Я вышла из рекана и быстро направилась через дорогу. Темнота и дождь мешали мне, но не так сильно, как кимоно. Сегодня, пожалуй, стоило надеть европейское платье – в нем гораздо удобнее передвигаться. Но что теперь…

Открывая калитку, я вдруг впервые подумала о том, что, может быть, тот человек пришел не один, ведь и с нашей стороны есть «козырь в рукаве» – Хидэо, о котором преступник точно ничего не знал. А вдруг мужчина из дома Наоко тоже вломился в дом с кем-то – и силы как минимум равны? Или даже, может статься, мы в меньшинстве?

В доме, как ни странно, было тихо, и меня это успокоило, хотя открыть дверь я все-таки не решалась. Что происходит внутри? Живы ли мои друзья? Есть ли в доме кто-то, кроме них?

Внезапно дверь распахнулась, и я вскрикнула от неожиданности. Но на пороге стоял Хидэо – живой и невредимый, хотя и несколько перевозбужденный.

– Здравствуйте, Эмико. Заходите. Мы в порядке.

– И все-таки она прибежала, да? – раздался голос Кадзуро. – Ведь мы же договаривались, что, если мы зажигаем свет, ты вызываешь полицию и остаешься в рекане!

Действительно, мы так и договорились, только я совсем забыла об этом, когда услышала звон разбитого стекла. Хидэо молча поманил меня внутрь.

Мы пришли в помещение, которое служило Мурао кабинетом. Так вот что разбилось: в открытое окно влетел огромный камень и превратил в тысячу мелких осколков стеклянный шкаф с напитками. Несколько бутылок тоже разбились – и стекляшки блестели в лужах.

– Не подходи, – сказал Кадзуро, останавливая меня жестом. – Тут полно стекла.

– Здесь никого нет? – спросила я. – Во всем доме только мы?

– Да, мы уже проверили каждый угол. Если что, никто не ранен, мы сидели на кухне: там светлее всего из-за уличного освещения.

Я заметила, что Кадзуро стоит около открытого секретера.

– Кадзуро! Зачем?

– Не понял?

– Зачем ты взломал замок?

Он посмотрел на открытую дверцу и вдруг сказал с неуместным весельем:

– А! Я не ломал. Представляешь, этот камень оказал мне услугу: когда я зажег свет, то увидел, что среди осколков лежит ключ. Видимо, Мурао не стал забирать его с собой, а просто спрятал среди бутылок. Когда шкаф разбился, он вылетел и упал вот сюда, прямо к секретеру. Ну и, конечно, я попробовал, не подойдет ли он – как не воспользоваться такой возможностью!

Я покачала головой. Что ж, и такой поступок я осуждала, но, по крайней мере, меня успокаивало, что Кадзуро не стал ничего ломать – а значит, Мурао ничего не узнает.

– И пока ты бежала сюда, я успел найти его переписку с Наоко, – сказал Кадзуро. – Ты как, продолжишь быть честной или тоже полюбопытствуешь?

Я протянула руку, и он вложил в нее тонкую стопку писем. Я развернула одно.

– Кадзуро, молись, чтобы мы нашли что-то порочащее Мурао. Иначе будет нехорошо, что мы рылись…

Я заскользила глазами по строкам:

…вы не тот человек, которому было адресовано мое предыдущее письмо. Ваша внешность и манеры напомнили мне о ком-то, кто причинил мне зло, но все же это были не вы.

Очевидно, что вы присвоили чужую личность, а местонахождение того, кого я искала, мне до сих пор неизвестно. Это объясняет ваше недоумение, которое вы выказали, прочитав первое мое письмо…

– Ничего не понимаю, – сказала я, быстро проглядев остальные письма.

– Что там? – спросил Кадзуро. – Я сам еще не читал.

– Наоко пишет, что…

Я не успела договорить, потому что сквозь мерный шум дождя мы услышали выстрел. И этот звук раздался точно со стороны рекана.

Кадзуро, не говоря ни слова, вылез в окно и скрылся в саду. Это было разумно с его стороны: видимо, туда, к секретеру, через море осколков он шел с большой осторожностью, а теперь на нее не было времени. Мы с Хидэо так же молча выбежали через дверь. Впрочем, бежал только Хидэо, а я в кимоно могла только стараться идти как можно быстрее.

У дверей рекана уже собралось несколько человек, и я увидела, как их расталкивает Кадзуро, а вслед за ним пробирается Хидэо. Я зашла внутрь последней.

По лестнице в спешке спускались люди. Видимо, стреляли на верхних этажах – впрочем, я и так знала, где именно стреляли, и постояльцы выбегали вниз, опасаясь за свою жизнь. Госпожа Акаги, рыдая, объясняла по телефону, что случилось: скорее всего, звонила в полицию. Я огляделась в поисках друзей, полагая, что они бросились наверх, но оба они стояли неподалеку от меня.

Кадзуро был временно выведен из строя. У него было очень плохое зрение, и он никогда не расставался с очками, но, пока он добежал от дома Мурао до рекана, линзы залило дождем, и сейчас он яростно протирал их полой рубашки. Но что толку, если она тоже была мокрой. Проклятый дождь – я ведь знала, что он нам помешает!..

Хидэо же стоял у двери, внимательно рассматривая всех, кто пытался выйти из рекана: очевидно, он искал человека с той фотографии, которую Кадзуро сделал в Мукомати.

Я тоже заскользила глазами по лицам мужчин, которые толпились внизу. Здесь смешались и постояльцы, и те, кто пришел с улицы, но я тоже, как и Хидэо, не видела никого похожего.

И вдруг в толпе я увидела шрам – он оказался прямо перед моими глазами. Шрам был на лице женщины, которая несколько секунд назад торопливо спустилась с лестницы – очевидно, как и прочие, напуганная выстрелом. Высокая, стройная, с какой-то особенно строгой красотой, она показалась мне знакомой, но шрам, шрам… Тщательно замазанный плотной краской, близкой по цвету к телесному, он был почти незаметен, но часть пигмента будто смылась – об этом говорила и мокрая прядь волос, прилипшая к щеке. Как будто женщина только что была под дождем. Но как это могло случиться, если женщина спускалась с верхних этажей?..

Женщина со шрамом вежливо, но настойчиво пробивалась к выходу. Я отступила, чтобы дать ей дорогу, и взглянула на нее еще раз – теперь уже в профиль.

И тут я все поняла.

Баня. Горячий бойлер. Ребенок Наоко обжигается – и след остается на всю жизнь.

Но вот только этот ребенок – не девочка, как все думали, а мальчик! Переодетый мальчик, который сейчас тоже наряжен женщиной – и стоит прямо передо мной!

Я схватила его за рукав кимоно.

– Стойте, господин Одзава!

Хидэо, услышав мой голос, тут же обернулся. Не знаю, понял ли он в тот момент, что перед ним сын Наоко, которого мы все это время считали дочерью, но он тут же сообразил, что нужно хватать того, кого я держала за рукав. Он быстро зашел к нему со спины и схватил за руки.

В это время Кадзуро наконец справился с очками, надел и подбежал к нам, но мы с Хидэо и без того крепко держали юношу, переодетого женщиной. Впрочем, тот и не пытался сопротивляться, – только безучастно смотрел поверх голов галдящей толпы, которая все прибывала на первый этаж рекана.

* * *

Мурао оказался жив, хотя и тяжело ранен. Кадзуро позвонил из рекана домой, сказал матери, что мы задержимся, и попросил ее передать это тете Кеико, чтобы она не волновалась за меня.

Стемнело. Нам не разрешили ждать в больнице, поэтому мы сидели напротив входа и перекусывали лапшой из ятая[60]. Заканчивался Мияко одори, начиналась Золотая неделя; люди праздновали, гуляли и много ели, поэтому ларек с едой мы нашли тут же за углом больницы.

– Как вы догадались, что женщина – переодетый сын Наоко? – спросил Хидэо.

– Я не догадалась. Просто он оказался так близко ко мне, что я увидела на его лице тот самый шрам – замазанный гримом, но все-таки заметный на расстоянии вытянутой руки. Человека со шрамом я не ожидала, потому что мы ведь думали, что шрам должен быть у девушки, но я о нем помнила. Вообще говоря, нам очень повезло, что у нас не было его фотографий со всех ракурсов. Если бы я знала, как выглядит его лицо анфас, то его и искала бы, а так мне бросился в глаза этот шрам. У меня как-то сложилось в голове, что в роли убийцы мы ждали вроде бы мужчину – и это помогло мне опознать его в женщине… Я увидела его профиль, и картинка сложилась.

– Схожу узнаю, как там дела, – Кадзуро встал и пошел к больнице.

Когда он скрылся внутри, Хидэо вдруг спросил:

– Он вам нравится, госпожа Арисима?

Мы с Хидэо были едва знакомы, и такой вопрос очень удивил меня – он был слишком личным даже для прямолинейного Кадзуро.

Но я все-таки ответила, тщательно подбирая слова:

– Я понимаю, о чем вы. Он действительно немного разочаровал меня в последние недели. Я говорю не про всех этих женщин, которых вокруг него так много, а про какое-то его равнодушие к окружающим. Но это никак не меняет того, что он человек умный и воспитанный…

– Вот как. Я-то познакомился с историей Мурао, когда он уже показал себя отменным негодяем. Поэтому ваш ответ кажется мне немного неожиданным. Но, – он засмеялся, – я-то спрашивал про Кадзуро.

– Что вы! – Это предположение было еще удивительнее, чем сам вопрос Хидэо о том, нравится ли мне кто-то. – Мы ведь просто друзья.

– Разве это исключает какие-то другие чувства? Мне кажется, они и возникают из той же схожести взглядов и интересов, что и дружба.

Я покачала головой:

– Мы дружим потому, что оба отличаемся от других.

– Кадзуро – да… – задумчиво подтвердил Хидэо. – Он замкнут, невоздержан на язык, иногда даже жесток. Но вы? Разве вы отличаетесь от окружающих так же сильно, как он?

– Во мне четверть японской, четверть немецкой и две четверти русской крови, Хидэо. Этого достаточно, чтобы любой человек на планете смотрел на меня как на чужую сегодня. Я не могу вернуться в Европу, я не могу приехать в Советский Союз – всюду я привезу с собой кровь врага. Мне нигде не были бы рады. И, хотя я полюбила Японию, которая меня приютила, мне не кажется, что эта любовь взаимна. У меня нет национальности – и формально нет даже страны, где я родилась… как нет и стран, где родились мои отец с матерью[61]. Отца и матери, впрочем, у меня тоже нет. Знаете, как страшно с этим жить? И как тревожно мне теперь, когда заканчивается американская оккупация? Может быть, ко мне относились так терпимо, потому что здесь было много иностранцев… А может быть, из-за тети Кеико, которую здесь в Киото многие знают и уважают. Но и она уже немолода; что со мной будет, когда ее не станет? Она считает, что мне нужно выйти замуж, так будет безопаснее.

– А вы сами хотите замуж?

– Нет, не хочу. Потому что вряд ли на мне захочет жениться какой-нибудь приличный человек. Почему вы так на меня смотрите? Вы не ожидали, что я сама это понимаю? – Я отвернулась. – Хотя вот тетя Кеико как будто не понимает и думает, что это возможно.

Хидэо успел только попросить у меня прощения и, может быть, хотел сказать что-то еще: краем глаза я уловила, как он развернулся ко мне. Но тут вернулся Кадзуро.

– Мурао еще без сознания, хотя опасности для жизни нет. Э, Хидэо, да ты успел довести Эмико до слез!..

– Я…

– Да я шучу. Только один человек может довести до слез Эмико – она сама. А теперь предлагаю вернуться в дом Мурао.

Я и Хидэо удивленно посмотрели на Кадзуро.

– Нужно же убрать письма, которые мы достали из секретера, – сказал он и, помолчав немного, добавил: – Дочитать и убрать. Ведь утром туда наверняка придет полиция.

А ведь действительно! Я совсем забыла о письме, которое начала читать. Стояла глубокая ночь, на следующий день я должна была идти на работу, но не могла же я пропустить такое. Что же, по крайней мере, мы предупредили наши семьи о том, что задержимся.

Мы вернулись в дом Мурао. Здесь все было так, как мы и оставили: горел свет, на полу блестели лужи алкоголя и осколки стеклянных дверей шкафа и бутылок, а секретер был открыт.

Я взяла стопку писем, которую бросила, когда мы выбегали из дома, нашла то, которое, судя по числу, было самым ранним, и прочла вслух:

В эти февральские дни снег все еще ложится на землю, напоминая о времени, когда все вокруг было белым и чистым.

Но, к сожалению, мысли о днях, когда наши пути пересеклись, не столь приятны, как созерцание падающих снежинок.

До меня дошли слухи о ваших достижениях и новом статусе в обществе. Я искренне рада вашему успеху, но в то же время воспоминания о прошлом вновь ожили в моей памяти, заставив задуматься о справедливости. Тяжесть тех дней, когда я была столь уязвима перед вашей силой и влиянием, оставила глубокий след в моей душе. Однако я не хочу возвращаться к былым горестям и разрушать то, чего вы достигли, а взамен прошу лишь справедливого возмещения за то, что когда-то было отнято у меня. В противном же случае я буду вынуждена поделиться своей историей с миром – что, несомненно, омрачит ваш нынешний успех.

Давайте оставим прошлое в прошлом и найдем решение. Я уверена, что ваша щедрость и ваше благоразумие помогут найти компромисс, который удовлетворит нас обоих.

– Женщина с изящными манерами, однако! – восхищенно сказал Хидэо.

Я задумалась. Что чувствовала Наоко, когда писала письмо? Старалась ли она смягчить банальный шантаж обходительным слогом, или в самом деле чувствовала горечь и стыд за случившееся – и, не называя случившееся своими словами, она переживала это легче?

Кадзуро взял у меня письмо, повертел его и сказал:

– Видимо, именно на это письмо Мурао ответил письмом о том, что он согласен заплатить. Интересно было бы его почитать. – Он поворошил другие стопки. – Нет, похоже, что его нет.

Хидэо возразил:

– Так ведь оно должно быть в доме Наоко?

– Нет-нет, его человек, тот тип в черной юката, выкрал то письмо с согласием заплатить практически на моих глазах, – сказал Кадзуро. – Я и подумал, что Мурао положил его сюда, к остальным. Любопытно было бы его прочитать…

Я перебила его:

– Лучше послушай, что на то письмо ответила Наоко!

Зима наконец уступает место весне, и земля обнажается, как обнажаются истинные лица людей, господин писатель. Недавно я имела честь видеть вас на встрече с читателями. Но, приглядевшись внимательно, я поняла, что вы не тот человек, которому было адресовано мое предыдущее письмо. Ваша внешность и манеры напомнили мне о ком-то, кто причинил мне зло, но все же это были не вы.

Очевидно, что вы присвоили чужую личность, а местонахождение того, кого я искала, мне до сих пор неизвестно. Это объясняет ваше недоумение, которое вы выказали, прочитав первое мое письмо – и полностью извиняет вас передо мной, ведь вы действительно не сделали мне ничего дурного. Полагаю, что господин Мурао, истинный виновник моих неприятностей, ввел вас в заблуждение относительно того, что между нами произошло.

Однако, думаю, вы предпочли бы продолжать хранить тайну вашей личности. Вновь отмечу, что не стремлюсь разрушить вашу жизнь, и вновь же полагаю, что справедливое вознаграждение за мое молчание будет уместным – ведь, скажу прямо, дела мои не очень благополучны уже много лет, не в последнюю очередь из-за того, что случилось много лет назад.

В противном случае мне придется обнародовать правду – что, несомненно, повлияет на ваше положение в обществе или даже свободу. Это, полагаю, очень опечалит ваших читателей.

Буду рада увидеть в следующем письме ваши предложения.

– Я правильно понял: она пишет, что Мурао – не тот, кто сделал с ней это? – Кадзуро взял у меня письмо и быстро перечитал его.

– Нет, скорее наоборот… погоди-ка…

Я забрала письмо обратно, перечитала оба письма от Наоко, мысленно поставила между ними письмо от Мурао, которое мы видели, – и все поняла.

– Кадзуро, письмо, которое ты выкрал, было настоящим! Человек в черной юката не подбрасывал его!

– Простите, Эмико, – сказал Хидэо. – Я не так хорошо знаю ваше дело, но очень хочу все понять – не могли бы вы объяснить?

– Я все знаю, и то не понял, – сказал Кадзуро. – Объясни.

– Наоко написала ему первое письмо с шантажом. – Я потрясла первым письмом. – Ответное письмо якобы содержало обещание заплатить – так сказал нам Мурао. Но такого письма никогда не существовало. И тем, что ты выкрал, он отвечал на первое сообщение от Наоко. Как там было? «Подобно тому, как река остается чистой, несмотря на попавшие в нее листья, так и моя совесть остается чиста». Он писал, что никакого преступления не было, будучи сам в этом глубоко убежденным, потому что…

– Потому что Мурао – не Мурао, – закончил Кадзуро.

– Да. Это другой человек. И Наоко немедленно поняла это, увидев его на встрече.

Тот, кого весь Киото знал под именем Мурао Кэнъитиро, не был им! Кто же тогда тот человек, которого мы пытались защитить от убийцы последние десять дней? И главное – где настоящий писатель Мурао Кэнъитиро, что с ним стало?..

– Что ж, это объясняет, почему после войны он «разучился» писать, – заметил Хидэо. – Я сегодня как раз много думал над этим, но такое развитие событий мне не пришло в голову…

– Да-да, Хидэо, вы правы!

Я опустилась на стул. Мне стало страшно: выходило, что несколько раз я оставалась один на один с незнакомцем под чужим именем и даже не знала об этом! Кто этот человек? Когда и почему произошла подмена?

Кадзуро тем временем быстро пробежал взглядом два оставшихся письма и сказал:

– В следующем письме Наоко рассказывает нашему писателю, что же произошло тогда на самом деле между ней и настоящим Мурао Кэнъитиро. Все намеками, не называя прямо, но не остается сомнений: все происходило без ее согласия. После этого случилась ссора: он толкнул ее, она ударилась затылком о каменный пол, а он ушел на несколько часов из дома…

Никогда я не видела, чтобы так переплетались правда и ложь. Значит, настоящий Мурао действительно совершил преступление по отношению к этой бедной женщине. Затем тому, кого мы теперь знаем под именем Мурао, он рассказал эту историю так, как мы услышали ее в первый раз: что все было практически по согласию, а поскользнулась девушка сама… поэтому фальшивый Мурао так искренне и писал Наоко, что не так уж он и виноват перед ней.

Но кто этот человек? Когда Мурао рассказал ему про это и зачем? Жив ли он сейчас, а если да – знает ли он, что под его именем в Киото живет кто-то другой?

Хидэо в это время сходил на кухню и принес мне воды. Хотя я об этом и не просила, это было очень кстати – видимо, мое состояние было очевидно, и он постарался, как мог, облегчить его.

– А вы, Эмико, были знакомы с господином Мурао раньше?

– Вы имеете в виду настоящего Мурао? – Я допила воду и вернула ему чашку. – Спасибо, Хидэо. Нет, что вы, я бы непременно заметила подмену. Впервые я увидела этого человека примерно два года назад, когда он приходил в нашу редакцию, где я еще была практиканткой во время учебы. Это и был тот, кого мы сегодня знаем как писателя Мурао Кэнъитиро.

– То есть подмена произошла раньше, – задумчиво сказал он и ушел вернуть чашку на место.

– Что же с этим делать? – спросила я, вертя в руках письма.

Кадзуро забрал их у меня, положил в секретер и запер его.

– Я думаю, мы позволим событиям пойти своим путем, – бросив ключ от секретера на пол, он пнул его так, что тот скользнул под секретер, и на мой удивленный взгляд ответил: – Ключ примерно сюда и упал, когда разбились дверцы, так что я только помог долететь ему до места назначения.

Что ж, наверное, Кадзуро сделал правильно. Если полиция сочтет нужным делать полный обыск в доме, найдет ключ и заинтересуется бумагами – так тому и быть. Если нет, то человек, которого увезли в больницу, останется на свободе – и мы прямо от него узнаем, кто он такой и куда делся настоящий писатель.

Следующие две недели прошли в томительном ожидании выписки из больницы того, кто называл себя Мурао. Мы с Кадзуро крепко поспорили – и даже чуть не поругались, – решая, стоит ли нам в это время выяснить настоящее имя этого человека. Я была против, так как боялась раньше времени случайно навести полицию на открытие факта подмены. Мне очень хотелось поговорить с этим человеком еще хотя бы раз, уже глядя на него новыми глазами, и лично задать ему вопрос о том, кто он на самом деле. Кадзуро хотел того же не меньше, но считал, что мы сможем провести это маленькое расследование тайно. В споре победила я, потому что мою сторону принял Хидэо. Когда мы пришли к нему как к незаинтересованному лицу, он подумал и сказал, что, пожалуй, мои опасения могут быть небеспочвенными и лучше бы выждать.

Однако же в эти дни я не сидела сложа руки. Сэйдзи, крайне благодарный мне за то, что я сразу наутро после покушения в рекане позвонила ему и рассказала все, что знаю, – разумеется, умолчав о тайне личности Мурао, – познакомил меня с ответственным за криминальную колонку, человеком по имени Нода Дзиро. Тот регулярно наведывался в полицию, чтобы узнать о ходе расследования и опубликовать новые подробности, но нам с Сэйдзи рассказывал о них чуть раньше. Поэтому я целую неделю появлялась в редакции «Киото Симбун» или обедала с Сэйдзи и Дзиро, а вечерами старательно и в хронологическом порядке записывала все подробности расследованной нами истории.

Кроме того, мы с Кадзуро и Хидэо несколько раз ходили на допросы, так как именно мы и задержали преступника. Взамен на наше охотное сотрудничество полицейские делились кое-какой информацией.

Еще я съездила в несколько мест и поговорила с разными людьми, которые помогли заполнить пробелы в моем понимании истории. Листая свои записи, например, я обнаружила, что так и не сходила к садовнику Мурао и в сэнто. Как я могла забыть! Впрочем, встретившись с садовником, я немного утешилась, потому что старик не рассказал мне ничего интересного. А вот в сэнто я нашла госпожу Канэко, которая не просто работала вместе с Наоко, но даже немного дружила с ней и знала о том, какого пола в действительности был ее ребенок. Сначала она поколебалась, решая, можно ли мне рассказать все как есть. Но когда она узнала, что мне известно много интересного о последних событиях в жизни Наоко, а хочу уточнить я только детали, решилась.

– Скажите, госпожа Канэко, как случилось, что мальчик получил ожог?

– Пока Наоко работала, за Таро присматривала бабушка. Однако, когда ему было пять, она умерла. Таро уже подходил к тому возрасту, когда мальчиков перестают допускать в женскую половину. Чтобы посетительницы не возмущались, Наоко придумала для сына «игру»: уже в самое первое посещение сэнто переодела его в девочку. Близко она ни с кем не общалась, а потому многие горожане, посетители сэнто, и считали, что у нее дочка. Когда Таро было шесть, произошло несчастье. Он прятался за бойлером, чтобы подглядывать за девушками. В общем-то, он в своем возрасте вряд ли что-то понимал, скорее всего, ему просто была любопытна разница между мужчиной и женщиной. Но одна из девушек заметила его, как-то выяснила, что он мальчик, и решила… наказать. Поймала его и прижала щекой к раскаленному бойлеру.

– Бедный ребенок! А скажите, не знаете ли вы, где он теперь работает?

Господа Канэко задумалась.

– Давно я с Наоко не общалась… пару лет назад она купила дом в пригороде, а Таро жил где-то у дальних родственников в Арасияме. Кажется, в той семье только девочки, поэтому его даже усыновили. Из пригорода хотя и не очень далеко до Гиона, но все-таки из Арасиямы ездить удобнее.

Арасияма… Это ведь совсем близко от нас. Все это время преступник жил в соседнем районе – и, может быть, мы даже встречались в трамвае или поезде.

– А в Гион он ездил, потому что работал там?

– Да, в одном ресторане… как же его? Вот – «Белая луна».

Две недели я ездила, ходила, говорила с людьми, записывала, думала, перечеркивала и снова записывала – и, наконец, в моем блокноте выстроилась вся цепь событий. Осталось лишь одно белое пятно – время и место, где настоящего Мурао Кэнъитиро заменил тот, кто теперь восстанавливался после ранения.

Надо ли говорить, что я с нетерпением ждала дня, когда могла бы заполнить этот пробел – и вот, наконец, он настал.

Мы втроем уже подходили к дому напротив рекана, как вдруг Хидэо спросил:

– А вы собираетесь сразу задать ему вопрос, кто он такой?

– Да, – сказал Кадзуро, в то время как я ответила: «Нет».

Хидэо отметил, что об этом, пожалуй, следует договориться. Я настояла, что сама задам этот вопрос хозяину дома, когда придет время.

Тот уже ждал нас в том самом помещении, которое играло роль его кабинета. Осколки шкафа, конечно, уже были убраны – видимо, новой прислугой, – а стул около секретера заменила инвалидная коляска. Безымянный человек, который сидел в ней, выжил, окреп и хорошо выглядел – однако больше не мог ходить из-за того, что пуля попала в позвоночник и повредила его.

– Как видите, друзья, я не мог встретить вас у порога, – весело сказал он.

И снова я испытала какую-то непонятную симпатию к нему. Может быть, и неважно, что имя этого человека при рождении не было Мурао Кэнъитиро? Ведь это никак не влияет на то, что тот, кого я знаю уже два года, хорош собой, умен и обходителен. Кроме того, теперь ведь выяснилось, что он не совершал того поступка восемнадцать лет назад – и получалось так, что и преступником он не был.

– Прежде всего скажите, господин Накадзима, – продолжал человек в инвалидной коляске, – связались ли с вами из «Майнити Симбун»[62]? Как только я немного пришел в себя, то немедленно потребовал телефон и позвонил туда, чтобы спросить, нет ли у них работы для прекрасного фотографа.

– Да, господин Уэда позвонил мне еще неделю назад. Мы договорились, что я съезжу снять одно мероприятие для него.

Да – кем бы ни был тот, кто сейчас сидел перед нами, он сдержал слово. И, как только смог, немедленно использовал свои связи, чтобы найти для Кадзуро хорошую работу.

– Что ж, я очень, очень рад этому. И прежде, чем мы начнем, наконец, срывать покровы с этого дела, я бы хотел спросить господина Мурату, как могу отблагодарить и его. Ведь это именно вы, насколько я знаю, задержали того человека?

– О, не беспокойтесь, – сказал Хидэо. – Я всего лишь помог Эмико, которая уже схватила преступника за рукав, а в остальном тот вечер был для меня всего лишь небольшим приключением.

– Что ж, тогда начнем. Эмико, вы будете рассказывать?

Я кивнула, отодвинула чашку в сторону и положила перед собой записи, которые сделала за последние две недели.

На кухне хрустально звякнула посуда, как будто кто-то слушал наш разговор, но не успел замереть к тому моменту, как в кабинете наступила тишина. Новая прислуга?..

– В десятом году Наоко родила мальчика Таро, – начала я. – Семья жила не очень богато, и женщина устроилась работать почти сразу после родов. Вскоре мать Наоко умерла, за сыном стало некому присматривать, и ей пришлось брать его на работу в сэнто.

Я рассказала о том, как мальчик получил ожог.

– Шрам остался на всю жизнь, и Таро всегда его стеснялся. Тем более, он красивый юноша – тем ужаснее смотрится эта отметина. Лет в тринадцать или четырнадцать, точно не знаю, он впервые побывал с матерью в театре на представлении кабуки и понял: он хочет быть оннагата[63]! Может быть, на это желание повлияло то, что в детстве Таро переодевался в девочку. Но главное, плотный грим позволял скрыть шрам, который он так ненавидел. И он начал учиться актерскому ремеслу, насколько ему позволяли деньги, время и способности. Насчет последнего: актером он оказался все-таки не самым талантливым, поэтому в больших постановках он никогда не принимал участия. И конечно, играл не в Минами[64], а где-то в небольшом театре на окраине. При всем этом Таро надо было работать, чтобы помогать матери, – и он устроился в одно заведение в Гионе.

А вот там со мной случилось нечто забавное. Когда я пришла расспросить о Таро, меня познакомили с хозяином и Мики – девушкой, которая хорошо общалась с ним. Они оба нахваливали мальчика, рассказывали, как он внимательно обслуживает гостей, как развлекает их, как знает этикет, историю, музыку!.. Но потом мне показали фотографию, где есть Таро, – и я не узнала его среди прочего персонала.

Я сделала паузу, чтобы присутствующие могли догадаться: это была деталь, которую пока не знал никто, кроме меня. Но все трое молчали. Тогда я достала из сумочки фотографию, которую мне разрешили переснять в ресторане, и положила ее на стол.

Кадзуро, взглянув на нее, догадался первым:

– Он работал… гэйся?

– В каком-то смысле да. Та девушка, Мики, сказала, что по-настоящему он не обучался – я имею в виду, как положено, годами, со всей серьезностью, потому что сейчас осталось совсем уж мало мужчин, кто работает в этой профессии. Строго говоря, Таро просто обслуживал в этом костюме несколько столиков, подсаживался для беседы и все в этом роде. В тот ресторан ходят только туристы, в основном американцы и французы, которые по-настоящему и не знают этикета, но их очень впечатлял сам факт, что тут работает гэйся-мужчина, как в старые времена. Говорит, ему неплохо платили…

– Интересная судьба у парня! – сказал Хидэо. – Я иногда бываю в Гионе, может, я видел его? Где он работал?

– В Гион Кобу. Заведение называется «Белая луна».

– Пошлое имечко… то есть, я имею в виду, вульгарное название. Но я бывал там: это что-то вроде ресторана, и довольно неплохого. Не слышал, чтобы там работал мужчина, но я особенно и не интересовался.

– Таро, думаю, помогала в работе его некоторая одаренность в актерском мастерстве: на работу где-нибудь в Минами его талантов не хватало, а на работу с иностранными туристами – вполне. Но вернемся к преступлению. В конце прошлого года вы вернулись в Киото, господин… – Я помедлила и добавила: – Кстати, как ваше настоящее имя?

– Что?

– Я спрашиваю о вашем настоящем имени.

Он смотрел на меня не отрываясь, и в наступившей тишине я слышала, как часто и глубоко он дышит.