Горы Чуешев не любил. Выросший в российской глубинке, среди кустистых полей Орловщины, он, бывая на Кавказе, через какое-то время начинал тяготиться ограниченностью пространства. Среди гор ему не хватало неба, глаза невольно искали горизонт. Однако приехав в высокогорную деревню Венген, рассыпанную в узкой долине Бернских Альп, он был ошеломлен живописностью обледенелых исполинов Эйгер, Мёнх, Юнгфрау, словно суровые часовые, обступивших ее со всех сторон.

По дороге в Венген их накрыла метель. Хаотично несущиеся со всех сторон хлопья снега мгновенно залепляли лобовое стекло, дворники едва успевали их смахивать. Машина медленным шагом преодолевала сопротивление стихии по петляющей, узкой, разбитой дороге, не предназначенной для автомобилей. Когда наконец они добрались до маленькой, зацепившейся за склон гостиницы под названием «Эдельвейс», стояла непроглядная ночь. Чуешев взял ключ у заспанной хозяйки, записал номер на имя Франса Хартмана с дамой (хозяйка уверяла, что это не обязательно, но Чуешев настоял), после чего подхватил чемодан, и они поднялись этажом выше. Там, едва добравшись до постели, они в изнеможении свалились в беспробудный сон.

Утром он проснулся ровно в семь: никакая усталость не могла заставить его встать позже раз и навсегда установленного срока. Он повернулся на бок и целый час смотрел на ее лицо, во сне обретавшее детскую чистоту: все наслоения возраста словно слетали с него, озаряя каждую черточку светом безмятежности. Еле заметная родинка на переносице, припухшие губы, светлая прядь на распаренном румянце щеки, маленький, изящный подбородок — он мог смотреть на нее бесконечно. Короткий вдох, дрогнули и мелко задрожали веки, она открыла глаза. Секунда — на губах мягко проступила приветливая улыбка.

—Привет.

—Привет.

—Ты не спишь?

—Нет.

—Чем занят?

—Смотрю на тебя.

—И как?

—Здо́рово.

Комната была просторная, по-деревенски уютная, с низким, пересеченным массивными балками потолком. В углу стоял таз и кувшин с водой для умывания. Маленькие окна закрыты шторками с витиеватым орнаментом. На грубо оштукатуренных стенах висели тусклые офорты с испанскими пейзажами. Пузатый дубовый комод, изразцовая печка, покрытые козьими шкурами кресла.

Накинув на плечи теплый овчинный плед, они вышли на бал- кон. Еще не все звезды исчезли в светлеющем небе. Еще ночная тьма цеплялась за синие подошвы гор. Но всё вокруг уже дышало пронзительной свежестью. Кружащий голову воздух был легкий и ломкий, как лед. Вот первый луч робко протиснулся в расщелину между скал, окрасив крыши искрящимся ультрамарином. Минута, другая — и широкий поток солнечного света, словно вода, прорвавшая плотину, неудержимо хлынул в оживающую долину.

Чуешев обнял Элен, прижался щекой к ее мягким волосам. Просто не верилось, что это происходит с ними сейчас, в эту ми- нуту, так бесконечно далеко от городов и войны.

Дни полетели, как во сне. Утром хозяйка накрывала стол с двумя разновидностями безымянного сыра («его делает старый Клаус с дочками, там, ближе к Лаутербруннену»), прозрачными ломтиками вяленого на воздухе мяса («наш мясник Кристиан, бирюк, у него луга на левом склоне; с солью перебрал, не находите?»), вареным картофелем и кусочком орехового пирога, который она сама выпекала затемно («всё свое, всё свое»). Кофе не было, пили горячий травяной чай с медом.

Потом шли гулять. Как ни странно, в деревне и окрестностях было людно. Дело в том, что сюда были интернированы некоторые военнопленные. Английские и американские летчики маялись от безделья, играли в футбол, раздевшись до пояса, гоняли на лыжах; американцы пытались приобщить товарищей по не- счастью к бейсболу, но безрезультатно, игра никого, кроме них, не захватывала. Встречались и польские военные. Они ходили группами, приставали к женщинам, надирались в харчевнях, орали песни и ругались с англичанами, считая, что те их предали, не вступив вовремя в войну и не защитив их теперь от Сталина.

Как-то Чуешев зашел в хлебную лавку, чтобы купить пирожков к ужину. Когда он вышел, то увидел, как двое подвыпивших поляков в заношенной до сальных пятен форме пристают к Элен. Он попытался увести девушку, но его грубо отпихнули, пригрозив отверткой. Один из поляков смачно хлопнул Элен по ягодице, приглашая прогуляться. Сергей оглянулся по сторонам — пусто, никого рядом не было; тогда он сунул кулек с пирожками в руки Элен, и двумя короткими ударами в челюсть отправил назойливых ухажеров в ближайшие сугробы. Онемевшая Элен в восхищении уставилась на него.

—Ничего особенного, — смущенно пояснил он. — Просто брал уроки бокса. Забудь.

Чуешев совсем не умел стоять на лыжах, но опытная Элен за пару дней научила его более-менее сносно управляться с лыжным снаряжением; а когда он падал, она с хохотом засыпала его снегом, пока он не притягивал ее к себе, чтобы поцеловать в смеющиеся губы. Обедать почти никогда не удавалось, зато к ужину они являлись голодные, как волки в бескормицу, и жадно ели все, что могли предложить в харчевне, не задумываясь о вкусе, большими глотками запивая еду теплым красным вином. Помимо них в гостинице проживала только престарелая пара из Лозанны. Вечером все усаживались перед камином, лениво болтали о пустяках, читали книги.

Они много разговаривали, все больше узнавая друг друга. Так много разговаривать им еще не приходилось. Княжна рассказывала о своей семье, о покинутом после октябрьского переворота доме в Ораниенбауме, о матери, погибшей в автомобильной катастрофе, об отце, не смирившемся с потерей Родины и помогавшем Белому движению до тех пор, пока оно не сошло на нет. Сама Элен не помнила Россию, но отношение к ней претерпело у нее эволюцию от полного неприятия советского режима до сочувствия в период военного столкновения, что стало причиной глубинного конфликта с отцом, который замкнулся, стал вести себя отчужденно, но при этом страдал от недопонимания с дочерью, ибо души́ в ней не чаял.

Тогда же они поднялись на так называемую Вершину Европы — обледенелый перевал Юнгфрауйох, соединяющий два пика Бернских Альп — Юнгфрау и Мёнх. Около полутора часов маленький поезд, состоящий из двух вагонов, полз, погромыхивая, по зубчатой железной дороге вверх, через туннель, по снежным хребтам горных пород, до самой седловины, покрытой фирном и льдом, а далее — пешком к примостившейся на краю ледника Алеч высокогорной обсерватории с туманным названием «Сфинкс». Отсюда открывалась «панорама Вселенной», как восхищенно сказала Элен. С левой стороны словно чья-то могучая рука небрежно бросила на подножие серых скал испещренное натянутыми складками бело- снежное покрывало, с другой — ледник утекал в облачную дымку небес огромным пространством безупречной белизны и покоя.

—Бог мой, — прошептала Элен, растерянно глядя вдаль, — какие мы маленькие.

Накатавшись на собачьих упряжках по голубым полям Алеча, заглянув в телескоп обсерватории, да так и не разгадав загадку «Сфинкса», пропустив напоследок по рюмке местной вишневой самогонки, они возвращались тем же поездом, усталые и довольные, хрустели купленными в продовольственной лавке тминными сухариками и разглядывали панорамы величественных склонов, не переставая восхищаться их красотой.

Сергей смотрел и смотрел на нее. Он мог смотреть на нее бесконечно.

Вечером под тихое потрескивание дров в камине пили глинтвейн с корицей, кардамоном и имбирем. По швейцарскому рецепту полагался еще апельсин, но апельсинов давно не видели — ни свежих, ни сушеных. Мерно тикали ходики на стене; пристроившись в ногах, мурлыкал кот.

—По тому, как ноют мои ноги, могу предсказать, что завтра будет метель, — сказал месье Жофруа и выжидательно посмотрел на свою жену Сюзи, которая разглядывала старый женский журнал. — У меня на этот счет надежный барометр — ревматизм.

—Ах, дорогой, ты чересчур часто говоришь о своем ревматизме. — Супруга сняла с носа очки. — Если ты про него забудешь, он пройдет сам. Вот недавно у меня был насморк. Я ему сказала, строго сказала: не буду тебя замечать! И забыла о нем. Так что вы думаете? На другой день его и след простыл! Кажется, доктор Фрейд писал: все болезни от самовнушения.

— Доктор Фрейд, дорогая, занимался другими вопросами, — поджал губы Жофруа. — Не очень приличными, насколько я помню.

На губах Элен блуждала снисходительная улыбка.

—Ну, значит, кто-то другой, какая разница? — отмахнулась Сюзи. — Мне рассказывали про одну женщину: у нее пропал слух. Так вот она внушила себе, что обязательно будет слышать, обязательно. Просто думала об этом все время. И voilà — слух к ней вернулся сам по себе… Хоть вы мне верите, Макс?

—Разумеется. — Чуешев повернул к ней абсолютно серьезное лицо. — Может, я и не поверил бы вам, мадам Жофруа, если бы сам не слышал историю про одного солдата. На войне у него оторвало палец. Вот этот, мизинец. Ему он очень был нужен, так как в обычной жизни солдат играл на скрипке. Как быть? Вот ровно таким же образом, как в вашем рассказе, он решил не смиряться и стал думать, что палец у него по-прежнему есть. Назло всему! Невероятно, но однажды ночью, когда солдат спал, мизинец у него вырос до своего обычного размера единственно усилием мысли, как хвост у ящерицы… Правда, плохо сгибался.

Элен не сдержалась и прыснула от смеха.

—И зря ты, Элен, так реагируешь, — с упреком обратился он к ней. — Сама-то подумай!

Тут уже расхохотались все, а мадам Сюзи — задорнее других.

—Ах, какой же вы шутник, Макс! — обмахивала она ладонями раскрасневшиеся щеки. — Не буду больше вам ничего рассказывать. Никогда. И не просите.

Когда все отсмеялись, Сюзи предложила:

—Сейчас я приготовлю чай, и давайте будем играть в гуся.

Элен с Сергеем вышли на террасу. Он закурил. Черные глыбы гор, украшенные синей пеной снегов, казалось вот-вот сдвинутся с места. Из-за маковки Мёнха золотым нимбом выплывала полная луна. Элен мягко скрестила на груди руки, задумчиво глядя куда-то вдаль. Потом тихо, как будто про себя, на чистом русском языке произнесла:

Неожиданно стоявший позади нее Чуешев также на русском продолжил:

В изумлении Элен резко повернулась к нему. В огромных блестящих глазах ее заметался немой, взволнованный вопрос.

—Гёте, — сказал Сергей.

Помолчав, она неуверенно поправила:

—Лермонтов.

Долгое время никто не произнес ни слова. Наконец, Элен чуть слышно спросила:

—Так, значит, ты оттуда?

Еле заметно он кивнул. Затянулся, выпустил в сторону дым. Потом произнес:

—Война, любимая. Война…

Элен закрыла глаза, прижав пальцы к переносице, медленно отошла к краю террасы, оперлась о перила. Сокрушенно пока- чала головой.

—Какой ужас, — тихо всхлипнула она. — Ужас. Будет метель.

Через два дня их отдых заканчивался.