Hа вокзал Магдебурга Шольц прибыл самолично. За неполные три часа он вытряс душу из персонала, который присутствовал в момент остановки экспресса Цюрих — Берлин. Узнать удалось немногое. Начальник вокзала смог лишь подтвердить, что остановка поезда расписанием предусмотрена не была и что через три минуты — точнее, через две минуты сорок пять секунд — поезд двинулся дальше.

Дежурный по станции — подслеповатый старик с плохо выбритыми щеками — даже не смог идентифицировать сошедшего с поезда по фотографии. Уборщица вспомнила, что в руках у него был дорожный кофр, но лица тоже не запомнила, хотя в общих чертах описала фигуру.

В сухом остатке информация выглядела так: на главном вокзале Магдебурга поезд, следовавший по маршруту Цюрих — Берлин, был принудительно остановлен неизвестным; с поезда сошел мужчина средних лет в форме майора вермахта, возвращавшийся, предположительно, из Цюриха после лечения: приятной наружности, крепкого телосложения, среднего роста, в руках — дорожный кофр; якобы в Магдебурге живет его мать. По фотографии опознан как Франс Хартман, досье — отдел IVС1 центрального аппарата гестапо.

—Всё, — отрезал Шольц, с трудом сдерживая раздражение, — потеряли. Теперь он в Берлине. В Берлине, Римельт!.. Значит, так: фото размножить и — во все районные отделения орпо. Патрулям — то же самое. Чтоб у каждого было перед носом! И где зольдбух отмечают, в военную комендатуру — тоже. Хотя документы он, конечно, сменил. Да и погоны скорее всего… Съемные квартиры, отели — всё перетряхнуть. Римельт, — тонкий палец Шольца твердо стукнул о край стола, — в ближайшие две недели — чтоб носом рыть! Ясно? Без сна и отдыха, без сна и отдыха!

Шольц не ошибся. Покинув поезд, Хартман в кабинке вокзального туалета сразу же сжег документы майора. Затем он достал из кофра темный костюм, полупальто и шерстяную бретонскую кепку, переоделся, переложил в нагрудный карман кеннкарте, которую извлек из подошвы ботинка, и вышел на привокзальную площадь уже как Зигфрид Любке, сотрудник франкфуртского отделения Управления обмундирования и снаряжения вермахта в ранге оберстлейтенанта. По пустынной Айнштайнштрассе Хартман вышел на Шляйнуфер и, пройдя до конца железнодорожных путей, спустился к Эльбе. Там он утопил подо льдом кофр с формой майора и быстро вернулся на площадь, где ни на миг не стихало движение техники и воинских формирований. Надо было спешить. Потолкавшись среди военных, Хартман узнал, что один из грузовиков со связистами 12-й армии как раз отъезжает в Берлин. Солдаты влезали в кузов, закрытый брезентовым тентом, офицер расположился в кабине «опеля блитц» рядом с водителем. После короткого разговора с офицером Хартман предъявил свой зольдбух и, отказавшись от предложения уступить ему место в кабине, забрался в кузов к связистам. За два часа монотонной езды военный патруль остановил их трижды для проверки документов. В три часа пополудни Хартман спрыгнул из грузовика в берлинском районе Целендорф.

Вернувшись на Принц-Альбрехт-штрассе, Шольц зашел в кабинет к Гутенкопфу.

—Слушай, а что Гесслиц? — спросил он. — Я просил наблюдать за Гесслицем.

Гутенкопф непонимающе уставился на него, потом встрепенулся, сообразив, о чем речь, и пожал плечами:

—Ничего. Подобрал на улице маленькую девчонку и возится с ней, как нянька.

—Ты вот что, проконтролируй его. Сейчас особенно… но аккуратно.

В голове Шольца возник образ белого шпица, который ждал его дома, и сердце его смягчилось на несколько долгих секунд.

Бытовая сторона жизни Гесслица и в самом деле претерпела изменения. Когда под утро он вернулся с работы, дыша перегаром, фрау Зукер неожиданно резко, чего с ней никогда не бывало, отчеканила, глядя в пол:

—Хочу вас предупредить, Вилли, если вы будете продолжать выпивать, то я отдам девочку в «Лебенсборн». Я слышала, они принимают беспризорных детей. Девочка достаточно натерпелась, чтобы еще общаться с пьяницей.

Гесслиц ничего не сказал, но выпивать после этого бросил. Девочку звали Сента. Всякий раз, когда он отпирал замок и заходил в переднюю, она стояла в дверном проеме, прижав руки к груди, и молча глядела на него огромными голубыми глазами. Правду сказать, Гесслиц понятия не имел, как общаться с маленьким ребенком, поэтому без лишних раздумий он решил говорить с нею, как с ровней: «Стоишь? Ну-ну. А мы-то сегодня такого леща повязали, любо-дорого, — вот с таким пистолетом!» Или: «Что, брат, не спится? Эхма. А ты сосиски в уме считай. Или пивные кружки. Я так и засыпаю. Не умеешь считать? Так я тебя научу». Со сном у нее и впрямь были проблемы. Она боялась оставаться одна. В спальне под периной она сжималась в комок, тело ее колотила дрожь, глаза влажно блестели в темноте. Тогда он присаживался на постель и долго сидел неподвижно, сгорбленной глыбой, пока она не успокаивалась, забывшись глубоким сном. Вздохнув, он перебирался на продавленную тахту в углу комнаты и тихонько ложился там, мысленно уговаривая себя не храпеть.

Сегодня он заскочил домой днем и застал фрау Зукер сидящей на скамейке в сквере возле дома. Сента, свесив ноги, сидела возле нее. Гесслиц примостился рядом.

—Что, так и не разговаривает? — спросил он.

—Почему? Разговаривает, — ответила фрау Зукер и погладила девочку по голове. — Только мало. И играть не хочет. Сидит со мной, как старушка. Я вон лопатку ей отыскала, совочек — снег копать. Не хочет.

—Мда. — Гесслиц горестно посмотрел на Сенту, которая не слушала их, болтая ногой. — А я на минутку. Банку колбасы принес. На ужин.

—Хорошо, Вилли. Я разогрею.

—И сами. Сами тоже поешьте. Прошу вас.

—Спасибо. Я на картошке. А это пусть Сента кушает. Ей сейчас надо.

Через полчаса Гесслиц вышел на улицу, чтобы вернуться на работу. Он прошел почти до поворота, как вдруг замер на месте. Постояв секунду, он медленно вернулся к дому и уставился на фонарный столб, не веря своим глазам. На закопченной поверхности столба синим мелом была нарисована свастика. Это был знак, оставить который мог только один человек — Франс Хартман.

—Чего тебе?

Мюллер собирал бумаги в папку, чтобы идти с докладом к Кальтенбруннеру. Осторожным шагом Шольц приблизился к столу шефа.

—Есть информация, Генрих, — сказал он несколько неуверенно.

—Что там еще?

—Насчет гостя из Цюриха.

—Из Цюриха? Его обнаружили?

—Нет. Пока нет.

—Не понимаю, причем здесь ты? Дело ведет Элерт.

—Элерт сбросил дело Римельту. На том и кончилось. Гость сошел в Магдебурге.

—Ну, да, я знаю. И что?

Не переставая перебирать бумаги, Мюллер бросил на него рассеянный взгляд.

—А то, что я установил его личность.

—Вот как? И кто же это?

Шольц выдержал театральную паузу, заставившую Мюллера прервать свои приготовления, и тихим голосом произнес:

—Хартман. Франс Хартман.

Брови Мюллера подскочили кверху:

—Что, тот самый?

—Так точно, тот самый.

Мюллер медленно отложил папку в сторону и сел на край стола:

—Он что, с ума сошел?

—Не думаю. Вероятно, у него не было иного выхода. Вы же помните, с кем он вел игру.

—Ах, вот оно что… полуфранцуз…

—Вот именно. Вся эта возня вокруг урановой бомбы. Скорее всего Шелленберг не захотел действовать через свою агентуру. Опасается ловушки. Ему нужно убедиться лично, а выехать из страны в момент активного наступления красных бригадефюрер не может. К тому же, насколько я понимаю, Даллес — джокер. Очень опасно.

—А что, этот твой Хартман, он теперь работает с УСС?

— А почему нет? УСС, Интеллидженс сервис — это близко.

—Тут важно понимать, кто инициатор?

—По моему разумению, коль скоро Даллес засылает эмиссара, а не наоборот, идея скорее всего исходит от него.

—Не факт. — Мюллер сунул руку в карман галифе, извлек оттуда мятую пачку сигарет и закурил. — Не факт.

Выпустив через ноздри дым, Мюллер с отвращением посмотрел на сигарету.

—Черт знает, из чего стали делать «Оберст», — проворчал он. — Один дым остался. Тебе не понять, ты не куришь. — На его тонких губах мелькнула ироничная усмешка. — Не куришь, не пьешь — идеальный работник.

— Физиология подвела, — смутившись, парировал Шольц. — Либо работа, либо — всё остальное.

—А я сочетаю. — Он затянулся. — Конечно, не стоит доводить дело до градуса Кальтенбруннера, но и расслабляться нужно уметь. А ты вон какой бледный. Жопу рвать тоже надо со смыслом. На нынешних пирогах карьеры уже не сделать.

—Ну, что вы, Генрих, о какой карьере может идти речь?

—Как о какой? О карьере отщепенца. Или, если угодно, карьере выжившего. — Ироничная ухмылка вновь тронула его губы. — Не напрягайся ты так. Через пятнадцать минут у меня доклад наверху — я скажу, что мы будем биться до конца и ляжем все штабелями.

—Да нет… я понимаю.

—Ну, раз понимаешь, тогда не будем называть вещи своими именами, пока есть такая возможность. Сегодня русские взяли Лабиау и Даркемен. Не слышал? Так знай: от Лабиау до Кенигсберга — чуть больше сорока километров; от Даркемена — сто. При таком положении вещей меня меньше всего занимает, что там в необитаемых мозгах Риббентропа с его мольбами о мире. — Он сделал выразительное ударение на слове «что». И продолжил: — Прусская система наплодила прорву глупых дураков.

—А что, бывают дураки умные? — улыбнулся Шольц.

—Бывают. Умный дурак помалкивает.

Внешний вид Мюллера являл крайнюю степень утомления: веки набрякли, покраснели и мелко подрагивали, цвет лица — чуть румянее собственного кителя, и только взгляд оставался таким же пронизывающим, как обычно. Последние дни Мюллер работал без отдыха, даже спать частенько оставался у себя в кабинете. Наседающие со всех сторон войска противника ежедневно ставили перед ним новые задачи, а тут еще непрекращающиеся требования Рейхсканцелярии ускориться с рассмотрением дел июльских заговорщиков, с которыми он и так особо не церемонился. Только сегодня в Плётцензее повесили Хельмута фон Мольтке, между прочим, правнучатого племянника автора теории блицкрига, победителя трех войн и одного из основателей Германской империи, что дало повод для заступничества со стороны некоторых влиятельных особ, тем более что и обвинение против тридцатисемилетнего юриста не содержало инвектив, угрожающих смертной казнью. Однако председатель Народной судебной палаты Фрейслер рассудил иначе. Накануне, когда Мюллер садился в автомобиль, его остановила жена осужденного, статная, аристократичная графиня Фрея фон Мольтке. Она унизительно рыдала и умоляла спасти мужа. Но что мог сделать шеф гестапо? Проникнувшись сочувствием, Мюллер распорядился использовать при казни не рояльную струну, как это было принято в отношении заговорщиков 20 июля, а обычную веревку и мыло.

Многозначительная пауза несколько затянулась.

—Так что будем делать с Хартманом? — спросил Шольц, желая вернуть беседу в деловое русло.

—Ищи его, Кристиан, ищи. Но — тихо. И помни: если не знаешь, как поступать в создавшейся ситуации, выбирай так- тику выжидания, а такая тактика требует либо замереть и не предпринимать ничего, либо подстраховаться. Я ясно изложил, Кристиан?

—Вполне.

—Вот и действуй. — Мюллер ловко свернул из бумажного листа фунтик и сплюнул в него. — И держи в голове вопрос: что на всё это сказал бы Каммлер? Каммлер — значит Борман. Борман — значит преуспеть в карьере выжившего. Или отправиться на виселицу. Просто будь внимателен, Кристиан. Оступишься — ко мне не приходи. Сорвешь банк — поговорим.

Поняв, что разговору конец и что он на свою голову перенял дело эмиссара Даллеса, Шольц поднялся, кивнул и пошел к вы- ходу. В дверях его остановил голос Мюллера:

—Если найдешь его, я бы хотел с ним встретиться.