8-й район Рисбах, что на правом берегу Цюрихского озера, выделялся среди других районов города сумбурной застройкой и при этом оставлял впечатление скучной провинции. Словно выпеченные на одном противне и неловко ссыпанные на землю, дома совершенно произвольно обозначили улочки и переулки, в которых легко было потеряться случайному прохожему. На каждом шагу попадались то юридическая контора, то клиника, то ремонтная мастерская, то аптека. Повсеместно царил дух Морфея, и даже прогуливающиеся в розовой дымке мороза мамочки с колясками и бегающими детьми навевали сонную дремоту.

Стоматологический кабинет Анри Бума располагался, пожалуй, в самом покойном месте Рисбаха: окна его выходили на старое кладбище Рехальп и на отель с не очень жизнеутверждающим названием «Урненхоф» — «Двор для урн».

К безликому зданию клиники Бум подъехал на такси. Со вздохом расплатился с водителем и быстрой походкой пятидесятилетнего бодряка направился внутрь. Бум слегка простыл, но это не могло омрачить хорошее настроение, так как именно сегодня живущая с мужем в Лозанне дочь сообщила о будущем прибавлении семейства — Бум давно мечтал о внуках, тоскуя по тем временам, когда его дети были малышами и он с удовольствием с ними возился. Прежде чем войти, Бум тщательно вытер подошвы ботинок, прислушался к тишине кладбища, окрашенной тонким писком одинокой птицы, втянул в легкие свежий воздух. Ему казалось, что жизнь вышла на новый круг, обещавший яркие впечатления.

Рыжеволосая ассистентка Агнес помогла ему снять пальто и тихим голосом сказала, что в кабинете его ждет пациент, назвавшийся старым приятелем. Низкорослый, изящного телосложения, с красной кожей гладковыбритого лица, как будто обожженной североафриканским солнцем, Анри Бум неизменно производил впечатление человека, которому можно доверить самое сокровенное. Он озадаченно пожал плечами. Переобулся, облачился в белый халат и, приглаживая растопыренными ладонями седую шевелюру, прошел в свой кабинет.

—А-а, господин Хартман, — мягким басом протянул Бум, пряча удивление в радушной улыбке. — Или лучше Лофгрен? Никогда бы не подумал, что с такими крепкими зубами, как у вас, может что-то случиться.

Хартман сидел в стоматологическом кресле, расслабленно откинувшись на подголовник.

—Как вы меня отыскали? — спросил Бум, намыливая руки над раковиной.

—Помилуйте, Анри, — улыбнулся Хартман.

Бум согласно кивнул:

—Ну, да… конечно.

—Знаете, — сказал Хартман, — если вы наденете морской китель, скажем, адмиральский…

—…то буду похож на Канариса, — подхватил Бум. — Любимая шутка Шелленберга. А вы знакомы с Канарисом?

—Не то чтобы знаком, но доводилось общаться.

—Тонкое замечание. Не всегда знакомство бывает обоюдным. А у меня сегодня радостная новость: моя дочь намеревается подарить мне внука. Или внучку — уж как придется. Сегодня вечером я выпью кальвадоса в соседнем баре. Так что не вздумайте испортить мне праздник.

—Портить праздники — моя профессия. Но так и быть — сегодня я вас пожалею. Мои поздравления, Анри.

—Благодарю вас.

Бум надел на голову медицинскую шапочку-колпак и присел возле Хартмана на табурет, сложив руки на коленях.

—Нуте-с, Франс, с чем пожаловали?

—Вы не против? — Хартман достал пачку сигарет.

—Прошу вас.

Закурив, Хартман вылез из кресла и задумчиво прогулялся по кабинету под внимательным взглядом Бума. Надо было начать разговор, и он решал, как это сделать. Наконец он замер на месте, нахмурился, поглаживая указательным пальцем тонкую полоску чуть поседевших усов над губой. Потом спросил:

—Скажите, Анри, у вас не возникает ощущения, что наше взаимодействие приобретает все больше рутинный характер?

—Вы находите? — вернул вопрос Бум.

—Ну, действительно, посудите сами, хоть и с большими перерывами, мы общаемся с господином Шелленбергом уже более полугода. Да, сведения, которые вы поставляете, имеют высокую ценность, грех жаловаться. Для нас. А что ваша, так сказать, сторона? Вы всем довольны? — Хартман присел на подлокотник кресла, кончиками пальцев снял крошку табака с языка. И поскольку Бум продолжал молчать, продолжил: — Вы же видите, центры силы смещаются, и тот, кто ранее был первым, сегодня уже отстает. Как на скачках — фаворит набирает ставки до тех пор, пока откуда ни возьмись не появится dark horse.

—Dark horse, — повторил Бум, не снимая учтивого выражения с лица. — Кто же это, по-вашему?

—На выбор — американцы или, если угодно, русские. Решать будут они. — Хартман выпустил дым через ноздри. — Да вы и сами понимаете. Это же очевидно.

Хартман готовился к этому разговору, но вдруг поймал себя на мысли, что не знает, как его лучше вести.

Стоматолог подумал и с доброжелательной улыбкой спросил:

—Вас так беспокоят ставки господина Шелленберга?

Хартман ответил ему такой же милой улыбкой:

—Главным образом, господина Гиммлера, Анри. Его ставки пахнут золотом.

—Ах, вот оно что.

—Я думаю, — спокойно продолжил Хартман, — господину Шелленбергу потребуется всесторонняя поддержка после того, как Германия потерпит поражение. Нельзя ориентироваться только на один центр силы.

—Насколько мне известно, люди, близкие рейхсфюреру, пытаются. — Бум печально вздохнул: — Но пока безрезультатно.

—Если вы о миссии Бернадота, то ее гуманитарный аспект привлекает к себе внимание всех разведок мира. Там сло́ва в простоте не скажешь — сразу заподозрят в потакании дьяволу. На трибуне да в переполненном зале трудно удерживать нужный тон в деликатном разговоре. Торгуя заключенными концлагерей, Гиммлер больше пятнает свое имя, нежели укрепляет авторитет. Он считает, что под знаком Красного Креста можно установить сотрудничество с влиятельными господами в Вашингтоне? У меня бы язык не повернулся упрекнуть рейхсфюрера в наивности. Следовательно, он мечется, совершает ошибки, которые только отталкивают тех, с кем он желает установить контакт.

—Есть и другие посредники.

—Гогенлоэ? Бросьте. Князь сам дискредитирован по самые уши. Он так и не покинул ряды НСДАП, как, впрочем, и сын, оберштурмбаннфюрер, между прочим.

—Как и вы, — с лукавой улыбкой заметил Бум.

—Да, как и я. Какая-то причастность к заговору против Гитлера не заслонит эсэсовского звания. Тем более что князь не сильно-то и пострадал.

—Вы очень информированы, Франс.

—Увы, «многие знания — многие печали». Не так уж много радости доставляет мне моя информированность. Впрочем — что я? Песчинка в потоке бури.

—Или, может, булыжник?

—Вы мне льстите.

Хартман подошел к окну, отвел занавеску.

—А светает уже чуть раньше, — сказал он, задумчиво глядя на улицу. — Еще недавно в этот час было темно. Вас не удручает вид на кладбище?

—Memento mori, Франс. Memento mori. Когда я смотрю на кладбище, то думаю о людях, которые там лежат. Здесь покоится прах Генриха Федерера. При сомнительной репутации он был хорошим писателем. Не читали? Почитайте «Регину Лоб», прекрасная история. Здесь могила Альфреда Вернера, выдающегося химика, нобелевского лауреата. А рядом — обычный каменщик. Сколько домов он построил в округе — один, десять, сто? — никто не знает. Sic transit gloria mundi. Нет-нет, меня не удручает этот вид из окна. Он помогает мне сохранять достоинство в минуту слабости.

— Кстати о слабости. — Хартман решительно перешел к делу. — Я бы не сказал, что переговоры с Лондоном зашли в тупик или что от Лондона больше ничего не зависит. Зависит — и многое. Черчилль — игрок, способный смешать любые карты. С ним считаются. Но козыри не в его колоде. Период ставок закончился. Идет игра. Вам нужна лучшая рука, Анри, иного не дано.

—Я стоматолог, Франс. Лучшая рука нужна господам в Берлине, а не мне. Но я вас понимаю. И у меня нет аргументов против. Только вопрос: как быть, если невеста нравится жениху, но категорически не нравится его родителям?

—Зачастую эту дилемму разрешает величина приданого.

—А приданое-то убывает на глазах.

—Да, убывает. Но один бриллиант продолжает сиять и сияет всё соблазнительнее — урановая бомба.

Бум снял с головы шапочку и предложил:

—Не желаете прогуляться?

—С удовольствием.

На кладбище было пусто, даже служители куда-то запропали, отчего дорожки среди надгробий так и лежали неубранные после ночного снегопада. Воздух был свеж и резок. Стояла удивительная тишина, которую не разрушали даже сварливые крики ворон в костлявом переплетении высоких крон. По искривленным стволам сосен бесшумными тенями деловито сновали серые белки. Казалось, мир задремал на погосте скорбного забвения живой жизни.

—Правильно ли я вас понял, Франс, — говорил Бум, кутаясь в бобровый воротник, — что вы предлагаете открыть еще один канал связи по известной теме — на сей раз с новым, скажем так, более весомым контрагентом?

—Да, именно это я имею в виду.

—Информированы ли о ваших намерениях высокие господа в Лондоне?

—Нисколько. В определенное время мы сможем проинформировать их об этом, если будет нужно закрепить результаты.

—А что же тогда делать с СИС?

—Ничего. Работать так, как и работали. По-прежнему не стоит класть яйца в одну корзину.

Бум замолк. Часто вырывающийся пар изо рта выдавал дыхание сердечника. Подумав, он сказал:

—Знаете, германская разведка уже имела некоторые сношения с мистером Алленом Даллесом, который обосновался в Женеве. Он не пожелал их развивать, резко оборвал из-за того, что некоторые факты, связанные с СС, показались ему слишком неприглядными. С тех пор все попытки связаться с его людьми натыкались на стену. Думаю, Шелленберг позитивно воспримет возможность возобновить такие контакты на взаимоприемлемой основе. Но, как вы понимаете, всё это слишком опасно. Никто не может вот так просто постучать в дверь и подсесть к камину. Я слышал, что в рейхе сейчас модно вешать врагов на струне от рояля. Так они дольше страдают.

—Мда, варварство, — согласился Хартман. — Надеюсь, по итогам войны вешать станут на простых веревках. С мылом.

—А вы шутник.

—Просто я люблю всё делать в срок. Обесцененное время стоит дороже всего. Скоро кто-то заплатит за него головой, и это не самая большая цена. — В голосе Хартмана появился металл. — Помните: желающих — хоть отбавляй. Есть такая африканская поговорка: бежать надо не быстрее леопарда, а быстрее, чем остальные члены племени.

Бум улыбнулся:

—А что, очень красноречиво.

—Да уж, в Африке живут неглупые люди.

—Всё это слишком опасно, — раздумчиво повторил Бум. — Шелленбергу понадобятся гарантии. Вы можете предоставить гарантии?

—Безусловно. Мои друзья готовы их предъявить.

—Вот тут-то самая главная проблема. — Бум отрицательно замотал головой на предложение Хартмана закурить и вырази- тельно постучал пальцем по левой стороне груди. — Чтобы убедить господина Шелленберга в том, что это не ловушка, не чужая игра, которая может закончиться струной от рояля, моего участия мало. Вам надо самому с ним говорить. Самому, понимаете? Встретиться и доказать, что контакт с Даллесом реален. Я же со своей стороны донесу содержание нашего разговора и сделаю так, чтобы встреча гарантированно состоялась. Что скажете?

—А Шелленберг приезжает в Швейцарию?

—Что вы? Разве сейчас такое возможно? Это вам надо ехать в Берлин. Вам — и как можно скорее. Пока верность Гиммлера не перевесила в нем чувство самосохранения…

Возвращаясь домой, Хартман снова и снова анализировал прошедший разговор, задаваясь вопросом: поверил ли Бум тому, что он, Хартман, способен обеспечить контакт с Даллесом? А Бум между тем гадал, сидя вечером над рюмкой кальвадоса: что за сила может стоять за спиной Хартмана и кому он служит на самом деле?