В просторной библиотеке, украшенной рядами сверкающих золотом нетронутых фолиантов, два элегантно одетых господина вели тихую, неторопливую беседу. Один был немец, другой — француз, бегло говорящий по-немецки с незначительным акцентом. Первого звали Аксель фон Троттов, он возглавлял некую невнятную финансовую структуру, тесно связанную с деловыми кругами рейха, в первую очередь с оберстгруппенфюрером Францем Шварцем, казначеем НСДАП по прозвищу «Скряга». Второй был доверенным лицом управляющего базельского Банка торговых коммуникаций и одновременно входил в состав акционеров Всеобщей клиринговой компании, кооперированной с пресловутым Банком международных расчетов, шикарная штаб-квартира которого разместилась совсем близко, в бывшем отеле на перпендикулярной улице. Его имя — Реми Кампредон — было хорошо известно в финансовых кругах и не только Швейцарии. Оба господина не любили публичности, предпочитая ходить по теневой стороне улицы. Оба любили сигары Cabanas и коньяк Martell Cohiba. Оба знали друг друга настолько давно, что по движениям мимики могли угадать, что будет сказано в следующую минуту.

—Нет, дорогой Аксель, на мой непросвещенный взгляд, всякая перспектива сейчас размыта. Маккитрик… э-э… пытается удержать крышу, в то время как под ногами рушится фундамент. Но это не значит, что надо сидеть сложа руки и скорбно наблюдать … э-э… за происходящим. — Этим задумчивым «э-э» Кампредон как бы усиливал значимость своих слов, которыми он распоряжался скупо, обстоятельно и неторопливо. — В сегодняшней «Тагес Анцайгер» любопытная заметка с фрагментом интервью Монтегю. Читали? Он полон оптимизма. Старик считает, что будущая конфигурация… э-э… приоритетов складывается как раз именно сейчас. Он не видит проблем с войной. Вернее, война разрешит все проблемы, так он считает.

—Читать надо не газеты, а биржевые сводки. Там всё четко, коротко и без воды. — Густому баритону фон Троттова мог позавидовать оперный премьер. Он медленно отпил коньяк, прополоскал им горло и проглотил. — Оптимизм Монтегю — у него в голове. Когда человека убирают в отставку, ему остается только фантазировать, то есть быть экспертом. Промышленный индекс Доу Джонса показывает рост, но не выше тридцать седьмого года. А в тридцать седьмом — что? Спад, рецессия. Если бы не война, где были бы Штаты? Нет, читать надо сводки. В крайнем случае, «Таймс».

—Но война идет к концу, — внушительно заметил Кампредон. — Если Сталин не поглотит Европу, США обернут ее в свою провинцию. Или в вас еще живут надежды?

В лице фон Троттова не дрогнул ни один мускул. Он выпустил дым из ноздрей и сухо ответил:

—Me quoque fata regunt[3].

—Повинуетесь року? Не узнаю вас, Аксель. Будете сидеть с удочкой на берегу реки, пока мимо не проплывет труп Германии?

—Не думаю, что такая судьба уготована Германии.

—Это решат победители, исходя из своих интересов. Вы, конечно, знакомы с планом Моргентау?

—Его отвергли.

—Да. — Кампредон снял пенсне в золотой оправе и тщательно протер его фетровым платком. — Потому что он слишком прямолинеен: уничтожить промышленность, сделать Германию аграрной страной. Но помяните мое слово, дорогой друг: как только будет подписана капитуляция, англосаксы… э-э… немедленно раздробят вашу банковскую систему, развалят единый производственный организм и закупорят вас запретом любых экспортно-импортных операций. Они сделают это мягко, под видом экстренной экономической поддержки. Они всегда так делают. Уж я знаю, что говорю.

—Интересно, а что сделают русские?

—Советы не играют на бирже, вот в чем беда. Они любят свою страну, но… э-э… безразличны к людям, ее населяющим. Вашу страну они к тому же еще и не любят, мягко говоря. Так что старина Доу Джонс нам тут никакого прогноза не даст.

—Хорошо. Стану читать «Тагес Анцайгер».

—Ну, это для тех, кто планирует тихую, спокойную жизнь вдали от политических бурь. Мне тут в руки попалась газета со странным названием «Информация для немецких предпринимателей». В ней красной нитью проходит мысль, что немецкому бизнесу нужно начинать сотрудничать сейчас, чтобы потом не упустить свою выгоду.

—Кто издает?

—Не знаю. Кто-то в Стокгольме. Да вот я вам сейчас ее покажу.

Кампредон взял стоявший на журнальном столике колокольчик и позвонил в него. Фон Троттов усмехнулся:

—Реми, хочу вас удивить: вот уж несколько десятилетий, как изобрели телефонный коммутатор. Это очень удобно: нажал кнопку — и говоришь с секретарем.

—Я старомоден, — лучезарной улыбкой парировал Кампредон.

В дверях бесшумно возник слуга.

—Газету, — не оборачиваясь, приказал Кампредон. — Там, в бюро.

Слуга поклонился, исчез и через несколько секунд положил на столик газету. Фон Троттов быстро пролистал ее, задержавшись на двух-трех абзацах, отложил в сторону.

—Да, — сказал он, — любопытно.

Он знал эту газету, знал, что издают ее люди из УСС Даллеса в рамках операции по подрыву доверия немецких предпринимателей к режиму нацистов. Но не стал говорить об этом Кампредону, ибо известно, что хоть и невинное, но лишнее слово может обернуться внезапной проблемой. Кампредон тоже знал об этом и тоже смолчал.

—Пишут обо всем. Кроме денег, — сказал фон Троттов, вытягивая затекшие ноги. — А писать надо о деньгах. Всё остальное вторично. Капитал, его движение, осмотрительная деятельность банков — только это дает смысл политической игре. — Он достал из кармана часы на тонкой цепочке и взглянул на циферблат. Затем продолжил: — Купюра, на крючке должна болтаться купюра. Чем крупнее, тем лучше. А они давят на мораль. Да и какая тут, к чертовой матери, мораль? Гитлер ничем не отличается от англосаксов. Он существует в системе ценностей западного мира без каких-либо отклонений и не сделал ничего, что отделяло бы его от них.

В голосе его прозвучало раздражение. Кампредон изучающе посмотрел ему в лицо.

—Что вас тревожит, Аксель? — спросил он. — До сего момента мы с вами работали без проволочек. Ничего же не изменилось. Господин Эмиль Пуль, который, хочу заметить, служит не где-нибудь, а в Рейхсбанке, и не кем-нибудь, а вице-президентом, по-прежнему директор Банка международных расчетов. И я не слышал, чтобы кто-нибудь усомнился в его полномочиях. И господин Шелленберг, и фон Шрёдер, что бы там ни было, остаются директорами известной вам «Интернэшнл телефон энд телеграф». ИТТ у нас на обслуживании, и мы не видим причин рвать с ними отношения. Война войной, а дело делом. У нас с вами всегда было полное взаимопонимание.

Фон Троттен плеснул в бокал коньяку.

—Да нет, Реми, всё в порядке. Просто усталость. Очень много работы.

—А поедемте в горы. В моем шале всегда горит очаг. Проветритесь, отвлечетесь от забот. Скажем, в субботу. Что?

—Да, да, хорошая идея… Но сперва надо кое с чем разобраться.

—Ладно. Давайте. Не просто так вы приехали из Берна.

Фон Троттен помолчал, нахмурив брови. Положил ногу на ногу. Пригубил коньяк. Потом сказал:

—Архивы, Реми. Архивы.

Кампредон даже не удивился.

—Я так и подумал, — медленно произнес он. — Немного неожиданно, но логично.

—У меня нет другого выхода.

—Понимаю… А если — нет?

—Рейхсбанк, он тоже располагает архивом. Пока его не разбомбили, он цел.

—И кто за это возьмется?

—Гестапо. Гестапо, Реми. Только они.

—А вы не торопитесь?

—В самый раз.

—Как скоро?

—Скоро, мой друг, скоро.

—Это серьезно, это очень… э-э… серьезно… — Кампредон опять снял пенсне и принялся его протирать. — Но вы же понимаете, что отделить американские интересы не представляется возможным.

Фон Троттен молча развел руками.

—Кофе остыл, — кивнул на столик Кампредон и, помолчав, спросил: — Вы вернетесь в Германию?

—Вероятно… — Взгляд фон Троттена остекленел. — Когда всё закончится.

Спустя час Кампредон вышел на Штерненгассе, огляделся, поднял меховой воротник и споро засеменил в сторону перпендикулярной улицы, стараясь не поскользнуться на льду. Он за- шел в директорскую дверь Банка международных расчетов и на лифте поднялся на верхний этаж. Там он сбросил пальто, снял шляпу, пригладил волосы и по мягкому ковру прошел в президентское крыло. Молча отстранил вскочившего навстречу секретаря и дернул на себя дверь кабинета.

Томас Маккитрик поднял от стола седовласую голову.

—В чем дело, Реми? — тонким тенором спросил он.

Кампредон плюхнулся в кресло, выдохнул и только потом сказал:

—Мне неприятно об этом говорить, Томас, но немцы… э-э… они желают забрать… э-э… да, забрать… изъять часть архива, которая касается их сотрудничества с нами.

Золотой «паркер» Маккитрика грузно покатился по столу.

—Зачем им?

—Они намереваются его уничтожить. Да… э-э… им кажется, что пришло время его уничтожить. Избавиться, сжечь… Они готовятся к разгрому. Пора подтирать следы.

—Архив — сильный аргумент для шантажа.

—Без сомнения… — Кампредон пожал плечами. — Они предоставят гарантии.

—Но мы можем не отдавать.

—Боюсь, не можем, — покачал головой Кампредон. — Это как две половины одной купюры. Одна — здесь. Другая находится в Рейхсбанке. Придется идти на обмен. Нам ведь тоже не нужны лишние вопросы и сомнительные следы.

Об угрозе американским интересам Кампредон говорить не стал. Маккитрик мог бы и сам догадаться, будучи гражданином США. А мог и не догадаться. Как бы то ни было, француз решил: не буди лихо, пока оно тихо. Настало время подумать о собственной репутации. А раз так, то, исходя из личных интересов Реми Кампредона, архив лучше было сдать. И побыстрее.