– Да ты с ума сошел! Тебя снимут на первой же станции! Тебя и здесь пасет гестапо, а там-то уж… Чуешев даже запнулся от удивления: по правде говоря, такого отчаянного авантюризма от рассудительного Хартмана он не ожидал.

—Не преувеличивай, — отмахнулся Хартман и рассеянно огляделся: — Да где же он, черт побери?

Зимний пляж всегда выглядит пустынным, а утром, когда вод- ная гладь сливается с холодным, пасмурным небом и противоположного берега более не существует, в его пейзаж вплетается одиночество какого-то вселенского свойства; и ржавый флагшток с мелко подрагивающим тросом, и увязшая в заснеженном песке скамья, и тянущийся к воде деревянный настил кажутся странными и ненужными предметами в этом заброшенном мире.

Хартман медленно расхаживал вдоль кромки воды, нервно поглядывая на часы.

—Если хочешь узнать мое мнение… — начал Чуешев, но Хартман его оборвал:

—Не хочу. — Он отбросил недокуренную сигарету. — Мы торчим здесь уже лишних семнадцать минут.

Они ждали Тео Цитраса — агента советской разведки, «сидевшего» на радиоточке. Он жил в Люцерне. Дорога до Цюриха отнимала минут сорок. И теперь он опаздывал, чем несказанно раздражал Хартмана, потому что так было всегда.

—Чему ты удивляешься? В стране часов и будильников так и подмывает нарушить ход времени. — Нахохлившись, Чуешев сидел на спинке скамьи. — Тео — вообще итальянец. Или еврей. Итальянский еврей. Знавал я одного еврея, часовщика, между прочим, так для него час делился на четыре четверти: первая четверть, вторая четверть — ну, и так далее. И никаких минут.

—Похоже, у Цитраса два часа в одном, — проворчал Хартман.

Он сунул в рот новую сигарету, щелкнул зажигалкой, затянулся — и тут появился Цитрас. Пухлый, курносый, взмокший от пота, в перекошенном пальто, он почти бежал по пляжу, утопая в песке, и заранее всплескивал руками.

—Чтоб тебя, Тео! — не сдержался Хартман, машинально отбросив (и сразу пожалев об этом) едва раскуренную сигарету.

—Стой, стой, стой, Франс! — предусмотрительно заверещал тот издали. — Сломалась долбаная машина! Дергаю за рычаг — туда! сюда! — не идет! Я же не знаю, как она работает! Бросил посреди мостовой! Пришлось — на автобусе! А он — ползет, зараза, как телега! Ай, думаю, не успеваю! Тут, глядь, — такси! Я выскочил — вот так, руками прямо! схватил: вези, кричу, зараза, а то прибью! Еле дотащился! Уф-ф!

При взгляде в честные глаза Цитраса у Хартмана само по себе выветрилось негодование: прибить тот мог разве что муху. Хартман махнул рукой, поднял воротник пальто и занялся оче- редной сигаретой.

—Слыхал я, в Люцерне блондинки повывелись, — обратился к Цитрасу Чуешев. — Перекрасились, говорят, на всякий случай, чтоб не смахивать на ариек. Теперь не модно. А мне, грешным делом, жаль, люблю светленьких.

—У тебя одно на уме, — криво усмехнулся Тео. — Мало тебе девиц в Цюрихе? Приезжай. В Люцерне одни старухи. И все блондинки, как ты любишь.

—Довольно, — отрезал Хартман и подошел к Цитрасу: — Ну, что? Ответили?

—Ответили.

Имелась в виду реакция Центра на вчерашнее донесение о встрече со стоматологом Шелленберга. Полночи Ванин со своими доверенными сотрудниками ломал голову, как в сложившихся обстоятельствах рационально выбрать вектор поведения для Хартмана. При известной свободе маневра ему требовалось разрешение Москвы на действия, от которых зависела его миссия.

На столе, покрытом казенным зеленым сукном, в пелене табачного дыма мягко светились зеленые абажуры настольных ламп: по мнению Ванина, такое освещение помогало сосредоточиться. Ванин расслабленно сидел на столе, Коротков допивал очередную чашку крепкого кофе, Зотов, майор из аналитической службы, тяжело осев на локти, старался удерживать голову прямо: он почти не спал вторую ночь подряд. Периодически появлялся и убегал к себе, где шло свое совещание, другой майор — Осипов из 2-го отдела (Западная Европа, Скандинавия).

Им нужно было принять решение, цена которого равнялась цене жизни Хартмана.

—Значит так, — встрепенувшись, Ванин энергично растер пальцами виски́, — давайте-ка соберем всё в кучу. — Он спрыгнул со стола и принялся ходить взад-вперед. — Что мы имеем? Баварец отправляет Леве в Берлин, чтобы тот возобновил дружбу с доктором Зибертом, причастным к урановой программе. Так? Так. Зиберта пасут американцы. Это их канал. После встречи с Зибертом Леве убивают на улице. В УСС знают, что именно Баварец послал Леве в Берлин. Напрашивается вывод: в УСС не хотят, чтобы Баварец приблизился к контактам Зиберта. Почему? Почему вместо того, чтобы пойти с Баварцем на разговор, они предпочли его изоляцию? Возможно, потому, что им известно — или они догадываются, — что Баварец работает на нас. Так?

—Или на другую разведслужбу, — добавил Зотов.

—Вот это последнее — как раз то, в чем надо их убедить, — подхватил Коротков. — Чтобы они исключили его причастность к нам.

—Правильно. Только как? — продолжил Ванин. — Ладно, Баварец идет к ним, желая заинтересовать прямой информацией по немецкой урановой бомбе. Это то, от чего не отпихиваются ни при каких обстоятельствах.

—Ну, допустим. Допустим, они каким-то образом поверят, что Баварец не работает на Москву. Или сделают вид, что поверили. — Зотов достал из кармана коробочку с ментоловым порошком и понюхал его, чтобы немного взбодриться. — Допустим… Но проблема в том, как продать им Шелленберга. И при этом остаться в игре.

Коротков невесело усмехнулся:

—Разумеется, поняв, кого он к ним притащил, они возьмут всё, а потом сбросят его, как ненужный балласт. Кому он нужен, такой свидетель?

Наступило глубокое молчание, нарушаемое только стуком напольных часов.

Вошел Осипов и молча сел за стол.

Ванин сунул в губы папиросу и принялся искать зажигалку. Не нашел и перегнулся через стол к Короткову, чтобы прикурить от его сигареты.

—Кто-то должен страховать, — сказал он, затянувшись. — Кто-то, кому поверят обе стороны. Можно отмахнуться от человека, но — не от организации. По всему выходит, что нужна организация.

—Где же ее взять? — вздохнул Зотов.

—А кто сказал, что она должна быть на самом деле? — Ванин сел за стол и сложил руки, как школяр. — Нам хватит того, чтобы в ее существование поверили. Вспомни: Якушев, организация «Трест». Ведь никакого «Треста» не было. А уверенность в том, что он есть, была.

—Так это когда было-то.

—Какая разница? Принцип. Принцип же… Вот что, Толя, — обратился Ванин к Осипову, — запроси в третьем отделе — только срочно! — по Даллесу: кто из эсэсовских бонз в послед- нее время пытался выйти на УСС?

—Хорошо, Павел Михайлович. — Осипов загасил папиросу и, прежде чем идти, сказал: — То, что пытались, это факт. Но неудачно. Даллес промолчал. Вы знаете, был негласный запрет Рузвельта на контакты с СС. А теперь его нет. Вот и полезли.

Осипов вышел.

—Ну, хорошо, а немцы? — спросил Зотов. — Как с ними-то быть?

По окрашенным дневной щетиной скулам Короткова прокатились желваки.

—С немцами не понятно, — мрачно сказал он. — Почему они должны ему верить? Я не представляю себе аргументы, которые их удовлетворят. Положительных факторов два: нет времени, значит, надо срочно спасать свои задницы, и второе — только Даллес способен предоставить надежные гарантии для их спасения. Они будут рисковать. Гиммлер будет рисковать. Так мне кажется. Но Баварец, что он для них? Ему ведь пришлось бежать из Берлина. Гиммлер может воспринять его посредничество как ловушку. И тогда…

—А если его просто хотят заманить в рейх? — спросил Зотов.

—Зачем? Он и в Цюрихе, как под лупой. Понадобится, гестапо вмиг перетащит его через кордон.

—Честно говоря, поездка Баварца в Германию может закончиться катастрофой.

—Но она логична. Вряд ли у Шелленберга сейчас есть возможность прошвырнуться в Швейцарию. А риск обнаружить свои поиски связи с американцами велик, ой, велик. Он осторожный человек, этот Шелленберг. Он предпочтет свою территорию. Это нормально.

—А что, если и для немцев Баварец будет как представитель некой структуры? — вмешался Ванин. — Да что там структуры — УСС! Даллеса!

—Его раскусят при первом же прямом контакте, как вот этот сахарный оковалок, — кивнул на сахарницу Коротков.

—Не факт. — Ванин даже встал. — Подумайте: Даллес должен считать, что Баварец — часть организации Шелленберга, Шелленберг должен считать, что он — часть организации Даллеса. Будет у них время и желание разбираться, когда прямой контакт состоится, — при условии, если связующим звеном выступит Баварец? Ведь речь идет об атомном оружии. Баварец должен заручиться полномочиями — и у тех и у других. Поверят ему, будет время, чтобы сориентироваться.

—Сырая… но вполне себе рабочая версия, — подумав, согласился Коротков. — Надо ее хорошенько обмозговать… И всё, что мы знаем про контакты Даллеса с немцами, надо сообщить Баварцу заранее.

—Это само собой.

—Если он будет задавать темп переговоров… если покажет, что без него ничего не получится… понимаете? Баварцу придется действовать самостоятельно… по ситуации, и раз уж мы не можем подстраховать, то должны ему это позволить. — Как-то жадно, в две затяжки Ванин докурил папиросу, раздавил окурок в пепельнице. Взглянул на Короткова, на Зотова, таращившего на него красные, слезящиеся глаза, и сказал: — Задача у него, прямо скажем, совсем незавидная: из хвоста событий переместиться в их голову.

Зотов вдруг клюнул носом, встрепенулся и тихо извинился. Не сказав ни слова, Ванин быстрым шагом прошел в приемную, где, скрючившись на диване, задремал Валюшкин, и рявкнул, чего никогда не бывало:

—А ну-ка встать! Развалился тут, понимаешь!

Валюшкин кубарем скатился с дивана, вытянулся в струнку.

—Четыре кофе ко мне! Быстро! — И, вслед уже несущемуся по коридору Валюшкину, прокричал: — Сахар — чтоб песком, не колотый!

…Откуда-то из глубины тумана слабо донесся протяжный гудок. Словно вторя ему, над водой полетел одинокий крик не- видимой чайки.

По памяти, слово в слово, Цитрас повторил шифровку из Центра.

—Они согласны, Франс, — добавил он от себя. — Согласны. Так и отбили: действуйте по обстановке.

Хартман кивнул. Задрал голову в поисках птицы, но ничего не увидел — только белая, бездонная мгла. Выпустил дым через нос и посмотрел на сигарету.

—Всё ж таки «Честерфилд» — порядочная гадость, — заметил он.

—Ходят слухи, их делают в лепрозории, — пояснил Чуешев. — Самая ходовая валюта в лагерях военнопленных. Даже присказка есть такая: «Если янки порезвится с моей сестренкой, я получу «Честерфильд».

—Ну, да, ну, да… — пробормотал Хартман.

—Откуда знаешь? — поинтересовался Цитрас.

—Шепнула одна красотка с крылышками.

Хартман затянулся дымом и ловким щелчком отправил окурок в озеро.

—Давайте так, — сказал он, поправляя пальто. — Тео, готовишь документы: срочно, эсэсовские… хотя нет, лучше вермахта. Майор… да, майор — хорошо… По линии снабжения… Кеннкарте, райзепасс, зольдбух, значок за ранение — пулевое, сорок четвертый год, ну, ты сам всё знаешь. И легенда. Да, и не забудь: записи в зольдбухе — разным почерком, чтоб не получилось, будто один штабной писарь мотался за мной по всем фронтам.

—Мы проведем тебя по франкфуртскому отделению Управления обмундирования и снаряжения вермахта, — сказал Цитрас, промокая платком вспотевший лоб. — Там разбомбили штаб с личными послужными делами, а копии канули на Восточном фронте, так что установить твою личность будет не так-то просто.

—Хорошо, — кивнул Хартман и повернулся к Чуешеву: — Макс, с тебя маршрут. Всё, что необходимо: билеты, регистрация, уведомительные квитанции, ну, и так далее. Недели хватит?

—Вполне, — неохотно отреагировал Чуешев: ему очень не нравилась вся эта затея. — А как ты вернешься? — спохватился вдруг он.

—Не переживай. Это мое дело. Вернусь. — Хартман сбил пепел с сигареты. — И вот еще: на время, пока меня не будет, надо, чтоб ты уехал куда-нибудь в горы подальше, на недельку. Куда-нибудь в Венген, Интерлакен, что-нибудь такое. Но- мер в отеле оформишь на мое имя. Можешь взять с собой свою княжну. Посиди там.

—Понял, — произнес Чуешев, слабея от восторга.

—А я? — встрепенулся Цитрас.

—У тебя же нет княжны, — усмехнулся Хартман.

—А я заведу.

—Вот тогда и поговорим

—Ладно, — махнул рукой Цитрас. — Легенду я тебе дам. Выучишь. Есть у меня биография.

—Тогда решено, — подытожил Хартман. — Я уезжаю двадцатого. Ночным поездом. Купе второго класса.