Через несколько минут после того, как я сошла с поезда, к станции подошел господин Мурао. Он был одет в европейский костюм из бежевого сукна, а его гладко выбритое хмурое лицо выглядело непривычно. Мне больше нравилось видеть его в традиционной черной одежде, которая ему очень шла, – в уютной обстановке рекана или книжного клуба. Серьезный, напряженный мужчина, который подошел ко мне сейчас, казался незнакомым и неприятным – особенно в свете тайны, которой он окружил нашу встречу.

Однако, подойдя ближе, он сменил озабоченное выражение на приветливое и улыбнулся. Это немного развеяло мое беспокойство. Видимо, Кадзуро прав: хотя Мурао и лицемерен, он, скорее всего, не представляет опасности. Вряд ли он рискнет своей репутацией, вовлекаясь в новое преступление, которое может повредить ему еще сильнее старого.

– Я хочу показать вам свой старый дом, Эмико, – сказал он, внимательно посмотрев на меня.

Я догадалась:

– Тот самый, с которого началась эта история?

– Да, верно. Пойдемте.

Мы направились к старым кварталам, туда, где я проходила неделю назад, пытаясь угадать, где находится его старый дом.

– Не бойтесь, – вдруг сказал он.

– Почему вы думаете, что боюсь? Я вам доверяю, господин Мурао.

– Вы обычно гораздо приветливее. Хотя обычно мы и не видимся наедине. Я, честно говоря, рассчитывал на обратное. Что мне сделать, чтобы развеселить вас?

Я улыбнулась, не зная, как ответить, и вместо этого напомнила, что мы уже оставались наедине неделю назад, когда он провожал меня после первой встречи в рекане – и я была вполне приветлива.

– Действительно. Ну что ж, рад ошибаться. Кстати, мы пришли.

Я поняла, что угадала с кварталом, но Мурао привел меня не к тем домам, которые я рассматривала, а на соседнюю улицу. Она, правда, выглядела не лучше: невеселая и местами заброшенная.

– Я хотел продать этот дом, но передумал, – сказал он, доставая ключ. – Туристическая отрасль возрождается, приезжих все больше… и через пять лет можно будет продать его за гораздо большую сумму.

Пока он возился с замком, я пыталась найти взглядом Кадзуро. Я надеялась, что он не потерял нас и спрятался так, чтобы увидеть, в какой дом мы входим. Но его нигде не было видно.

Мурао открыл калитку, пропустил меня, и я вошла во двор. Здесь была такая же плотная застройка, как на нашей улице; чтобы попасть в сад, пришлось идти по узкому проходу между домом и забором. Вдоль стены дома лежал аккуратно сложенный хлам – видимо, хозяин не решился его выбросить.

Я прошла вперед, до пруда, на берегу которого стояла скамейка и заросший мхом юкими-торо[45].

– Хотите зайти в дом? – спросил Мурао. Я обернулась. Он стоял около двери дома, держа наготове ключ.

Двор казался мне знакомым, хотя я никогда здесь не была. Это ощущение удивляло, потому что я очень люблю японские сады и замечаю в них детали, которые могут быть невидимы другим. Камни, растения, постройки, даже цвет воды – все в таких садах уникально. Нет, я никогда не видела этого места, и все же…

Мурао ждал ответа, а я вспоминала. И вспомнила.

Узкий проход, обрамленный покосившимися деревянными стенами и высоким, серым забором, казалось, скрывал в себе бесчисленные секреты. Маленький пруд, его воды, затянутые мраком, отражали редкие отблески заката, словно глаз, следящий за каждым шагом. Старинный каменный фонарь, заброшенный и покрытый паутиной, добавлял сцене налет зловещей торжественности.

– Вы ведь узнали сад из рукописи, не так ли? – вдруг спросил Мурао. Я кивнула, чувствуя, как внутри меня все сжалось.

– Да. – Я старалась сохранять спокойствие и легкую улыбку. – Но я не ожидала увидеть его здесь.

Мурао заметил мое беспокойство и, кажется, не без удовольствия продолжил:

– Я пригласил вас сюда не случайно. Этот сад действительно имеет значение для всей истории.

Мы сели на лавку, и я наблюдала, как он раскуривает трубку, избегая моего взгляда и всматриваясь в окружающие нас старые постройки.

– Если начнется дождь, мы зайдем внутрь, – сказал он.

– Хорошо, – согласилась я, стараясь не выдать своего беспокойства. В ожидании, пока он начнет разговор, я не могла не думать о том, почему он захотел, чтобы я пришла именно сюда?

Мурао продолжал раскуривать трубку, не глядя на меня.

– Так что вы думаете о рукописи?

В этот момент я заметила, что за забором что-то шевельнулось. Надеясь, что это Кадзуро, я пыталась сохранять спокойствие.

– Я думаю, что это написано плохо, – сказала я наконец. – И вовсе не потому, что автор – Яэ. Только расскажите, почему рукопись передала официантка из рекана – этого я так и не сумела понять.

– Яэ? – удивленно повторил Мурао. – Нет. Это написал я.

– Вы?! Но как вам удалось сделать так плохо?

– Это я и хотел обсудить с вами. – Мурао вздохнул, как будто готовясь к сложному разговору. – История довольно сложная, но я думаю, что именно вы сможете меня понять. Видите ли, я не старался писать плохо: это мой стиль.

Я покачала головой в недоумении:

– Но я читала ваши романы! Я вполне могу судить о качестве текста, и они…

– А вот романы, напротив, писал не я. – Мурао улыбнулся, причем искренне, совсем не так, как полчаса назад на станции. Ему будто стало легче от этого признания, а у меня, наоборот, голова от него пошла кругом. Ох, если Кадзуро действительно подслушивает нас с той стороны забора, как же напряженно сейчас работает его мозг! – Мне хотелось, чтобы вы оценили мой текст непредвзято.

– И я оценила. Извините, если моя оценка была резкой. Я думала, что автором была Яэ.

– Ничего страшного, – сказал Мурао, – я понимаю. Мне важно, чтобы вы знали, что я сделал это не со злым умыслом. И не извиняйтесь: я уверен, что вы сказали бы то же самое, если бы заранее знали, кто автор. Помните, два года тому назад, когда я еще не вернулся окончательно в Киото, а все еще жил на Хоккайдо, я приезжал в редакцию «Дземон»? Я тогда обсуждал с господином Иноуэ серию исторических рассказов, а уж после их выхода переключился на женские романы.

– Да. Кадзуро тогда решил, что это потому, что они приносят больше денег.

– И это тоже, – согласился Мурао. – Но секрет был в том, что первые два романа, которые вышли в двадцать втором и двадцать третьем году, написала женщина, с которой я тогда жил. Мы были близки, я часто рассказывал ей о войне, и она предложила мне написать книгу. Когда я набросал первый черновик, она посмотрела на него и сказала почти то же самое, что и вы сейчас. Что поделать – я многое видел и пережил, но собрать это в текст, который бы трогал, у меня не получилось.

Я не могла перестать думать о том, зачем он сейчас рассказывает мне все это, еще и в уединенном месте. В книжках, конечно, злодей излагает свои мотивы и планы детективу, но потом детективу приходится что-то предпринимать, чтобы остаться в живых и задержать преступника. А что могла сделать я? Даже если Кадзуро действительно был рядом, он не мог мне помочь: между нами была каменная стена высотой полтора метра. Он мог разве что встать в полный рост и таким образом обнаружить свое присутствие как свидетеля…

– И тогда мы решили, что на публикациях будет стоять мое имя. Все-таки речь про политику, про войну – согласитесь, женщину не стали бы читать… Так мы опубликовали два романа. В начале двадцать пятого года она написала для меня ту самую серию рассказов, которую я приносил в «Дземон». Но вскоре я ушел от нее – и стал встречаться с женщиной, которая редактировала эти книги.

Я задумалась: ведь в таком случае я должна знать этого редактора…

– Вы ведь про Итоо Санаэ?

– О… – Мурао понял, что я подрабатывала в «Дземон», когда заканчивала учебу, и, конечно, знала всех, кто там работал. – Да, про нее.

Санаэ была племянницей тетиной подруги, госпожи Итоо, – больше того, в «Дземон» я оказалась по ее рекомендации. Вот почему вчера, когда госпожа Итоо была у нас в гостях, она так заинтересовалась тем, что Мурао провожал меня. Наверняка она знала, что у племянницы был с ним роман. Но знала ли она, что та написала для него две книги?..

– Санаэ, – продолжал он, – как-то давно, еще до нашего знакомства, пыталась писать любовную прозу, но ее не заметили. Тогда она бросила это дело и стала работать над чужими текстами. Через некоторое время я открылся ей, и мы подумали, почему бы не продолжить работу? Вот только писать про историю ей не хотелось, да у нее и не особо получалось. Я, конечно, боялся менять жанр, но потом мы подумали, что любовные романы будут продаваться даже лучше. Так что ваш друг, господин Накадзима, был совершенно прав в своем предположении.

Я вдруг начала понимать, зачем он меня позвал – совсем не для того, чтобы сделать что-то дурное.

– И теперь вы хотите…

– Да, мне нужен кто-то, с кем я смогу продолжить работу. Санаэ написала для меня два романа, но в декабре, когда я вернулся в Киото, мы расстались. Пока я оставался на Хоккайдо, мы встречались не так часто, и все шло хорошо. Но когда я вернулся сюда, Санаэ, скажем так, поставила вопрос ребром о совместной жизни. Ей казалось, что теперь нет препятствий для этого, но я думал иначе. Поэтому мы решили расстаться.

Это было похоже на правду: Санаэ действительно уволилась этой зимой, буквально два месяца назад, и куда-то уехала. Видимо, не захотела оставаться в городе, куда вернулся Мурао. Место ее в «Дземон» оставалось вакантным, но я не решалась говорить с господином Иноуэ о возможности занять его – меня ведь только недавно приняли на полную ставку.

Мурао продолжал:

– Уже конец апреля, а у меня все еще нет новой книги. Кроме того, эта неприятность с моей служанкой заставляет меня нервничать. А вы… я оценил ваш слог, ваш ум… Я так устал, Эмико, – и вы мне так нужны.

Теперь я немного расслабилась. Во всяком случае, мне показалось, что опасности для меня не было. Видимо, это именно то, что он имел в виду, когда неделю назад сказал, что мы с ним сочтемся. Но я все еще не была уверена, предлагает ли он мне только сотрудничество или что-то большее. Эти женщины, которые писали книги за него, были с ним в романтических отношениях, а он… как минимум, у него есть Яэ. И все эти женщины из «Эрики»…

– Я очень ценю вашу откровенность, господин Мурао. Но как же Яэ? Разве не она теперь помогает вам? – аккуратно поинтересовалась я, стараясь выделить слово «помогает».

Он посмотрел на трубку, которая опять погасла, и начал вытряхивать из нее пепел.

– Яэ… Это второе, о чем я хотел бы поговорить с вами. В прошлое воскресенье, после того как я рассказал вам и господину Накадзиме о своих неприятностях, я встречался с ней. Она хорошая девушка, но… как бы это сказать? Довольно капризная и импульсивная. Ей не понравилось, что я привлек вас к этой истории. И она решила доказать, что сама справится с расследованием. Я тогда не воспринял ее слова всерьез, а вот она взялась за дело с полной серьезностью. Мы должны были увидеться в пятницу вечером, но она не пришла на встречу. Я позвонил ей домой, и мне сказали, что она уехала на ночь к подругам. Это показалось мне странным, поскольку мы договаривались о встрече, но Яэ могла легко передумать, поменять планы и не сообщить об этом, особенно учитывая напряженные отношения между нами из-за вашего участия в расследовании.

Так Яэ, значит, действительно сочла меня соперницей! Пока это было всего лишь предположением, я особо не думала об этом, но теперь вдруг осознала: обеспеченная красавица Яэ хотя бы мельком допустила, что может проиграть мне. Эта мысль принесла мне некоторое удовлетворение.

– Но вчера утром она тоже не объявилась, а днем мне принесли телеграмму.

Мурао достал из внутреннего кармана лист плотной бумаги и протянул его мне.

Уехала искать дом Наоко. Вечером мне его покажут. Приеду завтра. Яэ.

Адрес отправления был указан как Мукомати[46].

– Каким-то образом Яэ вызнала, что Наоко теперь живет в Мукомати. Не знаю, каким, честно говоря, ведь я с самого начала пытался сделать это по своим каналам. Может, привлекла связи отца или заплатила кому-то – в любом случае, она узнала примерный пункт назначения, но не дом. И, не сказав мне ничего, уехала туда, видимо, чтобы найти конкретный адрес и уже тогда сообщить мне.

– Так она уехала в пятницу или в субботу?

– В том-то и дело, что я не знаю. Ее домашние сказали, что в пятницу она уехала к подругам, к каким – бог весть, не пойду же я домой к незнакомым девушкам это выяснять. Но телеграмма пришла в субботу.

– А что говорит полиция?

Мурао пожал плечами:

– Если ее родители заявляли, то полиция свяжется с ними, не со мной. Но когда я получил эту телеграмму, то подумал, что это отличный шанс для вас – ведь теперь благодаря Яэ у вас есть практически все, чтобы найти Наоко: нужно всего лишь съездить в Мукомати. – Он помолчал и добавил: – И заодно узнать, что с Яэ, конечно же.

Я не верила тому, что слышу.

– Ваша девушка захотела помочь вам – и одна поехала туда, где живет человек, способный на убийство. Теперь от нее нет вестей, и вы предлагаете мне отправиться на ее поиски. А когда я найду ее, то займу место литературного поденщика, невидимой помощницы, о которой никто не знает, но которая делает всю работу – лишь бы вы продолжали оставаться на пике славы. Но на людях рядом с вами будет все равно она, потому что ее положение в обществе и сравнить с моим нельзя… Я все правильно поняла?

– Вы очень грубо описали ситуацию, – с мягким укором сказал Мурао. – Но ведь мы примерно так и договаривались: вы помогаете мне найти адрес Наоко, а я помогаю вам с работой. Разве нет? Да и к тому же Яэ сильно облегчила вам задачу.

В последние несколько минут разговор удивлял меня все больше. Равнодушие Мурао к судьбе Яэ, его наивные рассуждения о том, какова будет его помощь мне с работой, и особенно его уверенность в том, что я приму эту помощь с радостью, – все это было поразительно.

– Простите, господин Мурао, но я не стану больше вам помогать, – сказала я. – Ни с расследованием, ни с поисками Яэ, ни с книгами. Не знаю, отразится ли мой отказ на моем положении, но давайте будем честны: оно не настолько важно, чтобы рисковать ради него и играть в ваши игры. Если я не могу рассчитывать на вашу порядочность, значит, придется начинать все заново в другой профессии, хотя было бы жаль. Но нет. Извините еще раз.

Я пошла к калитке тем же узким проходом, через который мы пришли в сад. За спиной не раздавалось ни звука. Очень хотелось оглянуться, чтобы увидеть выражение лица Мурао и понять, осознает ли он, насколько его предложение чудовищно, но я удержалась и вышла на улицу.

У станции меня догнал Кадзуро.

– Ты все слышал? – первым делом спросила я.

– Ничего не слышал, – ответил Кадзуро.

– Я думала, ты был там, на соседнем участке, за забором.

– Нет, я залез в дом, чтобы посмотреть, нет ли там чего интересного, и заодно наблюдать за вами из окна. Дом, к сожалению, полностью пуст. Никаких бумаг, писем – ничего. Оно и понятно, ведь он стоит нежилым все эти восемнадцать лет… Так что у вас там было?

– Погоди. Залез в дом? Как?

– Да это несложно, – показал он какие-то железки. – С другой стороны есть еще одна дверь, через нее и вошел.

Я не припоминала, чтобы Акэти взламывал чужие дома. Хотя, может, это осталось за кадром?..

Мы сели на лавку и стали ждать поезд.

– В общем, автор рукописи – он сам. И это единственное, что он написал за последние годы. Первые два романа писала одна женщина, следующие два – другая, но с ней он расстался в прошлом году. И угадай, на кого он теперь рассчитывает!

Кадзуро присвистнул.

– Да ну? Ты уже придумала сюжет?

– Не перебивай меня – я ужасно зла, но не хочу забыть ни одной детали из разговора. Ты, наверное, думаешь, что он предложил мне какие-то особые условия, например, что я займу место Яэ… а ты ведь об этом подумал? Так вот – нет. Яэ то ли в пятницу, то ли в субботу уехала в Мукомати, потому что вроде бы там живет Наоко. Неизвестно даже, в какой день, понимаешь? Ему все равно. Все, что его волнует, – это он сам. Он предложил мне съездить туда, раз уж известна нужная станция, узнать, что случилось с Яэ, и привезти ему точный адрес Наоко, а потом заняться его книгой. А он в это время, наверное, будет заниматься Яэ… если они не расстанутся после этого. Или девицами из «Эрики». Вот теперь спроси себя, придумала ли я уже сюжет для его пятого романа. И, кстати, я сказала ему, что не буду продолжать расследование.

Кадзуро слушал меня с такой блаженной улыбкой, как будто история подтверждала какую-то его правоту или, по крайней мере, его забавляла.

– А я бы посмотрел, как ты бы писала любовный роман, – это было бы интересно!

– Ты подумал о том же, о чем и я, Кадзуро. Ему уже один раз пришлось сменить жанр одновременно с тем, как он сменил женщину. Видимо, именно поэтому он решил, что для литературного рабства лучше найти кого-то, с кем он будет связан только деловыми отношениями: так он надеется сохранить этого человека надолго или даже навсегда.

– А тебе что, до сих пор хотелось бы иметь с ним какие-то другие отношения?

– Нет, уже нет. Ни за что. Он, конечно, такой… как тебе сказать? Как произведение искусства: красивый, обходительный, хорошо говорит… но то, как он обращается с людьми – без прямого насилия, но с таким хладнокровием – просто невероятно. Он даже не понимает, что у других людей есть свои чувства, желания, планы…

– Думаешь? А мне кажется, он все понимает.

– Но если бы он это понимал, разве вел бы себя так?

– Нельзя быть по-настоящему плохим человеком, если не умеешь сочувствовать другим, Эмико.

Не могу сказать, что Кадзуро редко делился со мной своими наблюдениями о людях, но обычно он только констатировал факты: кто-то плох, кто-то жаден, кто-то зол, а кто-то глуп… Рассуждения о сложности человеческой натуры он считал чем-то сентиментальным и даже постыдным. Но в последние месяцы он как будто начал меняться, задумываясь о том, что не все так однозначно, и иногда позволял мне заглянуть в свои мысли.

– Именно способность понимать чужие души, – продолжал он, – дает возможность управлять людьми и использовать их в своих интересах. По-настоящему плохие люди как раз отлично понимают других. Тот, кто не понимает ничего о ближнем, действует и хорошо, и плохо – наугад…

Подошел поезд, и мы поехали домой, молча переваривая все, что узнали.

– Я рад, что ты сегодня приняла такое решение, – вдруг сказал Кадзуро, когда мы сошли на своей станции. – Мне бы не хотелось, чтобы ты оказалась в числе его девушек. За этой ситуацией смешно наблюдать со стороны, но не тогда, когда в нее втянут кто-то из твоих друзей. Тем более что в твоей истории остался один интересный вопрос: что сейчас с этими женщинами?

– Не поняла. Ты о ком?

– Две женщины, которые писали для него романы. Почему они молчат о своем авторстве? Они живы?

Я остановилась и оперлась на забор: мне вдруг стало страшно, даже затошнило.

– Вторую я знаю: это племянница госпожи Итоо. Она уволилась и уехала, но думаю, с ней все в порядке, иначе я бы знала… наверное. Но первая? Про нее мне ничего не известно. Погоди, давай посидим немного.

Я присела на каменные ступеньки, ведущие в какую-то лавку. Кадзуро сел рядом.

– Яэ с кем-то встретилась там, – сказала я, немного успокоившись. – Кто-то пообещал показать ей дом Наоко. Она отправила Мурао телеграмму… сейчас вспомню… да: «Уехала искать дом Наоко. Вечером мне его покажут. Приеду завтра». Похоже, что дом она не нашла. А потом кто-то пообещал показать его ей, назначил встречу, и, судя по всему, поздно вечером, раз она не рассчитывала успеть на вечерний поезд – неважно, была это пятница или суббота.

Я взглянула на небо. Гроза, казалось, обходила город стороной.

– Съездим туда?

Кадзуро посмотрел на меня с удивлением:

– Ты же сказала, что не будешь продолжать расследование?

– Да, Мурао я так и сказала. Но это неправда. Ничего писать для него я не буду, но закончить это дело надо, потому что оно стало по-настоящему интересным само по себе, а не ради него. Видишь ли, один человек убит, другой пропал – так что это давно уже не личное дело господина Мурао, как он, видимо, думает.

– Я хотел предложить это, но не стал. Поехали. Может, на велосипедах? Не думаю, что мы задержимся, но кто знает, успеем ли обратно на последний поезд. До Мукомати около трех ри. Час туда, час обратно, и там… ну, часа два. Часам к шести-семи будем дома…

– Да. – Я поднялась. – Поедем. Может, в местной гостинице нам скажут, с кем ушла Яэ.

Дома я быстро поприветствовала тетю, перехватила несколько сухофруктов с чаем и начала переодеваться в европейское платье.

– Вы опять уходите? – спросила тетя Кеико.

– Да. А тебе нужно помочь с чем-то?

– Нет, просто хочу знать, где ты.

Я вспомнила, что Яэ уехала в Мукомати и с тех пор не выходила на связь. Скорее всего, с ней что-то случилось, и если бы ее родные знали, где ее искать, то поехали бы за ней сразу. Поэтому я сказала:

– Да, мы с Кадзуро едем в Мукомати. Вернемся самое позднее к семи или восьми часам.

Я вывела велосипед на улицу, где меня уже ждал Кадзуро, и мы отправились в Мукомати.

В Киото всегда можно было найти объезд по тихим улочкам, проехать по городу достаточно быстро, чтобы не заскучать, но достаточно медленно, чтобы насладиться видами гор, лесов, облаков, деревень… Поэтому мы с Кадзуро часто выбирались на прогулки в пригород – вот только на озере Бива мы больше не были после той бомбардировки: тот день все еще снился мне, хотя война закончилась целых семь лет назад. Но в последние дни меня все чаще посещало желание поехать туда – убедиться, что там больше нет ничего страшного.

Мы уезжали от дождя, и на юге города еще стояла хорошая погода.

Дочь Наоко… Что же с ней все-таки случилось? И как бы раздобыть фото обеих – и матери, и дочери? Вот что: я ведь знаю сэнто, где работала Наоко! Хотя прошло уже больше десяти лет с тех пор, как она уехала из Киото, там ведь еще могут работать люди, которые ее знали. И которые, может быть, скажут, куда она уехала – ну а там будет проще, ведь девочка наверняка где-то училась…

Я вернулась мыслями ко вчерашнему разговору с женщинами.

– Кадзуро, почему ты единственный ребенок в семье?

– Я задавал этот вопрос. Мама была совсем молода, когда я родился, родители только поженились. Возможно, у них были бы еще дети, если бы не осознание того, что Япония вступает в череду войн и впереди ждут тяжелые времена, – ответил Кадзуро.

– Но мне вчера рассказывали, что правительство, готовясь к войнам, как раз поощряло рождение большего количества детей.

– Да, и это разумно. Но это не означает, что каждая семья должна следовать таким указаниям, если это не совпадает с их личными планами.

– Ну а если большинство семей считают, что лишние рты не вписываются в их планы, все равно ли нужно следовать предписаниям правительства? – не унималась я.

– Если каждая семья будет поступать по-своему, государство придет в упадок. Точно так же, как если каждый солдат будет сам принимать решение, погибнет весь взвод. Или если каждый рабочий станет вытачивать детали так, как ему вздумается, в соседнем цехе не смогут собрать ни один станок. Если все начнут принимать решения вместо того, чтобы слушаться, будет плохо всем, понимаешь?

– Значит, те, кто поступал по-своему, вопреки предписаниям о рождении большого количества детей, были все-таки неправы?

– Можно поступать так, как тебе нужно, если публично поддерживаешь общую линию. Моя мама из многодетной семьи, и она всегда рассказывала об этом с гордостью, а во время и после войны они с родителями поддерживали приюты. Когда их спрашивали, почему у них самих только один ребенок, они говорили, что при моем рождении возникли проблемы, и больше детей в семье не будет. Хотя это неправда. Просто у родителей были деньги и связи, чтобы делать операции безопасно и тайно.

– И если бы они открыто говорили, что каждая семья должна сама решать, сколько детей иметь, а не подчиняться государству, ты бы их осуждал?

– Ты не понимаешь, – рассердился Кадзуро. – Чем больше людей хотя бы делают вид, что соблюдают законы, тем больше они соблюдаются на самом деле! На этом держится порядок в государстве. Плохие решения правительства не так губительны, как несоблюдение гражданами хороших решений.

Я хотела спросить, неужели Кадзуро сам верит в это все, но тут мы подъехали к повороту, и он притормозил.

– Погоди-ка. Вон там железная дорога, правильно? Значит, нам туда. И станция какая-то там есть.

Мы свернули по дороге под уклон. Действительно, почти на пересечении ручья и железной дороги приютилось маленькое деревянное здание. Подъехав ближе, мы увидели табличку «Станция Мукомати».

– Как-то пусто здесь, – сказала я. Вдалеке виднелись какие-то строения, видимо, деревня, но поблизости не было никакого рекана, в который мог бы сразу отправиться тот, кто прибыл на эту станцию.

Кадзуро оставил велосипед и зашел внутрь здания, чтобы спросить о рекане – и там действительно его отправили в деревню.

– Что ты так долго? – спросила я, когда мы отправились дальше, к жилым домам.

– Узнавал, не может ли хозяйка того рекана в Киото оказаться Наоко. Нет, не может. Я успел позвонить Хидэо, пока ты там на станции ждала Мурао, и попросить его узнать о ней. Сейчас перезвонил ему. Хидэо говорит, что лично ее не знает, но какая-то официантка из «Эрики» работала с ней вместе давным-давно, лет десять назад, когда ей было двадцать четыре или двадцать пять. Приехала она вроде из Кумамото, уже с мужем и пятилетним сыном. То есть родила она его в девятнадцать или двадцать, а Наоко в то же время работала в сэнто, и кроме той девочки, детей не рожала. Это могут засвидетельствовать все женщины, что ходили в сэнто, то есть половина района.

Полезный человек этот Хидэо! А я ведь его подозревала с этой рукописью…

– А про Яэ ты ничего не спросил?

– Спросил на всякий случай, но сотрудник сказал, что ни вчера, ни позавчера не работал. Но сегодня, говорит, никакая незнакомая девушка вроде бы не уезжала: только несколько жителей деревни, которые всегда ездят.

– Да уж. Медвежий угол, хотя вроде бы недалеко от Киото. Незнакомого человека сразу бы запомнили…

– Вон там, смотри, – вдруг сказал Кадзуро, указав на здание недалеко от станции. – То, что нужно?

– Да, похоже.

Рекан был еще старее, чем тот, что стоял напротив дома Мурао, и гораздо беднее. Но я подумала, что, если его сохранят, через несколько лет он начнет приносить все больше и больше денег: Киото разрастется, и туристический спрос на такие места будет огромен. Все вернется на свои места, война забудется, сюда будут приезжать люди и радоваться тому, что сохранились такие старые дома. Может, будут приезжать и те, кто бомбил страну, но пощадил красоту Киото…

Мы оставили велосипеды во дворе и зашли внутрь.

– Здравствуйте, – сказала женщина за стойкой. – Моя фамилия Итикава, Итикава Каоми. Хотите остановиться у нас?

– Здравствуйте, госпожа Итикава. Мое имя Накадзима Кадзуро, а это моя подруга Арисима Эмилия. Мы из Киото. Комнаты мы возьмем… может быть, вечером, – сказал Кадзуро. Наверное, хотел, чтобы хозяйка не потеряла к нам интерес и продолжала считать гостями. Я вспомнила, как сама без конца хвалила еду в разговорах с госпожой Акаги, и сдержала улыбку. – Мы приехали сюда, чтобы найти одну нашу знакомую. Скажите, не останавливалась ли у вас девушка по имени Танака Яэ?

Хозяйка заколебалась.

– Знаете, я не привыкла нарушать покой моих гостей…

– Так она здесь? – обрадовалась я.

– В некотором роде да…

– Что это значит? – спросил Кадзуро.

– Ох, ладно. Если бы это был обычный гость, я бы, конечно, ничего вам не сказала… Госпожа Танака приехала в пятницу вечером. Взяла самую дорогую комнату, расположилась там, отдохнула, поела, а потом спустилась сюда и стала спрашивать, не знаю ли, живет ли в Мукомати некая госпожа Одзава.

– И что вы ответили?

– Я держу этот рекан уже тридцать лет, и почти всю жизнь прожила здесь, но потом переехала в Симамото. Дочка вышла туда замуж – вот и я перебралась поближе к ней, чтобы помогать с внуками. Поэтому почти всех жителей я знаю, но не тех, кто сюда переехал в последние два-три года. Я повспоминала, повспоминала, да и вспомнила, что вроде как если проехать на запад через реку, примерно в пятнадцати те[47] отсюда есть несколько домов на отшибе, и там, кажется, женщина с такой фамилией купила дом – в прошлом или позапрошлом году.

Я старалась сдерживать радость: мы почти нашли Наоко!

Кто знает, может быть, уже сегодня все выяснится: не находится ли она в каком-то сговоре с Мурао, который просвечивал все более явно, не она ли убила служанку в его доме и не собирается ли она сделать то же и с ним самим? А главное, жива ли ее дочь и участвует ли она во всей этой истории?