Госпожа Итикава тем временем продолжала:

– Я все это рассказала госпоже, она подумала немного и отправилась на прогулку, как она сказала. Часа через два она пришла, и в очень хорошем настроении, но страшно уставшая. Спросила меня, нет ли у меня какой простой обуви по ее размеру, а то она в туфельках, а еще – есть ли тут почта и не собираюсь ли я туда пойти. А почта у нас на станции, и я действительно туда собиралась вечером, потому что ночую-то я дома, в Симамото. Тогда она попросила отправить в Киото телеграмму от ее имени и написала на бумажке то, что хотела передать. Я положила листок в карман своего дорожного кимоно, но…

Хозяйка замялась, и я сразу вспомнила, что Яэ уехала в пятницу, а телеграмма о том, что она задержится, пришла в субботу.

– Вы забыли там записку, госпожа Итикава? – спросила я.

– Да, – ответила она, опустив взгляд. – Через час после этого мне позвонила дочь и попросила приехать пораньше: внук заболел, и она не знала, что делать. Я, конечно, разволновалась и ушла с работы раньше, даже не переодеваясь. Записка осталась в кармане другого кимоно – того, в котором я должна была уехать. Уже на станции я вспомнила, что обещала девушке отправить телеграмму, но подходил поезд, и я уехала. Содержания записки я не знала, поэтому не могла отправить телеграмму по памяти из дома. Потом я позвонила сюда и попросила горничную взять у меня из кармана ту записку и сходить на станцию, чтобы отправить телеграмму. Но, пока я занималась малышом, наступил вечер, и почта закрылась. Вот и получилось, что отправила я телеграмму только утром: приехала, сразу взяла записку, сходила на станцию и отправила. Только когда я вернулась, поняла, что госпожа Танака не ночевала у себя в комнате.

– Это точно? – спросил Кадзуро, немного нахмурившись.

– Когда она вернулась из деревни и решила остаться на ночь, то заплатила сразу за ночь с пятницы на субботу, – продолжала госпожа Итикава. – Я сказала, что выехать нужно будет до десяти утра. Тогда она подумала, сказала, что любит поспать подольше, и оплатила еще и следующие сутки. Так вот, когда в субботу я вернулась сюда с почты, горничная сообщила мне, что госпожа Танака не отвечает на стук в дверь. Я велела не беспокоить ее, раз уж она предупредила, что поздно встает.

Но когда в обед она так и не спустилась поесть, я начала волноваться. Сходила сама к двери ее комнаты, постучала, потом набралась смелости и зашла. Вещи ее были на месте, но футон как будто никто не трогал. Можно было бы подумать, что госпожа ушла на прогулку, не завтракая и не попавшись никому из нас на глаза, ведь и такое бывает. Знаете, не хочется гостей беспокоить без повода… Тогда я позвонила Сэцуко, горничной, что работала в пятницу, и спросила, не говорила ли госпожа Танака, что собирается снова пойти в деревню.

– Так вы не видели, что было в записке? – вдруг спросил Кадзуро.

– Нет, я же говорила, что содержания ее я не знала. Впрочем, и утром я в нее тоже не посмотрела. На почте я сразу передала ее сотруднику, сказала, что там написано и само содержание телеграммы, и адрес, и попросила после отправки выкинуть ту бумажку.

– Очень жаль. В той телеграмме госпожа Яэ писала о том, что кто-то должен показать ей дом Одзавы, поэтому она задержится в Мукомати. Может быть, вас бы это насторожило, читай вы чужие письма.

– Но я их не читаю, – с достоинством сказала женщина.

– Извините нас, мы просто переживаем за знакомую. Продолжайте, пожалуйста, – попросила я.

– Сэцуко сказала, что сама госпожа Танака ни о чем таком ее не предупреждала, но сразу после моего отъезда в рекан пришел молодой мужчина, который попросил позвать эту девушку. Она поднялась, спросила, не против ли та видеть этого человека, и девушка обрадованно пошла за Сэцуко. Теперь-то, когда вы мне сказали, что было в записке, я думаю, что это он и был – тот, кто обещал ей показать дом Одзавы.

Мужчина, значит. Если бы я сказала, что в этом деле все время чувствовалась мужская рука, это было бы нечестно: я ни о чем таком буквально не думала. Но я поняла, что это знание сильно приближает нас к развязке – наверняка этот человек, кем бы он ни был, уже где-то встречался нам по ходу расследования. Может, он убил служанку после того, как Наоко вынюхала все около дома Мурао, может, он планировал убить его – и уж точно он был последним, кого видела Яэ!

– А она его описала?

– Да нет, я не спрашивала, – сказала хозяйка. – Гораздо больше меня занимало, стоит ли волноваться об этой девушке, ведь, знаете, такая ситуация… пришел молодой человек, они пошли гулять…

– Но ведь понятно же было, что они едва знакомы!

– Знаете, девушки разные бывают, – ответила госпожа Итикава.

Кадзуро спросил, как бы нам повидать Сэцуко. Но хозяйка не захотела давать нам ее адрес и попросила приехать завтра. А когда мы уже собрались уходить, вдруг спросила, не хватились ли Яэ дома.

– Этого мы точно не знаем, – сказала я. – Мы приехали не по просьбе ее родственников… А что?

– Она ведь должна была выехать сегодня рано утром, а вещи ее так и лежат в комнате, мы не стали трогать. Если кто-то из хороших гостей приедет, их надо бы поселить в ту комнату…

– Мы, конечно, ничего не можем утверждать, но на вашем месте мы бы оставили вещи госпожи Танаки как есть, – сказал Кадзуро так, что мне сразу стало понятно: он думает о том, что скоро сюда приедет полиция. Хозяйка, видимо, тоже это поняла и расстроенно покачала головой.

Когда мы вышли из рекана, Кадзуро спросил:

– Как думаешь, что это был за мужчина?

– Ну, на этот раз точно не Мурао.

– Почему?

– Так ведь она же отправила Мурао телеграмму о том, что кто-то должен показать ей рекан!

– А что, если ей действительно это пообещали, но это был не тот мужчина? И, может, вообще не мужчина? Давай пофантазируем: положим, какая-нибудь старушка в деревне сказала, что дом-то она знает, да дойти не может, а вот вернется дочка, зайдет за вами в рекан да покажет или, мол, сами заходите вечером… Но Мурао пришел туда раньше и попросил горничную позвать Яэ. Та обрадовалась, спустилась и удивилась, увидев его там, но пошла с ним, потому что доверяла ему.

– Но до телеграммы он не знал, что она едет именно в Мукомати.

– Это тебе он так сказал. Но вспомни саму телеграмму: противоречит ли она моей гипотезе?

Уехала искать дом Наоко. Вечером мне его покажут. Приеду завтра. Яэ.

– Нет, не противоречит, – признала я. – То есть, по твоей версии, Яэ перед отъездом сказала Мурао, что поедет в Мукомати, и уехала. Он поехал сразу же за ней. Днем кто-то неизвестный – не преступник, просто местный, – пообещал ей показать дом Одзавы, и она написала Мурао телеграмму о том, что останется в Мукомати на ночь. Но, пока она ждала условленного времени, чтобы узнать точный адрес дома, Мурао пришел за ней в рекан, как бы приехав помириться после ссоры и делая ей приятный сюрприз. Например, сказал, что сейчас ей сообщат дом – и они пойдут и найдут его вместе…

– Да. Таким образом Мурао и узнал нужный ему адрес, и тут же избавился от Яэ.

– Ты думаешь, что она…

– Ну, Эмико, давай посмотрим правде в глаза. Последний раз ее видели живой двое суток назад – причем в компании, скорее всего, убийцы, кем бы он ни был – Мурао или кто-то еще. Как по-твоему, где она может быть?

Плохо дело: Кадзуро, похоже, прав. Мне вспомнился его вопрос, который он задал пару часов назад, – что случилось с теми женщинами, которые писали для него романы?

– Значит, так, – сказал Кадзуро. – Я сейчас поеду туда, где должен быть дом Одзавы, и осмотрюсь там, а ты оставайся тут.

– Я против. Поедем вместе.

– Нет.

– Кадзуро, разделиться – это всегда плохая идея. Если с кем-то одним что-то случится, второй хотя бы будет знать об этом и сможет отправиться за помощью. И вообще – это дом, где живет убийца. Война недавно кончилась, страна кишит оружием: любой ребенок может выменять школьный завтрак на пистолет.

– Я сказал нет. Если я не вернусь через, – он посмотрел на часы, – сорок минут, тогда езжай домой и расскажи все моему отцу: куда и зачем мы поехали, за каким домом я следил и все остальное.

– Кадзуро…

Но он сел на велосипед и, даже не повернув головы, поехал по дороге в деревню. Я было поехала за ним, чтобы хотя бы оставаться на расстоянии и не терять его из виду, но тут у меня появилась идея. Нужно было успеть: на ее воплощение у меня было не больше сорока минут до возвращения Кадзуро.

Я снова заглянула в рекан и спросила госпожу Итикаву, нет ли где неподалеку мастера по велосипедам.

– Конечно! Велосипеды здесь – основной транспорт, как без мастера. Крайний дом у пруда: спросите дедушку Рику.

Выйдя на улицу, я завела велосипед за угол и, убедившись, что меня никто не видит, быстро скинула цепь.

* * *

– А вы, что ли, иностранка? Хорошо по-нашему говорите, – сказал старик, наклоняясь к велосипеду.

– Выросла здесь. Мой дед был японцем.

– Ясно, ясно… Да тут дел на минуту – я за это и не возьму ничего.

– Нет-нет, я заплачу. Я знаю, там просто слетела цепь, но я не смогла сама ее накинуть… А много ли здесь вообще работы, дедушка?

– Да достаточно. В каждом доме велосипед, а часто и не один. Мы живем-то вроде и недалеко от Киото, но пешком ведь не находишься. Так что, кто не хочет за поезд платить, тот на велосипеде. Рыбачить на Бива – тоже на велосипеде. К родственникам куда-нибудь, ну, в Нару там, или в Оцу – тоже…

– А военный велосипед вы кому-нибудь тут чинили? Такой черный, у него немного рама погнута.

– Есть такой. На нем госпожа Одзава ездит; я ей недавно спицы на нем менял. А что?

Одзава! Я почувствовала, как меняюсь в лице, но постаралась скрыть это.

– Да нет, ничего. Просто видела в городе похожий, как у моей знакомой, но не было времени дождаться, чтобы посмотреть, не моя ли это знакомая. А она вроде бы тут живет, в Мукомати. Но ее фамилия не Одзава.

– А как?

– Мори, – я назвала первую фамилию, пришедшую на ум.

Старик пожевал губами.

– Нет, таких тут нет.

– А может, это девичья фамилия? В каком доме живет госпожа?

– А вон, на отшибе. С черной крышей.

Именно то направление нам указали в рекане. Эх, зря Кадзуро туда поехал, надо было раньше мне сообразить сломать велосипед: так и проще, и безопаснее.

– Спасибо, дедушка, – проедусь мимо, вдруг и правда увижу свою знакомую.

– Ну-ну, – с сомнением сказал старик. – Держите. Снова слететь не должно, но если вдруг случится – глядите, как накинуть.

Я поблагодарила, расплатилась и поехала к рекану. Прошло почти тридцать минут с тех пор, как Кадзуро отправился к дому Одзавы. А ждать ли мне его еще десять минут – или лучше отправиться за ним? Если он еще не успел ни во что впутаться, скажу ему, что точно узнала и про дом, и про военный велосипед – и прежде, чем что-то делать со всей этой информацией, надо бы ее сначала хорошенько обдумать.

Велосипеда Кадзуро у дома на отшибе не было. Я глазами поискала, где он мог бы его спрятать, но не нашла. Стояла тишина, и я не понимала, хорошо это или плохо: если бы из дома раздавались звуки борьбы или выстрелы, было бы понятно, что Кадзуро залез внутрь и попался. Но нет – все было спокойно. Тогда я спряталась за широким стволом дзельквы и стала ждать. Минута, две, три…

Нужно было что-то делать, но что? Ведь не ехать же, в самом деле, домой, как велел Кадзуро: так я могу потерять драгоценное время, хотя могла бы как-то помочь. Что ж, кажется, придется постучать в дверь, а дальше действовать по ситуации.

Но не успела я выйти из своего укрытия, как случилось то, чего я совсем не ожидала: из окна вылез мужчина в черной юката, огляделся и, пригнувшись, быстро пошел вдоль дома. Дойдя до забора, он перемахнул через него, поднял из травы синий велосипед, сел на него, еще раз огляделся и быстро уехал в сторону леса.

Пока я размышляла, кто это мог быть, из того же окна вылез Кадзуро, тем же манером прокрался вдоль стены и тоже перелез через забор – почти в том же месте, где это сделал человек в черной юката! Он прошел чуть дальше, туда, где тоже спрятал велосипед, – и тут уж я вышла из-за дзельквы.

– Ты! – увидев меня, тихо и сердито сказал Кадзуро. – Я ведь велел тебе ждать около рекана.

Так же тихо я спросила:

– Что это было?

– Давай сначала отъедем.

Мы съехали с холма к лесу и, сделав крюк, выехали на дорогу к Киото.

– Вот видишь, – продолжал он сердиться. – Это то, о чем я тебе говорил час назад: если каждый начнет поступать по-своему, плохо будет всем. Я рассчитывал, что ты будешь ждать у рекана, а не начнешь принимать правильные – на твой взгляд! – решения.

– Ну мы-то с тобой хотя бы договорились, а каждый отдельный гражданин не договаривается с государством о каждом отдельном законе! – возразила я.

– Если он продолжает быть гражданином – можно считать, что договаривается. Вот твой отец, например, не хотел ни о чем договариваться с новым государством, которое возникло на месте Российской империи, – и уехал оттуда…

Кадзуро был одновременно прав и не прав – что в отношении политики, что в отношении того, как мы с ним договорились перед его вылазкой к дому Наоко. Я хотела придумать какой-нибудь аргумент, почему иногда правильно принимать решения на месте, отступая от договоренностей, но не придумала. Зато увидела удобный съезд с дороги, где лежало поваленное дерево.

– Давай остановимся тут. Расскажи, что там случилось.

Мы съехали с дороги, я прислонила велосипед к дереву и села. Кадзуро огляделся, но не увидел ничего подозрительного и сел рядом.

– Странная история вышла! Значит, подъехал я к дому, оставил велосипед в кустах, походил вокруг, послушал – полная тишина. То есть, решил я, хозяев или нет дома, или у них послеобеденный сон. Я взял камень и запустил в открытое окно. Потом в другое. Ничего не произошло. Ну, подумал я, дома никого нет. Тогда я сообразил, где в доме ванная комната, и полез через окно туда.

– Почему туда?

– Ну как же. Если окно там открыто, скорее всего, никого в ванной комнате нет. Ты ведь, когда туда заходишь, закрываешь окно? А уж если туда забраться, там удобно послушать, есть ли люди в других комнатах.

Умный он все-таки парень!

– Я залез внутрь – потому что чего уж там, я сегодня и так уже вламывался в дом Мурао… Беспорядок у нее там – как будто не женщина живет, а целая театральная труппа: столько одежды и грима никогда не видел. Это, кстати, косвенно подтверждает, что Наоко все-таки приходила в костюме гэйко к дому Мурао… но только косвенно.

Так вот, прислушался я. Все еще тишина. Вышел потихоньку в комнаты, обошел их – никого. Тогда я уже стал оглядываться внутри смелее, только в окна посматривал. У них в гостиной стоит шкаф с двумя ящиками; один закрыт на ключ – видимо, там документы, а вот у другого замок сломан, и там лежат, как я понял, не такие важные бумаги: счета, записки, письма, телеграммы. Но основательно порыться я не успел, потому что услышал, как по дому кто-то ходит.

Скажу честно, что здорово испугался. До ванной бежать я не рискнул, потому что звуки как будто доносились как раз с той стороны, и спрятался за ширмой.

И вот я в щелку увидел хозяина – Наоко-то, видимо, не одна живет… Он прошел по веранде, по кухне, как будто что-то искал, потом остановился у того же шкафа. Что он там делал, я не видел, но минуты через две ушел. Я еще подождал немного, понял, что опять стало тихо – видимо, он в сад вышел, – и вернулся к шкафу. Там как раз наверху лежало письмо, которого я в первый раз не увидел: то ли парень этот его снизу стопки поднял, то ли, наоборот, подходил положить. Ну, я на ванную покосился и понял, что надо уходить, пока не поймали.

– Только, Кадзуро, это был не хозяин.

– Почему это?

– Ты ведь про парня в черной юката?

– Про него.

– Он вылез в то же окно незадолго до тебя и уехал – тоже на велосипеде. Хозяева к себе домой так не лазают.

Кадзуро озадаченно молчал.

– Эх, стало еще непонятнее. Что это нужный дом, я и так узнала у местного старика, а вот что письмо ты не успел прочитать – это жалко.

– Почему жалко, – вдруг засмеялся Кадзуро. – Не успел, но с собой-то захватил.

– Да ты что! Давай быстрее. Только бы это не оказался какой-нибудь список покупок…

Кадзуро достал из кармана сложенный лист бумаги, который я тут же у него выхватила и начала читать вслух.

С глубоким уважением обращаюсь к Вам, госпожа Одзава, в этот мартовский день, когда природа пробуждается от зимней спячки. Теперь, когда небо становится яснее, а дни – длиннее, надеюсь, что Вы так же, как и я, наслаждаетесь этими моментами пробуждения природы и находите в них умиротворение.

Прежде всего, позвольте выразить мою искреннюю благодарность за Ваше письмо. Я внимательно прочитал его – и был глубоко опечален им. Однако, поразмыслив над ним, я должен заявить, что не имею никакого отношения к упомянутому случаю многолетней давности. Подобно тому, как река остается чистой, несмотря на попавшие в нее листья, так и моя совесть остается чиста перед этим обвинением.

Извините меня, если мои слова вызвали у Вас непонимание или усилили вашу тревогу. Тем не менее я полностью непричастен к данному деянию и, к сожалению, не могу удовлетворить Ваше требование о компенсации. Я также искренне прошу прощения за возможные неприятности, которые могло вызвать это письмо. Будьте снисходительны и не судите меня строго – подобно тому, как весенний дождь прощает засуху зимы и приносит обновление и надежду на новый рост.

Снова тот же витиеватый слог, который я видела сегодня в записке, переданной мне в рекане, а еще раньше в рукописи. Да, понятно, почему Мурао так преуспел в дипломатии, но никогда не преуспел бы в литературе…

Закончив чтение, я замолчала. Письмо изумило меня даже больше, чем появление человека в черной юката.

– Кадзуро, я перестала понимать японский язык или меня сбили с толку все эти учтивости? Наоко написала Мурао письмо с обвинениями и потребовала денег, а он ответил ей – причем еще в марте! – что никакого преступления не совершал?

– Получается, так. По крайней мере, я понял так же.

– Но ведь они оба знают, как было дело. Можно соврать кому угодно третьему, но не друг другу.

– Может быть, действительно ничего не было и всю историю о преступлении он сочинил для нас? Правда, непонятно, зачем. Или он просто придерживается той же позиции, которую озвучил нам: что не считал это тогда преступлением и что это вообще было похоже на согласие…

Я перечитала: «…не имею никакого отношения к упомянутому случаю».

– Нет. В разговоре с нами он не то что не отрицал саму историю, но даже покаянно называл ее преступлением. А здесь он явно дает понять, что понимает, о чем речь… но тут же пишет, что не считает себя виноватым. И кому пишет? – женщине, с которой он это сделал! Но именно ей-то он и не мог так писать.

Кадзуро поднял руку и отвернулся, требуя тишины для раздумий, и через минуту сказал:

– Ты, Эмико, всегда немного не доводишь мысль до конца. Честное слово, скоро я буду думать, что ты играешь в поддавки и позволяешь мне озвучить правильный вывод.

– Я не понимаю.

– В самом деле? Но ты почти догадалась. Мурао действительно писал это письмо не ей и не в марте. Оно совсем свежее – и доставил его на моих глазах человек в черной юката. Прямиком в шкаф с прочитанными письмами.

Я подумала.

– Все правильно. Это письмо было предназначено для чьих-то еще глаз, но не для глаз той, которая знает правду и прочла в марте настоящее письмо. А вот что в нем было и для кого Мурао писал новое – для нас ли, для ее сожителя, если он есть, или для полиции, – предстоит еще разобраться. Ладно, поехали.

– Сейчас, подожди минуту, – сказал Кадзуро и зашел за куст.

Я подхватила велосипед и вышла на дорогу. Отсюда было видно рекан – и было видно, как от него поспешно отъезжает черно-белый «Ниссан».

Это была полиция – и ехала она явно к нам. Видимо, хозяйка увидела нас в окно и сказала, что мы интересовались Яэ. Я стояла на месте, желая только одного: чтобы Кадзуро скорее присоединился ко мне и мы успели обменяться хотя бы парой слов. Но он все еще возился у меня за спиной, и через полминуты, когда он вышел, «Ниссан» уже затормозил около нас.

Полицейский, мужчина уже в возрасте, вышел из машины и спросил:

– Мы из управления префектуры, моя фамилия Мацумура. Как вас зовут, молодые люди, и что вы тут делаете?

– Накадзима Кадзуро.

– Арисима Эмилия.

В отличие от Кадзуро, я видела, что «Ниссан» отъехал от рекана, и сообразила, что приезд полиции явно связан с нашей историей. Значит, рассказывать надо было хотя и минимально, но правдиво, а главное, не упоминая ни в коем случае расследование. Мне уже было ясно, что господин Мурао сам не очень чист, и не хотелось бы выяснить на допросе, что мы, оказывается, помогаем преступнику. Я сказала:

– Мы узнавали, не приезжала ли сюда наша знакомая, Танака Яэ. Она, кажется, уехала сюда, в Мукомати, и уже два дня от нее ничего не слышно.

– А вы с ней близко общались?

Я помедлила, пытаясь сообразить, как ответить, и вдруг Кадзуро сказал:

– Да.

Мне понадобилось сделать усилие, чтобы не обернуться на него с вопросительным взглядом. Мы не успели ни о чем договориться, и теперь нам оставалось только угадывать, о чем думает другой, и поддерживать эту линию, какой бы чепухой она ни казалась. Как, например, сейчас. Что мы будем делать, если Яэ скажет, что мы просто товарищи по книжному клубу, а вне его не перекидывались даже словом?

Но уже через пару секунд я поняла, почему Кадзуро так уверенно согласился. Он сообразил, что раз полицейский спрашивает про Яэ в прошедшем времени, значит, уже нельзя будет проверить, действительно ли мы с ней были близки…

Изображать, что я потрясена, мне даже не пришлось:

– Вы хотите сказать?..

– Да… Вот что, молодые люди, мне надо бы с вами пообщаться, – сказал полицейский и посмотрел сначала на наши велосипеды, затем на «Ниссан», понимая, что нас с велосипедами не получится забрать в полицейский участок прямо сейчас, но и оставлять нам возможность переговорить нельзя. Правда, я сделала попытку предложить, чтобы мы поехали на велосипедах за машиной, – но он покачал головой и сказал, что лучше переговорит с нами в рекане.

Его напарник развернул машину и поехал обратно к рекану, а мы повели велосипеды – и полицейский пошел с нами рядом пешком.

– Разве не следователь должен допрашивать? – Кадзуро, видимо, опомнился от первого шока и попытался отстоять свои права.

– Хотите все по закону? Тогда бросайте велосипеды и поедем в участок, будет вам следователь, – устало сказал полицейский. Начинался дождь, и он ускорил шаг. – Если хозяйка рекана разрешит вам поставить велосипеды в гэнкан, в чем я сомневаюсь, вечером вернетесь за ними на поезде, если нет – можете с ними попрощаться. Есть желание поехать в участок?

У меня такого желания не было, и не только из-за велосипедов.

Фактор неожиданности уже сыграл против нас, хуже уже быть не могло, но сейчас мы могли обернуть тот же фактор против следователей. Раз в их обязанности не входил допрос, значит, у нас было больше шансов выкрутиться, чем в случае с настоящим следователем.

– Нет-нет, – сказала я. – Извините нас. Просто это все так… неожиданно. А что случилось с Яэ?

– Вы правда близко общались?

– Достаточно близко, – осторожно ответила я, стараясь тем не менее не перегнуть палку. – Но не могу сказать, чтобы это была моя единственная подруга. Скажите, что с ней. Не бойтесь, я выдержу.

Мацумура подумал.

– Да… Ну, пожалуй, можно сказать. На запад отсюда есть скалы, небольшие совсем, от силы двадцать дзе[48]. Они совсем плоские, но ей как-то не повезло упасть с одного участка тропы на другой, с высоты двух-трех дзе.

Девушка поскользнулась, и ей никто не оказал помощь… Кажется, именно такую историю мы слышали в начале расследования?

– Ужасно, – сказала я. – Очень жаль.

Пока мы шли до рекана, я немного успокоилась. Полицейский, кажется, ни в чем таком нас не подозревал, не горел желанием расспрашивать меня о моем происхождении и фамилии и в целом был настроен дружелюбно. Допрос казался просто формальностью. Я решила, что позволю Кадзуро рассказать его версию событий, а сама буду просто молча кивать и соглашаться со всем, что он скажет.

Мы зашли во двор рекана. Водитель «Ниссана», который подъехал сюда за минуту до нас, сказал:

– Оставьте велосипеды здесь. Вы, – он посмотрел на меня, – идете со мной, а ваш друг пока подождет.

Это было очень неожиданно: значит, допрашивать нас собирались по отдельности! А это значило, что мы где-нибудь обязательно разойдемся в показаниях…

Несколько месяцев назад Кадзуро прочитал в каком-то математическом журнале про мысленный эксперимент, где двое арестованных, которых допрашивают по отдельности, почти гарантированно будут свидетельствовать друг против друга[49]. Кадзуро объяснил, что им выгоднее было бы сотрудничать и отрицать, что в преступлении виноват кто-либо из них, тогда у обоих был бы шанс выйти из воды сухими. Но, зная, что тот, кто оговорит напарника и выгородит себя, получит небольшой срок, арестованные так и поступают, считая, что обманули следствие.

Мы тогда долго обсуждали это и даже решили, что если когда-то нам придется побывать в шкуре этих арестованных, то мы обязательно поступим не так, как все. Кадзуро тогда сказал:

– Да, но видишь ли: каждый из нас уверен, что второй не оговорит его, и теперь велик соблазн сделать это самому. Именно на этом и проваливаются все подобные планы.

Проблем с доверием у нас, пожалуй, не было – но не было и возможности договориться об одной версии. Догадается ли Кадзуро, например, вообще не упоминать господина Мурао? А его визит в дом Одзавы через окно? А письмо, письмо в его кармане?!

При мысли о письме мне стало плохо. Я понимала, что сейчас Кадзуро тоже думает о письме, и оно жжет ему карман. Может, там, на дороге, он все-таки заметил полицейских и догадался выкинуть его, пока я не видела?

Полицейский повел меня в дальнюю комнату рекана. Второй полицейский шел за нами рядом с Кадзуро, но они свернули в соседнюю комнату. Итак, Кадзуро сейчас был за стеной. Я почти физически чувствовала, о чем именно он думает, и была уверена, что ход наших мыслей схож.

Во-первых, мы уже как бы согласовали свою цель приезда в Мукомати – поиск Танаки Яэ, нашей близкой знакомой. Об этом я сказала вслух, когда мы говорили с полицейскими на дороге. Это уже хорошо. Можно ли упоминать книжный клуб как место знакомства с Яэ? Скорее всего, Кадзуро придет к выводу, что можно: ведь это правда, это нам не вредит и, кроме того, не обязательно ведет к упоминанию Мурао.

Во-вторых, мы смело можем рассказать все, что узнали от хозяйки рекана – ведь она уже или рассказала полицейским то же самое, или сейчас расскажет.

Что же они могут еще спрашивать? Они спросят, что мы делали после того, как уехали из рекана. Со слов хозяйки они должны были сделать вывод, что мы собирались поехать к дому Одзавы. А вот здесь становится опасно. Кадзуро не знает, что я была у мастера по велосипедам – я не успела ему рассказать об этом, и сейчас он скажет, что я все это время, что он отъезжал к дому на отшибе, стояла тут, у рекана.

Должна ли я подтвердить его слова – или сказать правду? Ведь полицейские наверняка спросят старика!..