Вечером этого дня Гесслиц напился. В последнее время такое случалось с ним довольно часто. В полицейском управлении Нойкельна он полдня опрашивал перепуганных свидетелей вооруженного налета на ювелирный магазин, а когда наконец вышел на улицу, уже смеркалось. Возвращаться в пустую квартиру не хотелось, и он завернул в старинную пивную под вывеской «Ржавые усы». Там он сел в угол, заказал пива со шнапсом и весьма быстро опьянел. Давали тут только «Берлинер Вайссе», а Гесслиц терпеть не мог пшеничное. Поначалу ему было все равно, но, набравшись, он стал требовать «Берлинер Киндль», угрожая бармену, что арестует и выдерет ему усы. Пришлось посылать официанта к соседям, чтобы принести вздорному посетителю то, чего ему захотелось. Однако, когда сумка с бутылками была водружена на стойку, Гесслиц уже спал, уткнувшись виском в деревянную опору.

Жизнь без Норы потеряла для него смысл, превратившись в пресную обузу. Горечь утраты не только не притупилась с течением времени, но как будто даже крепче щемило сердце. Образ жены преследовал его: внезапно он видел ее то тут, то там, то слышал вдруг ее голос, и тогда он замирал на месте — до́ма, в толпе посреди улицы, — стараясь собраться с мыслями и осознать, что́ с ним такое; а уж в подпитии он общался с ней легко и свободно: гладил волосы, целовал, смеялся и в обнимку уплывал в забытье — тем подспудно он оправдывал для себя свое пьянство. Он так и не сумел втиснуть в свое сознание, что Норы больше не существует. И при этом все попытки заверить себя в том, что она просто уехала к сестре в Кведлинбург, потому что в Берлине опасно, что всё это временно и, когда война кончится, они обязательно встретятся, наталкивались на бесстрастную, как штамп в следственном деле, истину — он не увидит ее никогда.

Внешне Гесслиц несколько обрюзг, в лице время от времени проявлялось какое-то застывшее выражение. И раньше-то безразличный к своему внешнему виду, теперь он совсем наплевал на него, и, если бы не престарелая соседка фрау Зукер, которая, сочувствуя ему, взяла на себя посильную заботу о его быте, он так и ходил бы небритый, мятый и голодный.

При всем при том, даже напиваясь, Гесслиц все-таки умел удерживаться от лишней болтовни. Стародавняя привычка к самоконтролю срабатывала автоматически. И тот же Дальвиг, выполнявший функцию резидента советской разведки, встречаясь с ним, отмечал лишь усталый вид и некоторую замкнутость, которую можно было связать с последствиями личного горя, тем более что работал Гесслиц неизменно аккуратно. Сейчас Даль- вига в Берлине не было, командование верховного штаба ОКХ, где он служил, отправило его на север Германии в гау Померания с инспекцией резервных подразделений сухопутных сил, но Дальвига больше интересовал городок Вольгаст, что юго-восточнее острова Рюген, с пересыльным лагерем для военнопленных, куда, по данным советской военной разведки, были перевезены большие объемы оксида урана, так называемого желтого кека, который используется в цепочке обогащения урана. Так что, если отвлечься от служебных обязанностей крипо, у Гесслица образовался выходной, и он с чистой совестью засел в «Ржавых усах».

Повздыхав, бармен и официант решили не трогать его и дать выспаться за столом (с крипо лучше не ссориться), тем более что свободных мест в пивнушке хватало. Даже не стали убирать кружку с недопитым пивом и остывшие луковые кольца. Он так и сидел, неподвижный, как брошенная статуя, привалившись плечом к стене. На взмокшем от пота лице отпечаталась гримаса печали, по массивной переносице змейкой сползала слеза.

Гесслицу снились чайки.

Без четверти девять завыли сирены воздушной тревоги. Берлин давно не бомбили, люди отвыкли — от плохого отвыкают легко, поэтому многие поначалу даже не сообразили, что полагается делать, и лишь спустя несколько напряженных минут кто-то громко заметил, что наверняка будут бомбить Темпельхоф, важный объект, аэропорт, а это совсем рядом, и лишь тогда все потянулись на выход, стараясь не терять самообладания, однако, оказавшись на улице, те, у кого были силы, пустились бегом, так как до ближайшего бомбоубежища было аж три квартала. Бармен с официантом попытались растолкать Гесслица, но все напрасно: тот только мычал и угрожающе отмахивался. Тащить на себе такую тушу никто бы не смог, и они решили за- переть его в пивной, рассудив, что, когда они вернутся, скорее всего он еще будет спать, а если, не дай бог, бомба угодит в дом, ему будет уже все равно.

Налет не стал неожиданностью для ПВО Берлина. Его ждали. Последний раз сирены воздушной тревоги оглашали улицы столицы аж в начале декабря. С тех пор установилось затишье, окрашенное всё возрастающим напряжением. Первыми бомбардировочные формации «веллингтонов» и «либерейторов», ползущие вглубь территории, обнаружили наземные РЛС на побережье. В воздух поднялись «мессершмитты», ночные истребители с бортовыми радарами Bf.110, однако, в силу численного превосходства англичан, бой не был продолжительным. По всему маршруту небо усеялось серебристыми полосками станиоли, создающей радиопомехи для локаторов, что не повлияло на активность зенитной артиллерии на протяжении всего пути. Как бы там ни было, с десяток «вимпи» оказались на земле. При- мерно столько же ночных охотников отправилось следом.

На подступах к Берлину армаду британских бомбардировщиков встретили ночные «юнкерсы», с ходу ввязавшись в бой, заливая противника ливнем трассирующих пуль и снарядов. Не помогло. Массив тяжелых самолетов неуклонно двигался к на- меченной цели. Далеко в вышине повисло медленно нарастающее гуденье сотен моторов. Черные небеса причудливым орнаментом прорезали щупы мощных прожекторов, высвечивающие грозные машины, плывущие над городом.

Ухнули зенитные башни, одномоментно, слаженно, точно наземь сорвались многотонные плиты, и били, уже не останавливаясь; с верхних боевых платформ тяжелые пушки остервенело выплевывали в сизую муть 128-миллиметровые снаряды, покрывшие небеса сыпью пыльных разрывов. Грохот зенитной артиллерии слился с тяжелым ревом самолетных двигателей; в нарастающее крещендо пороха и стали то и дело прощальной нотой вплетался надрывный вой пикирующих машин.

Наконец черная туча британской авиации накрыла собой жилые кварталы, открылись бомбовые отсеки, и тысячи фугасных снарядов обрушились на город…

Ничего этого Гесслиц не увидел. Он очнулся лишь тогда, когда, отбомбившись, англичане покинули небо Берлина, а служба воздушного оповещения еще не подала сигнал отбоя. В темноте пустого зала он какое-то время соображал, где находится и что происходит. Щелкнул зажигалкой и при слабом свете мерцающего пламени огляделся. Допил выдохшееся пиво. Шатаясь, подошел к стойке, налил свежую кружку. Опустошив ее, направился к выходу, дернул дверь туда-сюда — дверь была заперта. Тогда ударом плеча он высадил замок и вышел наружу.

Правая сторона Донауштрассе была наполовину разрушена и горела. Кое-где уже суетились, растаскивали пылающие обломки, чтобы могли проехать пожарные автомобили, юнцы с серыми повязками Технической аварийной службы TeNo на рукавах. Перекрикивались они звонкими, ломающимися голосами, нарочито обильно используя похабную лексику, очевидно, для демонстрации ощущения бесшабашной мужественности. Гесслиц закурил, поднял воротник своего потертого кожаного пальто и медленно, как-то особенно заметно хромая, пошел по Донауштрассе в направлении Кройцберга.

По дороге за ним увязался неизвестно откуда взявшийся дурачок, свихнувшийся, по всей вероятности, на почве ужасов военных перипетий. Маленький, вертлявый, худой до истощения, в солдатской шинели без знаков различия, с дымчатой бороденкой, растущей как попало, он семенил рядом, пристраиваясь то с одного бока, то с другого, и тонким, срывающимся голосом, с эмфатической выразительностью на каждом слове, нёс околесицу:

—Ты бы, дяденька, взял — да рассовал бы их по карманам. А то они жгут, жгут. Горячо! Вертер, пули, Вертер! Вертер видел. Надо свернуться, как собачка. Тогда не достанет. Фельдфебель сказал, спрятаться. Как собачка, вот так свернуться, вот так. Никто не увидит, дяденька. Никто. Возьми «шмайсер» — там еще есть патроны! Спрячь по карманам. Горячо! Спрячь по карманам.

Гесслиц остановился, глянул в безумные глаза и спросил:

—Ты, что ли, Вертер?

—Вертер! — охотно кивая, постучал себя в грудь дурачок. — Вертер!

Гесслиц перегнал окурок в угол рта и тихо бросил:

—Пошел вон.

Внезапно лицо безумца исказила маска ужаса. Выпученные глаза впились в глубину черных руин.

—Смотри, дяденька, — заорал он, — вон! Я ее вижу!

—Чего? — Гесслиц обернулся туда, куда указывал измазанный в саже палец Вертера. Прищурился, пытаясь разобрать, что могло нагнать на него такого страху. Разбитый прямым попаданием американской фугасно-осколочной бомбы пятиэтажный дом сложился в причудливую конфигурацию, образовав пустоты, напоминающие пещеры. В темноте ничего не было видно. Перед руинами на груде щебня лежали две оторванные ноги в коротких сапогах. Гесслиц сдвинул шляпу на затылок и присел, уперев руки в колени.

—А ну-ка, вылезай, чего там! — крикнул он.

В черной дыре обозначилось какое-то шевеление.

—Ага! — заверещал Вертер. — Я же сказал! Я же сказал!

В ту же минуту, спотыкаясь на кучах камней, наружу выбралась девочка лет шести, с ног до головы покрытая кирпичной пылью, в рваном пальтишке без пуговиц и лыжной шапке явно не своего размера, из-под которой выбивались растрепанные светлые пряди. В рыжем отсвете пожаров казалось, что ее сотрясает дрожь, но нет, она не дрожала и была даже как-то подозрительно спокойна. Просто стояла на тоненьких ножках и глядела перед собой своими блестящими глазами, словно не понимала, зачем она очутилась в этом темном, чужом мире.

Гесслиц выпрямился, сунул руки в карманы и молча уста- вился на девочку.

—Там мама, там! — возбужденно суетился Вертер, тыкая пальцами в руины. — Головы нету. Вертер видел, головы нету. Возьми, дяденька! Жгут, жгут! Головы нету! Возьми!

Пожевав потухший окурок, Гесслиц выплюнул его и закурил свежую сигарету. Потом вынул из кармана смятую купюру в пять рейхсмарок, сунул ее в руку Вертера.

—Давай, — сказал он и похлопал его по щеке, — купи себе шнапса.

Он опять уставился на девочку, она на него не смотрела, странно спокойный взгляд ее был устремлен куда-то сквозь. Под носом до подбородка блестели влажные разводы.

—Пойдешь со мной? — спросил наконец Гесслиц. Сильным толчком он отодвинул в сторону лежавшие перед ней оторванные ноги.

Так же не взглянув на него, она кивнула.

—Тогда иди сюда, — сказал он.

Девочка послушно приблизилась.

—Хочешь на руки?

Она отрицательно мотнула головой.

—Ладно.

Он протянул ей руку. Молча, по-прежнему ни на кого не глядя, она вложила свою ручку в широкую ладонь Гесслица. Он сжал ладонь и поначалу даже не почувствовал, что в ней что-то есть, — такая худая, почти невесомая была кисть у девочки.

Вертера обуяла одному ему понятная радость. Его буквально распирало от этой радости. Не в силах сдержать эмоции он на- гнулся к девочке и с умильной улыбкой на губах протянул ей бумажку в пять рейхсмарок, которую дал ему Гесслиц. Она подняла голову, и их глаза встретились.

—Идем, — сказал Гесслиц, — нам долго идти.

Мимо один за другим промчались потрепанные «Магирусы», оглашая окрестности пожарной сиреной. Девочка даже не поёжилась.

Держась за руки, они медленно пошли по пылающей Донауштрассе в направлении Кройцберга, где жил Гесслиц, — большой, как медведь, мужчина и маленький ребенок.

При виде Гесслица с незнакомой девочкой фрау Зукер потеряла дар речи, но через пять минут она уже хлопотала на кухне, чтобы нагреть воду для ванной, — благо водопровод как раз в это время работал. Сам Гесслиц имел несколько растерянный вид: весь путь до дома ребенок не проронил ни слова. Гесслицу пришлось поднять соседку среди ночи, чтобы она помогла при- вести ночную гостью в порядок. Все попытки разговорить ее окончились неудачей — она словно язык проглотила. Так и не удалось узнать ни имени, ни того, что случилось с ее родителями.

Вообще говоря, война вернула Германии то, что она принесла другим: в одночасье тысячи немецких детей стали никому не нужными сиротами — беспризорниками или, как их называли, волчатами, поскольку зачастую они сбивались в стаи и жили по волчьим законам. Кого-то, конечно, вылавливали и отправляли в приюты «Лебенсборна», однако содержать подобные учреждения становилось все труднее: набрав «расово ценных» детей из оккупированных стран для воспитания и передачи их в немецкие семьи, в патронируемом СС «Лебенсборне» теперь не знали, что с ними делать.

В кухонном шкафу Гесслиц нашел несколько картофелин, пачку «Лейбниц-кекса» и говяжьи консервы, а также банку апельсинового варенья «Зенитс», которую купил для Норы как раз накануне ее гибели. Всё это продуктовое изобилие он сгреб и принес в квартиру фрау Зукер.

Отмывать девочку пришлось вдвоем, так как воду меняли четырежды. В итоге, выкупав ребенка до нужного блеска, сами измазались в какой-то сальной саже, въевшейся в кожу так, что хоть наждачной бумагой счищай. Потом фрау Зукер быстренько приготовила картофельную запеканку с консервированной говядиной, и девочка набросилась на нее, как голодная кошка. Гесслиц курил возле приоткрытого окна и подозрительно посматривал на нее. Есть ему не хотелось, да и фрау Зукер забыла ему предложить. Открыли банку с вареньем, положили в розетку, поставили на стол — но ребенок уже спал, свесив голову на грудь.

Решили до утра оставить девочку у фрау Зукер. Гесслиц сказал, что придет в семь, и отправился к себе. Заснуть он не мог. Сидел за столом, наполняя пепельницу окурками, смотрел в окно на черную улицу, чистил свой служебный «Вальтер ПП». Хотел выпить, даже достал бутылку, но, подумав, убрал обратно. Под утро он все-таки задремал, сидя в кресле.

Проснулся он от стука в дверь. На пороге стояла взволнованная и отчего-то сильно смущенная фрау Зукер.

—Заговорила, — негромко сказала она.

—Что? — не понял Гесслиц.

—Она заговорила, Вилли. Идемте.

Девочка сидела на высокой перине фрау Зукер, похожая на только что родившегося цыпленка. Она серьезно посмотрела на вошедшего Гесслица.

—Говорят, ты заговорила, — сказал он.

Она подняла тонкую, как веточка, руку и слабым голоском с выразительным усердием заученно произнесла:

—Фридо и Фрида кричат: Хайль Гитлер.

Гесслиц растерянно оглянулся на фрау Зукер. Та молча кивнула и шепотом добавила:

—А еще она сказала: «Смерть евреям».