К вечеру в воскресенье погода в Берлине резко переменилась, пошла метель. Мягкие вьюжные лапы лениво швыряли из стороны в сторону охапки сухой снежной крупы. Мир заволокло серой дымкой, отчего редкие прохожие на разрушенных улицах походили на призрачные тени, возникшие ниоткуда и ползущие в никуда. Руинированные кварталы превратились в скалистые горы, покрытые снежной шапкой. Сизой грозной тучей с востока неотвратимо наползала черная январская ночь.

На Силезском вокзале, в просторечии именуемом Католическим, гестапо тщательно заблокировало все входы и выходы на перроне под литерой Б, куда прибывал поезд из Цюриха. Поначалу думали перекрыть всё вокруг, однако решили не привлекать внимания, тем более что здесь, в Фридрихсхайне, гордо именуемом городом Хорста Весселя, зашкаливала концентрация иностранных рабочих, которые отличались повышенным вниманием ко всему, происходящему вне круга их общения. На улицах, примыкающих к вокзалу, да и на самом вокзале, почти не слышно было немецкой речи: итальянский здесь смешивался с французским, венгерский с испанским, то и дело перебиваемым гортанным голландским квохтаньем, но более всего попадался язык угнанных с восточных территорий «чуждых» рабочих и чаще всего — русский. Говорили русские тихо, «в кулачок», настороженно оглядываясь по сторонам, но их было много, очень много.

Недавно вдребезги, вместе с укрывшимися в нем людьми, британцы разнесли бомбоубежище, примыкающее к вокзалу, и теперь подземная его часть, куда вели мраморные лестницы, рассматривалась как надежное укрытие от воздушных налетов. Вокзал, точно заговоренный, стоял нетронутый среди разрушенных городских кварталов. Внутри царила обычная для этого часа суматоха: солдаты, мрачно ожидающие посадки в ад Восточного фронта, развлекающие себя фасолевым супом из развернутой тут же, в кассовом зале, полевой кухни, под мстительными взглядами остарбайтеров в засаленных стеганых ватниках, забившихся внутрь, чтобы согреться; мечущиеся туда-сюда медсестры из оборудованной под лазарет части вестибюля; бегущие из столицы хотя бы куда-нибудь, где, может, не так опасно, старики, женщины, дети с тюками и чемоданами, набитыми самыми нужными для выживания пожитками; темные личности, норовящие стащить в суете то, что подвернется под вороватую руку; офицеры, орущие что-то в трубку полевой рации и отдающие приказания плохо соображающим от измождения вокзальным служащим. Кругом суета, крики, крайняя степень нервного возбуждения; грязь, пустые консервные банки, обмотки, горы окурков, клочья окровавленной марли, связки проводов, сломанная мебель; вонь полевых кухонь, прозванных гуляш-пушками, лекарств, холодных пожарищ, грязных бинтов, креозота с угольной пылью, немытых человеческих тел, кофейного суррогата. Всё это жило и двигалось с какой-то неимоверной, бурлящей энергией — энергией хаоса, воли и отчаяния.

Сотрудники гестапо постарались слиться с вокзальной толпой, но слонялись они по перрону столь бесцельно и столь однотипно вырядились в пальто и кожаные плащи, что наметанный взгляд сразу бы догадался, с кем имеет дело.

Протяжный гудок предшествовал вползанию цюрихского экспресса в пространство дебаркадера. Медленно приблизившись к тупиковым упорам, паровоз с шумом выпустил клубы пара и остановился. В соответствии с заранее оговоренной схемой гестаповцы распределились по двое перед дверью каждого вагона. Поезд был полон людьми Риббентропа, поэтому пришлось соблюдать вежливость:

—Проверка документов, господа. Простая формальность. Проверка документов.

Изучив кеннкарте и райзепасс, интересовались:

—Где вы остановились? Ваш адрес?

И, получив ответ, пропускали к выходу, предварительно записав данные.

Никого подозрительного не обнаружили. Что касается «мужчины приятной наружности», то с этой характеристикой возникли проблемы: представления о приятной наружности у всех были свои и зачастую различались кардинально, оттого кресты возле некоторых фамилий ставились сообразно собственному представлению о прекрасном.

Постепенно все пассажиры были опрошены и зафиксированы. Никого не задержали. Подбили списки, и оцепление было свернуто.

Ответственный за операцию гауптштурмфюрер Римельт, изнуренного вида толстяк с вечно красными от ночного пьянства и недосыпания глазами, возвратившись на Принц-Альбрехт-штрассе, быстренько настрочил отчет, передал его в канцелярию и, намереваясь отпроситься пораньше, пошел с докладом к своему непосредственному начальнику оберштурмбаннфюреру Элерту.

В кабинете Элерт был не один. Присутствовал Шольц, который заглянул к нему с небольшим вопросом, связанным с утратой документации по агентуре в Восточной Померании вследствие попадания английской бомбы в здание филиала центрального аппарата гестапо на Данцигерштрассе. Все знали, что Шольц ходит в любимчиках у Мюллера, с которым они работали еще в мюнхенской полиции, поэтому к его запросам приходилось относиться с вниманием, невзирая на разницу в званиях. Когда Шольц уже собирал бумаги, намереваясь уходить, в кабинете появился раскрасневшийся, взмокший Римельт. Выбросив руку в нацистском приветствии и гаркнув «Хайль Гитлер!», он замер в ожидании дозволения рапортовать.

—Ну, Римельт, — сказал Элерт, бросив взгляд на Шольца, который навострил уши, и, значит, теперь от него, видимо, уже не избавиться, — как прошло?

—Мы просеяли пассажиров цюрихского экспресса, — доложил Римельт, стараясь не задыхаться. — Никто не вызвал подозрения. Документы у всех в порядке. Много дипломатов. Они всегда ездят. Есть военные, летчики. Коммивояжеры есть. Пятнадцать человек — от Шпеера. Частным порядком прибыли только женщины. Двенадцать женщин. Всякого возраста. Причины разные: кто — к мужу, кто — за детьми; мы проверим. Всего сорок пять человек. Списки я составил. Также отчет по форме F-317, как положено. Прошу вас.

Он положил на стол Элерту подготовленные бумаги. При упоминании Цюриха Шольц насторожился и перестал собираться уходить.

—А как же этот, приятной наружности? — спросил Элерт.

—Ну, что наружность… Наружность у всех есть. Мои ребята кого-то отметили крестиком. Но, как по мне, так приятных там не было. Гладкие были. Гладкие.

—О каком цюрихском экспрессе речь? — вмешался Шольц.

—А вы разве не слышали? Ах, да! — Элерт вспомнил, что Шольц уезжал в Дрезден и только сегодня вернулся. — Да вот, поступил сигнал из Цюриха: дескать, на этом поезде к нам прикатит некий посланник от Даллеса, чтобы склонить кого-то из наших бонз к сговору, в качестве козыря используя оружие возмездия. И как будто этот таинственный инкогнито располагает чрезвычайно приятной наружностью.

—Такого там точно не было, — вставил Римельт. — Женщины были. Но ведь это же не мужчина, понимаешь, с наружностью.

—Угу… не было, — задумчиво повторил Шольц. Потом обернулся к Элерту: — Позвольте, Макс, я посмотрю список пассажиров.

—Пожалуйста. — Элерт передал ему бумаги и добавил: — Как вы понимаете, информация ушла наверх. Я слышал, даже Борман спрашивал. Но тревога, похоже, ложная. Римельт говорит, никакого инкогнито там не было. Следующий поезд из Цюриха через пять дней. Мы и его проверим на всякий случай. Но я уверен, что и там ничего не будет. Какая-то выморочная ис- тория: приехать в Берлин, чтобы — что? Договориться с фюрером? У наших там мозги закисли от швейцарского шоколада и спокойной жизни.

Шольц нацепил очки и внимательно изучил списки пассажи- ров. Потом поднял глаза на Римельта:

—Скажите, поезд делал остановку на маршруте от швей- царской границы до Силезского вокзала?

Римельт подумал и сказал:

—Думаю, нет.

—Думаете?

—Я спрашивал, какой у него маршрут. Раньше он останавливался, да, в Гёттингене и Магдебурге, но с прошлого года ходит без остановок.

—А этот, конкретно этот поезд, он останавливался или нет?

Физиономия Римельта выразила озадаченность:

—Если конкретно… если этот… Я не могу сказать точно, штурмбаннфюрер. Если остановки отменили, то зачем этому останавливаться?

—А когда, когда вы об этом спрашивали?

—Да вот, накануне.

—Макс, вы не против, если мы с господином Римельтом съездим на вокзал?

Элерт взмахнул рукой:

—Пожалуйста, Кристиан. Для вас — всё, что угодно.

Римельт понял, что скорее всего выпивка сегодня отменяется.

По дороге на вокзал Шольц молчал, никак не реагируя на попытки Римельта пообщаться. В его молчании звенело холодное бешенство, но тугоухий гауптштурмфюрер этого не услышал. Он отчаянно потел и протирал платком круглое лицо и шею, думая о початой бутылке коньяка, припрятанной за настольными часами в столовом комоде.

Сперва начальник вокзала даже не понял, о чем его спрашивают. Два поезда, имея преимущество в расписании, никак не могли разойтись на объездном одноколейном пути: начальнику грозили расстрелом, если он немедленно не решит проблему, ибо один состав вез гаубицы и относился к ОКХ вермахта, а другой — запчасти и оборудование для танковой дивизии «Тотенкопф» и патронировался СС.

Шольцу пришлось трижды повторить свой вопрос, прежде чем потерявший голову начвокзала сообразил, о чем идет речь.

—Помилуйте, господа, — взмолился он, — да откуда же мне знать, где останавливался этот несчастный поезд? Доехал — и слава Богу!

—И все-таки, уважаемый, постарайтесь понять, что я вам говорю, — мягко настаивал Шольц. Маленький, щуплый, в форме штурмбаннфюрера СС он смотрелся внушительнее долговязого начвокзала. — Сию секунду, вот просто немедленно мне необходимо получить исчерпывающие данные по маршруту экспресса Цюрих — Берлин. Понимаете, голубчик?

Посмотрев в светло-серые с прицветом олова глаза Шольца, начальник вокзала все понял. Он как-то сразу успокоился и набрал номер диспетчерской. Поговорив вполголоса с дежурным по станции, он с какой-то заискивающей интонацией сообщил:

—Господа, прошу вас пройти на перрон Б, тот самый. Поезд еще там. У нас такой кавардак сегодня, знаете, все пути заняты. Персонал поезда будет ждать вас на перроне. Начальник и про- водники. Слава Богу, никто не ушел домой. Все там. Слава Богу.

На перроне возле пустого экспресса их дожидалась группа проводников. Одергивая темно-синюю униформу Рейхсбана, к Шольцу приблизился бледнеющий на ходу пожилой начальник поезда. Заикаясь, он только и смог выдавить из себя:

—К вашим услугам… к вашим услугам…

—Не волнуйтесь. Не надо так переживать. Вы ничего не нарушили, — успокоил его Шольц и мягко взял под локоть. — У меня к вам только один, очень простой вопрос: скажите, ваш поезд делал остановки в пути? Я имею в виду станции, не задержки по причине ожидания распоряжений диспетчера. Станции. С вот такой вот платформой. — Он притопнул ногой по асфальту. — Понимаете?

—Так точно, — встрепенулся оживший начпоезда, — поезд остановился.

—По какой причине?

—Кто-то дернул стоп-кран.

—Кто?

—Мы не разобрались. Это было неожиданно, ведь поезд следует без остановок, то есть без запланированных остановок. К тому же задержка была совсем коротенькая, три минуты.

—Три минуты… три минуты… — пробормотал Шольц с какой-то болезненной гримасой на лице. — Где это произошло?

—В Магдебурге. Прямо на станции. Я даже подумал, что, может, что-то изменилось в расписании.

—Хорошо. Скажите, кто-то из пассажиров вышел — в Магдебурге?

—Кажется, да… Магда, Магда, подойдите сюда. — Обернувшись, он подозвал проводницу. Та спешно подошла, на ходу поправляя на голове форменную пилотку с орлом и свастикой. — Ведь это у вас кто-то покинул вагон?

—Да, господин Баух, — кивнула женщина. — Он сказал, что ему повезло. Что не придется возвращаться в Магдебург из Берлина. И вышел… А что? Я же не могла запретить ему выйти. Он военный. Майор. Возвращался после лечения. Сказал, что в Магдебурге у него живет мать. Это обычное дело. Если кто-то хочет выйти раньше, мы никогда не препятствуем…

—Как он выглядел? — перебил ее Шольц.

—Такой… стройный. Брюнет. Я бы сказала, привлекательный мужчина.

Шольц достал из внутреннего кармана фотографию и показал ее проводнице:

—Этот?

Прищурившись, женщина посмотрела на фото.

—Да, это он. Только тот немного постарше. И без усов…

Так же молча возвращались обратно. Шольц сидел на заднем сиденье, Римельт — рядом с водителем. Прежде чем выйти из машины, Шольц, едва сдерживая раздражение, спросил:

—А вам не пришло в голову, Римельт, вам не пришло в голову… вы могли зафиксировать его еще на границе. Хотя бы зафиксировать.

—Виноват, штурмбаннфюрер, — ответил Римельт.

Вновь воцарилось молчание.

Выйдя из машины, Шольц окинул стоящего перед ним с виноватым видом Римельта:

—Сколько вам лет? — спросил он.

—Сорок восемь.

—Хороший возраст для Восточного фронта.

—Простите, штурмбаннфюрер.

—И вы туда отправитесь, дорогой мой, если через неделю этот человек не будет сидеть передо мной здесь, на Принц- Альбрехт-штрассе.

Он сунул Римельту фотографию. Перед тем как войти в здание гестапо, обернулся:

—Хартман, — с брезгливой миной бросил Шольц. — Его зовут Франс Хартман, черт побери.

С фотографии, ослепительно улыбаясь, на Римельта смотрел мужчина стопроцентно приятной наружности.