По итогу разговора с Хартманом Бум отправил отчет Шелленбергу с так называемым разъездным агентом, курьером, который выполнял обязанности коммивояжера фирмы, торгующей дерматиновыми рюкзаками. В отчете Бум обещал, как только станет известно, телеграфировать о дате приезда Хартмана в Берлин — и теперь ждал ответа.

Бум жил один, бобылем, дочь была для него живительным источником света, и вот теперь она готовилась стать матерью, и, значит, в скором времени в мире Бума ожидались радостные перемены. Омрачало одно, о чем дочь говорила с напускным безразличием: та тесная, хоть и в три комнаты, квартирка, в ко- торой она проживала с мужем — бестолковым парнем, работавшим диспетчером на железнодорожной станции в Женеве (Бум считал его плохой партией своей наследницы), была слишком мала, чтобы свить ребенку пристойное гнездышко. Требовалось как можно скорее перебраться в более просторный дом и успеть до появления малыша провести ремонт и купить мебель. Поменять Женеву на Цюрих, где Буму легче было им помогать, дочь отказалась. Как обычно, всё свелось к деньгам, которых, как обычно, не хватало. Беда в том, что из-за боевых действий в дефиците оказались не только пломбировочные, но и вся линейка необходимых материалов; в первую очередь, заметно сократилась самая дорогостоящая услуга — протезирование. Доходов едва хватало, чтобы выдавать зарплату медсестрам и содержать кабинет. Что касается денег от СД, то в последнее время их ручей заметно обмелел: платили всё меньше и нерегулярно, объясняя это трудностями сообщения и пытаясь воодушевить золотым дождем, который при благоприятном развитии событий прольется после завершения войны.

Бум нервничал. Его самолюбие, самолюбие щедрого покровителя родни, страдало: он никак не мог примириться с тем обстоятельством, что он, еще недавно вполне себе состоятельный мужчина, способный содержать всё свое окружение и, конечно, дочь, теперь не в силах обеспечить минимально комфортный быт будущему внуку; а главное — ставка на сотрудничество с ведомством Шелленберга — впрочем, идейно прочное, абсолютно искреннее — в перспективе полного разгрома немецкого рейха, похоже, не оправдывала себя ни с политической, ни, что особенно болезненно, с материальной позиции. Погруженный в тяжкие заботы, Бум поначалу довольно равнодушно отреагировал и на решение Хартмана выехать в Германию 20 января, и на прилетевший из Берлина сигнал о готовности Шелленберга встретиться с Хартманом лично. Однако, немного поразмыслив, он оживился.

Часы на монументальной башне кирхи Гутхирт пробили двенадцать. К этому часу утренняя месса уже завершилась, неф опустел, только юные аколиты в белых альбах бегали туда-сюда, выполняя какие-то поручения. Бум присел на скамью, положил свою шляпу на пюпитр и замер, зорко следя за суетой возле алтаря. Засвербело в носу, Бум поспешно вынул платок и высморкался — звук с треском разнесся под сводами кирхи, отчего Бум испуганно пригнулся и осенил себя крестным знамением.

Наконец из пресвитерия в черной сутане со стоячим воротником и белой колораткой вокруг шеи вышел приходской викарий — могучего телосложения немолодой мужчина, в тяжелых складках на щеках и лбу которого угадывалось сходство с шарпеем. Глубоко спрятанные под надбровными дугами глазки сразу заметили единственного посетителя.

—О-о, господин Бум, — густым басом произнес викарий. — Почему так поздно? На литургию вы определенно опоздали.

Нацепив радушную улыбку, Бум быстрым шагом направился к викарию.

— Ах, преподобный Жозеп… Я могу называть вас по имени?

—Несомненно. Мы же старые знакомые, к тому же ровесники.

—Видите ли, дорогой Жозеп, я не посещаю мессы, поскольку с Богом предпочитаю общаться в одиночестве.

—Самонадеянное высказывание, — мягко заметил викарий. — Тогда что вас привело в стены нашего храма?

От взгляда викария не ускользнула на миг мелькнувшая в глазах стоматолога и сразу исчезнувшая растерянность. После секундного колебания Бум с решимостью сказал:

—Я бы хотел вернуться к нашему… к нашему прошлому разговору.

Широкая, достойная молотобойца ладонь легла ему на плечо.

—Тогда, Анри, пройдемте в сакристию. Там мы сможем по- говорить без свидетелей.

Справа от алтаря старенький пресвитер, опираясь на аналой, назидательно внушал полному, с румянцем в обе щеки диакону, как важно по ходу мессы исправно соблюдать церковное благочиние. Диакон слушал вполуха, украдкой наблюдая за викарием и его собеседником.

Сакристия или, по-другому говоря, ризница представляла собой небольшое помещение, заполненное всевозможной церковной утварью — аккуратно сложенными в стопки облачениями священников, богослужебными книгами, священными сосудами и многими иными предметами, назначение которых понятно было не каждому. Стены покрывали искусные фрески, иллюстрирующие строку из Послания апостола Павла к римлянам: «Nam, quos praescivit, et praedestinavit conformes fieri imaginis Filii eius ut sit ipse primogenitus in multis fratribus»[1]. Викарий плотно прикрыл резные двери.

Затем он извлек из кармана ключ, открыл дверцу шкафчика и достал оттуда графин с коньяком. Разлил напиток по хрустальным стаканам и, не проронив ни слова, протянул один Буму. Тот безропотно принял стакан. Они уселись в массивные, больше похожие на трон кресла и некоторое время молча потягивали коньяк. С лицом непроницаемо учтивым викарий явно испытывал терпение гостя. Наконец, Бум произнес:

—Преподобный, я долго думал над вашим предложением, может показаться, даже чересчур долго, но вопрос, поставленный вами в ходе нашей последней встречи, слишком серьезный, чтобы отнестись к нему без должного анализа, и вот что я вам скажу: я готов принять ваше предложение о сотрудничестве — ради того, чтобы способствовать установлению баланса в текущей политической ситуации. Вы правы, нам не достает взаимопонимания. Обмен информацией — первый шаг на этом пути.

Ничто не поколебало монументальности в позе викария Жозепа, ничто не повлияло на выражение вежливого любопытства на его лице. Пока Бум говорил, викарий еле заметно покачивал головой — то ли в знак согласия, то ли показывая тем самым, что он слышит собеседника. Стакан с коньяком почти целиком скрылся в его огромных ладонях. Выдержав паузу, он сказал:

—Вы действительно долго думали, Анри. Долго. Знаете, у нас говорят: дорога́ ложка к обеду. Как быстро летит время. Теперь многое изменилось. Незаметно пришла пора говорить о будущем, в котором сотрудничать станем даже не мы с вами, а сов- сем другие люди.

—Но эти люди не придут из пустоты, — неуверенно возразил Бум. — Так или иначе, с ними ведется работа, потому что они живут сегодня.

—Вот именно, вот именно, — подхватил викарий. — Но, в отличие от людей господина Гиммлера, у них есть перспектива. Моих друзей интересует перспектива, Анри. Как, впрочем, и всех чад Божиих, живущих в январе сорок пятого. — Он по- молчал и спросил: — Еще коньяку?

—Нет, спасибо.

Внезапно Бум осознал, что в его услугах более не нуждаются. Это было очевидно, и он тогда решил, что настал момент повысить ставки.

—Перспектива, — повторил он, поигрывая остатками коньяка в стакане. — Но ведь она может быть разной. Тут важно не ошибиться. Вероятно, ваши друзья ориентируются на перспективу процветания. Что ж, всем нам этого хочется. Процветания, возрождения… Однако радужные надежды легко перечеркнет — бомба.

—Бомба? Какая бомба?

—Атомная бомба, Жозеп. Не делайте вид, что не поняли.

—А при чем тут бомба?

—Ну довольно, — резко сменил тон Бум. — Всё вы пре- красно понимаете. Вряд ли для вас является новостью, что немецкая бомба реализуется — и реализуется успешно, несмотря на кошмарное положение на фронтах. Возможно, вас удивит, что урановый проект курируют люди СС, хотя думаю, вам это скорее всего тоже известно. А вот то, что люди СС уже торгуют атомной бомбой, вот этот аспект может оказаться в новинку. Нет, Жозеп?

—Что вы имеете в виду?

—Я могу ответить, что я имею в виду. Но при условии, если мы найдем почву для сотрудничества. Как вы понимаете, такая работа требует обоюдной заинтересованности, только тогда мы сможем иметь полезный результат. Согласны, преподобный? (Викарий медленно наклонил голову.) В таком случае необходимо обсудить компенсацию, включая, разумеется, величину аванса.

—Справедливо, Анри. — Викарий долил коньяка в оба стакана. — Но, прежде чем мы перейдем к обсуждению компенсации, хотелось бы получить от вас что-то, убедительно определяющее ее размер.

Бум отставил стакан. Заложил ногу на ногу и глубокомысленно посмотрел в потолок, откуда свисали редкой красоты гранатовые плафоны.

—Хорошо, — кивнул он устало. — Так и быть, в качестве жеста доброй воли я сообщу информацию, которая знаменует начало любопытных контактов между двумя неожиданными персонами… — он выдержал паузу, — Гиммлером и Алленом Даллесом. Вы слышали об Аллене Даллесе из Берна?

Викарий нагнул голову.

—Ну, так вот, — продолжил Бум, — организация мистера Даллеса обозначила готовность установить контакт с организацией господина Гиммлера.

—Зачем?

—Затем, что Гиммлер, СС, намерен поделиться атомными достижениями с противником ради решения некоторых своих проблем.

— Очертания вашего аванса становятся все явственней. Дальше, прошу вас.

Ровно в эту минуту ухо румяного диакона, которому уда- лось наконец отделаться от пресвитера, прижалось к узкой щели в стене, отделяющей сакристию от каморки, где хранились лопаты, метлы, совки и другие предметы дворницкого быта.

—Некто — назовем его посредником, хотя за ним стоит серьезная организация, — отправится из Берна в Берлин вечерним поездом двадцатого числа, то есть через три дня. — Бум отпил коньяка. — У него будут поддельные документы. Его задача — провести личную встречу с заинтересованной стороной в германском руководстве. Как только будет решен вопрос взаимодействия, посредник вернется в Швейцарию, чтобы уже тут зафиксировать связь с заинтересованными лицами, о которых я вам сказал. И имейте в виду, Жозеп, все дальнейшие контакты, связанные с бомбой, между германской стороной и американцами будут осуществляться при моем непосредственном участии.

—Кто же он? — спросил викарий.

Бум усмехнулся:

—Мужчина. Приятной наружности. Это пока всё.

Неожиданно ведро, поставленное на попа, резко смялось под весом взобравшегося на него диакона, и он шумно упал прямо на деревянные лопаты, после чего ему не оставалось ничего иного, как быстренько покинуть каморку.

Услышав грохот за стеной, викарий нахмурился и, подумав секунду, решил пока прервать разговор.

—Что ж, Анри, — сказал он, поднимаясь, — будем считать, что мы обо всем договорились. Во всяком случае, именно это я передам своим друзьям.

Бум был доволен собой. Возвращаясь в клинику, он думал, когда лучше позвонить дочери и что нужно купить для обустройства детской.

Тем временем оскандалившийся диакон, убедившись, что никто ничего не заметил, торопливо поменял литургическую далматику на темно-синюю шерстяную сутану, на голову нацепил фетровую шляпу сатурно и, отдуваясь, кинулся ловить такси. Он остановился на Телльштрассе возле неприметного особняка за плотным забором. Пройдя ко входу, тщательно вытер ноги о половик, огляделся по сторонам и нажал кнопку звонка. Открывшая дверь горничная молча провела его на верхний этаж. «К вам господин Аренмауэр», — почти прокричала она. «Пусть войдет», — отозвались из-за двери. Диакон поклонился горничной и, слегка приоткрыв дверь, пролез в образовавшуюся щель. Внутри, положив ноги на письменный стол, сидел средних лет мужчина с гладко выбритой челюстью английского бульдога и курил сигару, пуская вверх кольца дыма.

—Аренмауэр, — произнес он, смакуя каждый звук. — Красивая у вас фамилия, молодой человек. Что это значит? Стена… Линяющая стена? Странно. А мне так кажется, это что-то парящее, взлетающее под облака. Но — стена?.. С чем пожаловали? Да вы садитесь.

Диакон сорвал с головы сатурно и присел на краешек дивана.

—У меня информация, — судорожно сглотнув, сообщил он.

—Вот как? Какая же?

—Мне удалось подслушать обрывок разговора нашего викария с каким-то господином, он не нашей паствы. Они говорили о каком-то человеке, мужчине, который в скором времени поедет в Берлин.

—И что же?

—Он поедет под вымышленной фамилией. И он должен будет встретиться с кем-то в германском руководстве — так сказал тот господин. А потом он вернется в Швейцарию, чтобы вести переговоры между германской стороной и американцами.

—И когда он уезжает?

—Двадцатого. Ночным поездом.

—Интересно. О чем же они хотят договариваться с американцами?

—О бомбе, мой господин. Да, он так и сказал — о бомбе.

Хозяин кабинета закашлялся и сбросил ноги со стола.

Викарий Жозеп тоже не сидел на месте. Сразу после разговора с Бумом он перешел в капеллу. Там он открыл крышку письменного бюро, взял чистый лист бумаги и изложил на нем содержание беседы со стоматологом из Ризбаха. Сложил лист вчетверо и поместил его в конверт, который запечатал сургучовой печатью. Надписал конверт одной строчкой: «Тунштрассе, 60». Затем он вызвал к себе юного министранта.

—Сейчас же поедешь в Берн, — сказал он, протягивая письмо и денежную купюру. — На конверте — адрес нунциатуры. Это на всякий случай, если забыл. Попросишь вызвать преподобного Антонио Борелли. Запомни — Антонио Борелли. Передашь ему письмо лично. Только ему, Бастиан. Даже нашему прелату Филиппо Бернардини, если встретишь его, не смей отдавать это письмо. Ты всё понял?

Спустя три часа послание викария Жозепа лежало на столе советника нунциатуры епископа Антонио Борелли. Тот прочитал письмо дважды, потом снял маленькие золотые очки и позвонил в колокольчик.

—Пригласите сюда викария Жоржа-Луи, — приказал он вошедшему диакону.

Викарий также два раза прочитал письмо Жозепа. Поверх очков вопросительно посмотрел на епископа:

—Нам предупредить наших американских друзей, преподобный?

Борелли взял из миски грецкий орех, легко разломил его, зажав между большим и указательным пальцами, и тихо спросил:

—О чем?

—О том, что человек, посланный установить связь с их германскими партнерами, раскрыт, и значит, ему грозит смертельная опасность. Быть может, они отменят его поездку в Берлин?

Из треснувшей скорлупы Борелли аккуратно вынул неповрежденный орех.

—Смотрите, — сказал он, — не правда ли похож на человеческий мозг?

—Похож, — согласился викарий.

Борелли зажал орех своими крупными, рафинадно-белыми зубами и медленно раздавил его.

—Я думал, вы более изощрены умом, мой любезный викарий, — сказал он. — Чего бы вам хотелось достичь подобным сигналом? Сорвать переговоры, позволяющие приоткрыть завесу тайны над урановыми разработками германцев?

—О! — викарий покраснел и покорно склонился перед епископом. — Я не подумал.

— Напрасно. — Борелли смахнул скорлупу от ореха в мусорную корзину. — Ухо, мой дорогой, ухо. Самый надежный орган. Не язык… Полагаю, мы составим послание в Рим, где обозначим такую линию: усилиями викария Жозепа в обозримом будущем появится возможность знать досконально о практических достижениях Гитлера в создании атомного оружия. Также мы сможем быть в курсе намерений наших американских друзей, которыми они могут не захотеть с нами поделиться. А пока викарию Жозепу надлежит выяснить, кто тот человек, который поедет в Берлин, и что он делает в Швейцарии. Пометьте исключительную важность этой информации. Имя, чем занимается, хорошо бы получить фотографию. — Он вытянул вверх указующий перст. — Пом- ните, Жорж-Луи: быть там, где нас нет, — не этой ли миссией наделил нас Святой престол?

—Конечно, преподобный. Как же я глуп.

—Ну-ну, не кайтесь в том, в чём нет вашей воли. К тому же не так вы и глупы, мой мальчик, как хотите казаться.

Обсудить новость, которую принес диакон кирхи Гутхирт, смогли только в четыре часа пополудни на вилле Штутц близ Люцерна, считавшейся официальной резиденцией «Бюро Ха», независимой разведслужбы, негласно поддерживаемой (в том числе и финансово) швейцарской разведкой в лице 5-й секции Генерального штаба. Автомобиль капитана Велленброка, того самого, к которому прибежал диакон, угодил в пробку из-за дорожной аварии, а после капитан перепутал шоссе и долго выбирался к нужной трассе.

От 5-й секции присутствовали подполковник Рутер и не представившийся человек в темном костюме, который был ему заметно велик. Из Люцерна приехал начальник «Бюро Ха» майор Хаусманн, пожухлого вида, сухопарый, подчеркнуто опрятный мужчина с лицом человека, уставшего от глупости окружающих. Велленброк рублеными фразами донес до собравшихся всё, что сообщил ему диакон. После непродолжительного обсуждения сошлись во мнении, высказанном Рутером, что делать пока ничего не нужно.

—Пусть едет, — сказал Рутер. — Не будем ему мешать. Но надо взять под контроль всю эту ситуацию. Ведь это Даллес?

—Кто же еще? — кивнул Хаусманн.

—Даллес на нашей территории, — подал голос человек в костюме. — Мы с ним работаем. Может, спросить его, как говорится, в лоб: что он, черт побери, задумал?

Все с удивлением посмотрели на него, Хаусманн закатил глаза, но никто ничего не сказал.

В конце концов приняли решение не предпринимать ничего, держать, как говорится, руки в брюках и пока просто следить за ходом событий. Информировать людей Даллеса об утечке из его ведомства также посчитали нерациональным. Единственное, что нужно было сделать, — это определить личность посредника после его возвращения из Берлина.

—Капитан, — обратился Хаусманн к Велленброку, — свяжитесь с таможней, пусть незаметно составят список пассажиров поезда Берн — Берлин от двадцатого января. Нас интересуют мужчины всех возрастов. Что до «приятной наружности», установите наблюдение на перроне. Кто сообщит Массону?

Полковник Массон руководил 5-й секцией Генштаба — военная разведка.

Ближе к вечеру с разницей в полчаса на адреса в Цюрихе и Берне, где размещались конспиративные явки гестапо, поступило два, по сути, одинаковых письма, содержавших информацию о том, что 21 января в Берлин из Берна прибудет эмиссар УСС, чтобы установить контакт с кем-то из высшего руководства Германии для последующих переговоров по вопросу, касающемуся, вероятно, атомной бомбы рейха.

Письма пришли от викария Жоржа-Луи и капитана швейцарской разведки Велленброка.