пока? — удивился Жан.

—Пока не разберемся окончательно.

Глаза Жана сузились. Он вынул изо рта погасший окурок сигары.

—Чего вы хотите, Иван? — тихо спросил он.

—Об этом будет отдельный разговор. — Хартман осторожно вынул из пальцев Жана окурок, опустил стекло и вы- бросил его в окно. — Если, конечно, ваш идиотский апломб не доведет вас до цугундера. И забудьте про Ивана. Для вас я Георг.

Пару секунд американец напряженно сопел, обдумывая не столько слова Хартмана, сколько тон, каким они были сказаны. Потом, решившись, спросил:

—Хотите, чтобы мы кого-то сдали?

—Оставьте ваши фантазии при себе.

—Тогда какие у вас планы?

—О моих планах узнаете от своего начальства, — бросил Хартман и быстро вылез из машины.

Прежде чем захлопнуть дверцу, он нагнулся и насмешливо заметил:

—Вы плохо красите свои усы. Этот цвет вас слишком молодит.

«Ну, всё, — думал он, выбираясь из леса на дорогу, где его ждал автомобиль, — сейчас он свяжется со своими и перескажет наш разговор. Они не сказали мне про Леве, а я не спросил. Очень хорошо. Пусть прилетит снизу, так лучше. Пусть поймут, что я знаю, с кем имею дело. Знаю — и помалкиваю. Пусть помнят, что я не простил им Леве. Чувство вины — хороший клей для отношений, когда доверие — величина математическая»…

Наблюдение за Гесслицем ничего не дало — он умело «сбрасывал хвост», дразняще демонстрируя гестапо, что не даром ест свой хлеб. По большому счету, слежка за ним была замотивирована слабо и «светила» служебной претензией в распылении сил.

Рано утром на подходе к станции «Кройцберг» возле Гесслица затормозил черного цвета «опель» с характерными для гестапо руническими буквами СС на номерных знаках. Из него бодро выскочил Шольц, одетый в гражданское, в теплом берете на голове.

—Господин Гесслиц! — воскликнул он, кутаясь в пальто на ветру. — А я гляжу — вы, не вы! Какая неожиданная встреча!

Гесслиц переместил папиросу в угол рта и сухо отреагировал:

—О да, более чем неожиданная.

—Вы легко одеты. А я, знаете, мерзну, как цуцик, всю зиму. И даже весной дрожу от холода. Да и то, по правде сказать, нынешний январь какой-то особенно студеный, как будто это русские притащили нам его из своих степей. Не находите? Смотрите, какой пар изо рта! — Шольц несколько раз выдохнул, чтобы проиллюстрировать сказанное. — Старина Николаус мог бы нам подыграть и убраться в свою деревню пораньше. Что скажете? — Он добродушно рассмеялся. — Сколько же мы с вами не виделись? Будто целую вечность. Мир успел измениться! Как бежит время! А я вас вспоминал, да-да, вспоминал. Даже интересовался: как вы там?

—Тронут вашей заботой, — проворчал Гесслиц, вырази- тельно оглянувшись на тщедушного субъекта в поношенной куртке и надвинутой на глаза кожаной шляпе, который нервно курил, глядя на закрытые ставни продовольственной лавки.

Шольц понимающе кивнул:

—Мда-а уж, что поделаешь, квалификация упала. А чего вы хотите? Лучшие кадры забрали на фронт. Остались одни инвалиды.

—А вы хотя бы научите их работать «цепочкой». И переоденьте, а то все, как из одного хореографического ансамбля.

—Ценю ваш юмор. Да только где же найти таких, чтобы «цепочкой», к тому же еще, может, и «с подключением»? Времена нынче тяжелые. — Шольц посмотрел на Гесслица с укором: — А вам грех их за нос водить. Вот вы развлекаетесь, а им — штрафы, порицания. У них ведь жалованье и без того мизерное. Легко вам дурить наших простачков. Ай-яй-яй, нехорошо.

Безнадежным взмахом руки Шольц отпустил соглядатая, и тот с явным облегчением торопливо зашагал в противоположную сторону.

—Вы меня «пасете» с какой целью? — поинтересовался Гесслиц.

—Не берите в голову, — с беспечным видом посоветовал Шольц. — Кого у нас только не «пасут»! Всех и каждого. Меня, кстати, тоже «просвечивают». Тут ведь какое дело: внешний кон- тур сужается — успехов все меньше. Чем, скажите на милость, как не поиском внутреннего врага, компенсировать падающую отчетность? Вот и трясут всех по очереди… Иди, голубчик, иди! — предостерегающим жестом упредил он направившегося к ним грязного одноногого ветерана с костылем и таким же чумазым мальчонкой, уцепившимся за его шинель.

Ветеран грязно выругался и покорно вернулся на место, где просил подаяния.

—Быть может, вас подвезти? — предложил Шольц.

—Спасибо, — сказал Гесслиц. — Подземкой я буду ехать ровно столько, чтобы в семь быть на работе. А на машине при- еду на двадцать минут раньше. Нет смысла.

—Ну, как хотите.

Шольц пошел было к своему «опелю», но на полпути обернулся.

—А ведь у меня к вам просьба, — сказал он.

—Кто бы сомневался, — буркнул себе под нос Гесслиц.

— Можете никак на нее не реагировать, — продолжил Шольц, — но постарайтесь исполнить в точности.

—Слушаю вас, штурмбаннфюрер.

—Вы, старина, вот что, вы передайте вашему товарищу, чтобы он связался со мной, и как можно скорее. Если его задержат — а задержат его всенепременно, — я уже не смогу ничем помочь. Берлин заблокирован, повсюду его фото. Да вы сами видели наверняка. Я буду по телефону — восемьдесят четыре- тринадцать-двадцать три. Номер защищен от прослушки. Передайте, что мне необходимо с ним встретиться. И пожалуйста, поторопитесь.

—Позвольте уточнить, о ком речь?

Губы Шольца скривились в пресной улыбке:

—Перестаньте. Не надо оскорблять меня излишним лице- действом. И постарайтесь не делать глупостей.

—Не понимаю, о чем вы.

—Ну-ну. — Улыбка Шольца стала ласковой.

Он запрыгнул в машину. «Опель» сорвался с места. Гесслиц огляделся: «хвоста» за ним не было.

Вечером Гесслиц вернулся домой затемно. Он заметил, что возле соседнего парадного стоит «мерседес-бенц» с потушенными фарами, а по двору в сгущающихся сумерках бродит, переваливаясь с боку на бок, темная фигура. На пороге его встретила испуганная, растерянная фрау Зукер. Глаза ее опухли от слез. Под левым глазом синел кровоподтек.

—Боже мой, Вилли! Боже мой! — горячим шепотом за- причитала она, заламывая руки. — Они забрали нашу девочку! Двое! В черных плащах! Я говорила им, я умоляла! Они вырвали ее у меня! Вилли, вы же работаете в полиции! Зачем она им? Она ведь ребенок, Вилли! У девочки и без того травма, она только начала приходить в себя! Я ничего не понимаю, при чем тут маленький ребенок? Боже мой! Боже мой! Сейчас я оденусь. Надо куда-то бежать, жаловаться!

Она расплакалась. Своей широкой ладонью Гесслиц пригладил растрепавшиеся волосы старой женщины, провел ею по ее щеке. Он ничего не сказал. На него страшно было смотреть.

Он спустился вниз, вышел на улицу. Он сразу подумал, что это может быть Шлихт, как только увидел в темноте скособоченную фигуру в полупальто.

Гесслиц подошел к нему. Вблизи можно было разглядеть его лицо — лицо завсегдатая пивной норы. Шлихт повернул похожую на картофелину голову и ухмыльнулся:

—Что, инспектор, потеряли кого или так, подышать свежим воздухом?

—Где девочка? — хрипло спросил Гесслиц.

—Девочка? Где девочка? — кривляясь, повторил Шлихт. — Какая вам разница? Это не ваш ребенок. Вы ее присвоили, украли. Рейх позаботится о ней. Может, отдаст в «Лебенсборн», но там, говорят, переполнено. А может, отправит в лагерь. Сейчас есть такие — для детишек. Мы же не знаем, что это за девочка. А вдруг она не арийка? Или того хуже — еврейка? Там есть специалисты, они разберутся.

—Шольц? — спросил Гесслиц.

—Мой вам совет, криминальрат: будьте разумны. Вам надо прислушаться к мнению начальства.

—Шольц, — констатировал Гесслиц и после небольшой паузы сказал: — Тогда передайте ему, что я согласен.

Он пошел к подъезду, но неожиданно остановился, почесал в затылке, сокрушенно выдохнул, затем, хромая, вернулся назад и мощным рывком впечатал свой кованый сапог Шлихту в пах. Со сдавленным визгом тот повалился на землю. Гесслиц схватил его за ворот, дотащил до «мерседеса», который включил фары, и швырнул скрючившееся тело на капот. Из машины наполовину вылез водитель, правая рука была за пазухой.

—Вот, — рявкнул Гесслиц, — передай это штурмбаннфюреру Шольцу! Скажешь — в довесок!