Людей катастрофически не хватало. Приоритетной, разуме- ется, считалась деятельность гестапо, поэтому сотрудников центрального аппарата криминальной полиции чаще можно было увидеть не на Вильгельмштрассе, 102, а в мощном здании бывшей школы искусств по адресу Принц-Альбрехт-штрассе, 8, на языке ведомственного фольклора именуемом «голубятней», где их контингент привлекался к осуществлению операций массового характера — главным образом, при облавах и в концлагерях.

—Мрак, мрак, — задыхаясь от кашля, тихо ворчал Кубек, выходя с Гесслицем из коридора, ведущего к веренице кабинетов отдела IVА (Борьба с противником), реферат 4: «Охрана, наружное наблюдение, розыск и преследование преступников». — Вот в двадцать седьмом всё было иначе: я приходил на Алекс в шупо как гость дорогой, со мной считались. А то как же? Инспектор уголовной полиции собственной персоной. Я мог попросить кофе или пива. Мне наливали — лишь бы я сунул нос в их оперативку. А теперь нас гоняют, как ломовых лошадей, и не спрашивают, чем мы вообще занимаемся. Какого, скажите мне, дьявола криминальная полиция должна сопровождать пациентов Дахау при перевозке их в какую-то другую дыру? Скоро нас заставят пускать их в расход, дерьма им в глотку. Знаешь, Вилли, чем дальше, тем меньше мне всё это нравится. Запах от этого какой-то клозетный.

—А ты дыши ртом, — холодно отреагировал Гесслиц. — Надо было вовремя идти на пенсию, а не выстраивать карьеру перед отправкой на тот свет.

—Задним умом мы все шахматисты. Что, в Берлине преступность уже кончилась? — Он сдавленно чихнул в скомканный, грязный платок и обессиленно пробормотал: — Не у того ли покойника подхватил я эту простуду? Интересно, если тот физик болел гриппом, я мог от него заразиться?

—От жмурика?

—Ну, бациллы всякие, например. В воздухе. Я нагибался. Кто его знает?

—Угу, главное, чтобы он не болел сифилисом. А то ведь ты нагибался, я сам видел.

—Да иди ты. Тебя-то вон, бегемота, никакая зараза не берет.

—Проводи дезинфекцию. Водка, шнапс.

—А сердце? Э-э. В моем возрасте пора начинать думать, что делаешь. Кабы не Эмма, даже не знаю, где бы я был сейчас. С такими, как ты, очень легко превратиться в горького пьяницу. Или того хуже.

—Что ты имеешь в виду — того хуже?

—Ну, не знаю… — растерянно отмахнулся Кубек. — Чего-нибудь еще похуже.

—Проституцией, что ли, бы занялся? — хмыкнул Гесслиц. — Не, у нас в СС такое не разрешается. Пить — изволь, но торговать телом… Да и кто бы позарился? Вот в двадцать седьмом…

—Угомонись, остряк. Не смешно. Эмма отвадила меня от бутылки. Теперь — только пиво. Она у меня, знаешь, какая. Вот наломаешься за день, дерьма нахлебаешься, только о том и думаешь, что дома тебя ждет добрая женушка с парой горячих креблей в духовке. А если повезет, так и с мясом. Ну, или хотя бы с джемом. Она у меня хозяйств…

Спохватившись, Кубек прикусил язык. Ему стало стыдно от- того, что он беззастенчиво нахваливал свою Эмму, забыв, что полгода назад жену Гесслица случайно застрелили на улице охранники разгребавших завалы военнопленных. Оставшийся один, Гесслиц так и не оправился от этой потери.

—Идем скорее на улицу, — сказал Кубек смущенно. — Курить смерть как хочется.

Они медленно спускались по широкой мраморной лестнице. Их то и дело обгоняли сотрудники Управления с каким-то общим для всех выражением суровой озабоченности. В воздухе витал характерный для таких мест пыльный запах казенного присутствия.

На площадке второго этажа Гесслиц остановился.

—Иди, Конрад, — сказал он Кубеку. — Я тебя догоню. Загляну в сортир.

Взгляд его был устремлен вглубь коридора, по которому, то задирая голову на очередную дверь, то подслеповато глядя в бумажку, которую держал в руке вместе со шляпой, с растерянным видом блуждал не кто иной, как Дитрих Зиберт собственной персоной. Вот он недоуменно покачал головой, спросил что-то у пробегавшей мимо стенографистки со словарем Габельсбергера под мышкой, опять сунулся в бумажку, сделал несколько неуверенных шагов. Вот он увидел Гесслица и, ошеломленный, разинув от неожиданности рот, замер на месте. Гесслиц отрицательно мотнул головой, глазами указал на дверь, ведущую к запасному выходу, и первым вошел в нее. Спустя несколько секунд за ним последовал Зиберт. Гесслиц смерил его тяжелым взглядом.

—Хочу вас предостеречь от рокового заблуждения, доктор: здесь не то место, где выдают индульгенцию за чистосердечное признание, — заметил он сурово.

—Ничего подобного, — вскинулся Зиберт, — я тут совсем не за этим, как вы изволили выразиться… Меня вызвали. Вот, видите, повестка? Меня вызвали к какому-то Шольцу. — Он посмотрел в бумажку. — Да, штурмбаннфюреру Шольцу. Кто это такой? Зачем он меня вызвал?

— Успокойтесь, Зиберт. Шольц — обычный инспектор, — заверил его Гесслиц. — Если бы они имели к вам претензии, вас привезли бы под конвоем. А повестка… Да мало ли?.. Сейчас, знаете, всех зачем-то трясут. Вы ученый, физик. Близки к чудо-оружию. Так ведь? Возможно, им понадобились какие-то консультации. Обсудим это завтра, как и договорились.

—Хорошо… — Зиберт помялся на месте. — Так я пойду?

—Идите, — разрешил Гесслиц, но удержал его за рукав, чтобы добавить: — И упаси вас Боже, хоть словом обмолвиться о связи с вашими американскими друзьями, как, впрочем, и со мной. Даже если будут вопросы, вы — ничего не знаете. Помните о вашей семье.

Зиберт выдернул рукав и вернулся в коридор.

«Обойдется, — уверил себя Гесслиц. — Главное, чтобы держался натурально. А он будет стараться. Он не расколется. У него нет выбора».

Наконец, Зиберт нашел нужный кабинет, робко постучал и толкнул дверь.

—А-а-а, доктор Дитрих Зиберт, если не ошибаюсь? Заходите, заходите. Прошу вас. Рад вас видеть.

Навстречу ему из-за стола, уставленного аккуратными стопками бумаг и папок, выскочил низкорослый, сутулый человек с внешностью побитого молью бухгалтера. Рядом с долговязым, седоусым Зибертом он смотрелся невзрачно. Пожав Зиберту руку, он усадил его на стул, а сам вернулся обратно за стол.

—Шольц, — представился он. — Это я оторвал вас от дел, уж прошу меня простить.

—Да ну что вы… — смущенно пробормотал Зиберт. — Я, как говорится, со всей ответственностью…

—Что это у вас такой испуганный вид? Ну-ну-ну-ну. Знаете, от гестапо почему-то все ждут неприятностей. А ведь это миф, да-да, злой, глупый миф. — Шольц беспечно рассмеялся, не от- водя ласковых глаз от Зиберта. — С порядочными гражданами мы сотрудничаем, ведем, так сказать, взаимную работу на благо нашего отечества, а порядочных у нас подавляющее большинство. Согласны?

—Д-да, конечно, — торопливо согласился Зиберт.

—Вот знаете, на что уходит семьдесят процентов времени наших сотрудников? Мы разбираем ваши (он ткнул пальцем в Зиберта), ваши сигналы. Доносы, проще говоря. Друг на друга, на родственников, на знакомых, друзей, совсем посторонних людей. Это отбирает у нас прорву времени. А ведь мало прочитать — надо еще и отреагировать. Понимаете? Отреагировать. Иначе тот, кто писал, будет недоволен. И почти всегда что-то где-то обнаружится. Так что гестапо — это не мы. Гестапо — это вы. Народ. Вы — карающий палец на спусковом крючке. А мы только оружие, пуля, которая летит в указанную вами цель. Вот так, драгоценный мой господин Зиберт.

Голубые глаза Шольца весело и остро вцепились в понуро сгорбившегося Зиберта.

—И потом, разве можно представить себе государство без полиции? Это все равно что больница — и без врача. Ведь чтобы вылечить, врачу иногда приходится делать больно. Но потом наступает — что? Правильно, выздоровление. Так и мы. Так и мы с вами. — Глаза его сияли, любуясь Зибертом, который ерзал на месте в поисках приемлемой для подобного диалога позы. Шольц махнул пальцами: — Но это так, лирическое отступление от темы.

—Я, собственно, хотел бы узнать, господин… уважаемый… простите… уважаемый штурмбаннфюрер… хотел бы узнать, чем я обязан?

—Вы ведь ученый? Доктор наук?

—Д-да…

—Я вам завидую. Зависть — плохое чувство, но я вам завидую. В молодости мне тоже хотелось стать ученым. Но я так долго искал, к чему приложить свою энергию, и в итоге занялся юриспруденцией. Универсальная дисциплина. Вот вы что окончили? — Шольц перевернул страницу раскрытой папки и ткнул пальцем в нужное место: — О, Мюнхенский университет Людвига Максимилиана. Звучит великолепно! А я и приблизиться к нему не осмелился. Физический факультет! Замечательно! — Он снова уставился в бумаги. — А вот историю и философию вы изучали в Бейлиол-колледже. Это в Оксфорде?

—Совсем недолго. До поступления в Мюнхенский университет. Меня туда родители отправили.

—Напрасно вы смущаетесь, доктор. Оксфордский диплом открывает дорогу в лучшие научные институты Европы. Даже и в США.

Зиберг достал платок и протер взмокший лоб.

—Хотя, о чем я говорю? — продолжил Шольц. — Американцы — наши враги. Вот ведь как меняются времена. Теперь они хотят опередить нас в разработке чудо-оружия при помощи еврейских изменников Эйнштейна, Штерна, Франка. Вы знакомы с этими негодяями, доктор?

—Нет, что вы, с Эйнштейном мы не пересекались. А Штерн и Франк, они, насколько я помню, работали в других местах, в Гамбурге, в Гёттингене, кажется. Нет, что вы, я их не знал. Это же профессура, а я докторскую защитил только в тридцать пятом. Их уже не было в Германии.

—Все они плотно сотрудничали с англичанами, знаете ли.

—Но у меня нет оксфордского диплома, — уточнил Зиберт. — Это был колледж.

—Да-да, конечно, я знаю. Время юности, максимализма. Знал бы тот юноша, где все мы окажемся, глядишь, повел бы себя иначе. Помните, как сказал великий Гёте:

—С вашего позволения, это Гердер, — попытался улыбнуться Зиберт.

—А! Вы тоже любите поэзию? Ученые часто любят поэзию. Им, как и нам, видимо, не хватает ее в повседневной работе. Гердер! Конечно, Гердер! Он ведь не был поэтом?

—Скорее философом. Богослов.

—То есть путаником в квадрате. — Шольц заговорщически подмигнул: — Философия богослова предсказуема: она всегда ведет к поражению. А нам с вами нужна победа, верно ведь? Но стихи у него хорошие. Хорошо запоминаются. — И уткнувшись в какую-то бумагу, не глядя на Зиберта, внезапно резко спросил: — Эрик Леве говорил вам, зачем он приехал в Берлин из Швейцарии?

—Эрик? — встрепенулся Зиберт, не ожидавший вопроса. — А-а… а он насчет дома приехал. Да… У него умер отец, и поместье осталось бесхозным… И вот он приехал, чтобы…

С этого момента разговор утратил мягкую деликатность и приобрел характер блиц-допроса.

—Чтобы — что? Продать поместье? Заняться хозяйством? Возделывать землю? — в голосе Шольца прозвучало раздражение. — Вот именно сейчас, в январе сорок пятого?..

—Да, странно, — согласился Зиберт. — Но он так сказал. Все-таки поместье…

—Ну, хорошо. Поместье. Однако он физик. Профессор. Он проявлял интерес к работе вашего института?

—В самых общих чертах. Дело в том, что он давно ото- шел от практической физики. Он преподавал… Да, все последние годы он преподавал в Цюрихском университете… Не знаю… Публикаций в научных журналах сейчас нет… То есть нет публикаций, связанных с ядерной физикой. Это засекреченная информация. Везде, с сорокового года. А швей- царская школа… не знаю. По-моему, там ничего не происходит.

—Так значит интересовался?

—Мы не успели об этом поговорить. Столько воспоминаний…

—Воспоминания — это хорошо. Кстати, вам известно, где сейчас находится Леве?

—Да, я знаю. Его убили.

—Откуда знаете?

—Я разыскивал его. Он должен был быть у меня в гостях и не пришел. Вот я и обратился в районное отделение полиции — там, где он снимал квартиру. Мне и сказали.

—И кто бы мог его застрелить? У вас есть соображения на этот счет?

— Ровно никаких. У Эрика, кроме меня, и знакомых-то в Берлине не осталось. Он и Рождество у меня отпраздновал… Может, какая-то случайность?

—Семья?

—Он приехал один.

—С кем, кроме вас, он контактировал, знаете?

—По-моему, ни с кем. Впрочем, точно не знаю.

—А у вас? У вас он с кем общался? Кто у вас был?

—Только домашние. Жена. Сын. Ему пятнадцать… Служанка. Но она просто готовила, подавала… и только.

—А в полиции вас допросили?

—Я ответил на пару вопросов. Оставил свой адрес. И всё.

—А вам не доводилось общаться с криминальратом Гесслицем? Вилли Гесслицем? Такой крупный, крепко за пятьдесят. Хромой.

Зиберт опять промокнул платком лоб под пристальным взглядом инспектора.

—Нет, господин Шольц, не было. В районном отделении мне задали вопросы и взяли адрес. Но там был такой, средних лет, щуплый инспектор. И другой, очень худой, в очках. Сказали: столько людей гибнет, нет времени заниматься. Не стало какого-то старика. Разве сейчас это трагедия? Сказали: если понадоблюсь, они со мной свяжутся.

—Вы встречали его на вокзале?

—Кого?

—Леве. Когда он приехал.

—Нет. Он прислал открытку из Цюриха, что зайдет… И зашел.

—В тот же день?

—Насколько я понял, да.

—Теперь подробно, господин доктор: о чем вы говорили с Леве? Вплоть до шуток и поздравлений…

Спустя полчаса Шольц попрощался с Зибертом. Только за ним закрылась дверь, он вызвал дежурного унтерштурмфюрера. Когда тот вошел, Шольц вывел его за дверь.

—Видите старика, который идет к выходу?

—Так точно, штурмбаннфюрер.

—Сядете ему на хвост. Прямо сейчас. Затем возьмете под постоянное наблюдение. Докладывать будете ежедневно, скажем, в семь вечера. Все контакты, вплоть до зеленщика и уборщицы, — мне на стол. Всё ясно?

Больше всего Шольца раздражала неряшливая полицейская работа: непронумерованные протоколы, формальные допросы, спутанный перечень улик, нехватка документации. В деле Эрика Леве присутствовал весь набор профессиональных промахов, как будто нарочно.