– Мурао Кэнъитиро на самом деле был хорошим писателем, – сказала я. – Я видела его рассказы. Он, в отличие от вас, не нуждался в помощи тех, кто мог бы писать за него. Это, конечно, только косвенное доказательство того, что он – это не вы. Но есть еще и прямое: ваша переписка с Наоко. Расскажите, кто вы, в какой момент и почему подменили настоящего Мурао Кэнъитиро, – и я продолжу.

Человек в коляске наконец справился с волнением.

– Разрешите сначала только один вопрос: знает ли об этом полиция?

– Пока, очевидно, нет, иначе вас бы сразу из реанимации перевели в тюремную больницу и сейчас мы бы не разговаривали, – сказала я. – Так как ваше имя?

– Меня зовут Ямада Сюнъити. И, клянусь, я не сделал Кэнъитиро ничего плохого – он был моим лучшим другом…

Я родился в сорок четвертом году[65] в одном поселке на берегу залива Вакаса. Мать с отцом любили меня и баловали, особенно потому, что я был первым выжившим ребенком из четырех. Мне и моему младшему брату Томоми дали неплохое образование, и родители очень надеялись, что мы станем военными или хотя бы пойдем в торговлю. Но со временем мы оба обнаружили у себя более денежные таланты: Томоми умело обходился с замками, а я отлично играл в маджонг…

– То есть ваш брат был взломщиком, а вы шулером? – уточнила я.

Человек в коляске взял со столика чашку с почти остывшим чаем, выпил ее залпом, облизал губы и наконец сказал:

– Извините. Да, можно и так сказать. Но я предпочитаю говорить, что я был ловким игроком. Эмико, я понимаю ваши чувства, но умоляю смягчить ваш допросный тон, мне сейчас очень непросто.

Я извинилась.

– Так вот, – продолжал он, – я очень хорошо играл и приносил много денег людям, которые организовывали игры[66], но в какой-то момент, как раз к началу войны, я решил играть сам, то есть не делиться с ними. Они забирали у меня шестьдесят процентов выигрыша, и я решил, что мне эти деньги нужнее, а партнеров по игре я могу находить и сам. И это была не очень хорошая идея. В какой-то момент они об этом узнали и выставили счет. Покрыть эту сумму я не мог, так что мобилизация была как раз кстати. Я, конечно, боялся, что они достанут меня и на войне, но в конце концов меня начали отпускать эти страхи.

С Кэнъитиро мы попали в одно подразделение, всю войну прошли вместе и стали большими приятелями. Тем более, как оказалось, учились мы на соседних факультетах, а я был всего на год моложе его – вероятно, мы даже встречались, только не запомнили друг друга во время учебы. Я, конечно, рассказал ему о своих проблемах. Рассказывал мне и он о самом сокровенном, в том числе о том, о чем не знал больше никто, – о том, что он сделал с той девочкой. Как вы уже догадались, он преуменьшил свою вину, и преступление действительно имело место. От Кэнъитиро же я узнал о нем, так сказать, в сокращенном варианте – примерно так, как рассказал вам в тот день, когда попросил помощи. И искренне считал, что мой приятель в тот день просто ошибся, недопонял, испугался…

Как-то я поделился с ним глупой мечтой о том, как было бы здорово вернуться с войны другим человеком – в прямом смысле, под новым именем. Сказал, что точно начал бы новую жизнь и не прикоснулся бы ни к одной игральной кости. Кэнъитиро посмеялся и сказал, что, если мы оба переживем войну, он попробует помочь мне выправить новые документы.

Но этому, видимо, не суждено было случиться: Кэнъитиро был убит буквально в последние недели войны. Я искренне горевал о его смерти, но потом… потом я подумал, что он ведь был бы рад помочь мне, – и решил рискнуть вернуться в мирную жизнь под его именем. Я довольно хорошо узнал его за годы войны, и знал наверняка, что в Киото у него была только старенькая мать. Но он при мне получил письмо о том, что она умерла, – как, кстати, и мои родители.

Я изучил его фото, которые публиковались в газетах до войны, и изменил прическу на такую, какую носил он. У нас и без того было некоторое сходство, а теперь оно стало еще больше. Кроме того, война меняет людей – и тот, кто заметил бы разницу, наверняка списал бы ее на войну. Ну и к тому же, как вы знаете, я из предосторожности не разрешаю публиковать свои фото.

Так вот почему он тогда попросил, чтобы Сэйдзи не фотографировал его для интервью!..

– Конечно, Кэнъитиро знали соседи, – продолжал он, – но я решил, что не буду возвращаться в тот дом сразу, и даже не стану появляться в том районе первые годы, куплю по возвращении другой, а этот продам, когда он вырастет в цене.

Я перебила его:

– То есть история о том, что Мурао переезжал, когда случилось то преступление, – это уже ваша выдумка?

– Да, он тогда жил в доме, что я показывал вам на станции Утано, и никуда не собирался уезжать. А этот дом купил уже я, когда вернулся сюда. Я просто добавил переезд в свой рассказ, чтобы он звучал убедительнее, а заодно – чтобы объяснить, почему я живу в другом месте… Один человек помог мне выправить документы на имя Мурао, но сразу ехать в Киото я побоялся, поэтому больше шести лет жил на Хоккайдо. Историю о том, как я… вернее, мы с теми женщинами писали романы, вы знаете, я не буду ее пересказывать – она полностью подлинная.

Когда Наоко в одном из писем написала, что преступление на самом деле было немного не таким, как его описал сам Мурао, я был поражен и понял, что присвоил не такую уж благополучную жизнь, как мне показалось сначала. Не знаю, было ли умнее проигнорировать этот шантаж, но я испугался и написал, что заплачу ей, нужно только найти деньги. То есть письмо с обещанием заплатить все-таки действительно существовало, и я не совсем соврал вам. Правда, я написал его в ответ на другое письмо – то, в котором она шантажировала меня уже настоящим моим преступлением – подменой имени.

– Да, теперь история с письмами тоже вполне понятна… Только один вопрос: человек в черной юката – ваш младший брат?

– Да.

– Так я и подумала, когда вы сказали, что он обнаружил у себя талант взломщика. Что ж. То, как умер настоящий господин Мурао и воскрес ложный, понятно. Надеюсь только, господин Ямада, что на этот-то раз вы рассказали нам правду.

– Да, всю до единого слова. Если захотите проверить мои слова, езжайте к заливу, в мой родной поселок, и узнайте о том, как жил и умер Ямада Сюнъити: соседи расскажут вам историю моей юности… и моей славной гибели на войне. Только, разумеется, погиб тогда не я, а Кэнъитиро – и он же похоронен под моим именем. И я прошу вас, если не затруднит, называйте меня прежним именем, к которому вы уже привыкли. Вот уже семь лет как я запретил брату и самому себе называть вслух имя Ямада, потому что теперь я другой человек, и мне хотелось бы продолжить эту жизнь… Хотя, конечно, это уже в ваших руках.

– Хорошо, господин Мурао, – сказала я и в ту же секунду увидела, каким облегчением сменилось напряжение на его лице.

Кадзуро, который еще две недели назад философски отметил, что следует дать вещам идти своим ходом, все-таки был прав. С точки зрения закона Ямада, разумеется, совершил правонарушение, но кому сейчас будет легче, если он ответит за него? Ведь он и без того пострадал за преступление настоящего Мурао, утеряв на всю жизнь способность ходить.

– Мы не будем сообщать ничего полиции. Но если когда-то нам зададут прямой вопрос, знали ли мы о подлоге, нам придется ответить правду.

– Это правильно, это правильно, – быстро закивал он. – Я и не рассчитываю на то, что кто-то будет прикрывать меня. Мне достаточно будет, если вы не пойдете в полицию сами. Я очень благодарен вам.

– В таком случае позволю себе продолжить, – сказала я. – Когда мать с сыном поняли, что вы передумали платить, Таро решил залезть в ваш дом. Может быть, затем, чтобы узнать, действительно ли у вас плохо с деньгами – по крайней мере, полиции он сказал именно так. За день до преступления он, переодетый, был здесь, на этой улице. Может быть, гулял туда-сюда или сидел в кафе на первом этаже того рекана: весна, идет Мияко одори, гэйко на старинных улицах Киото просто сотни, если не тысячи – ему было легко затеряться и не привлекать внимания. Когда от вашего дома отошел почтальон, он нагнал его и спросил, здесь ли дом господина Мурао. Эта нить позднее привела нас к ложному следу: мы с Кадзуро увидели, как вас смутил вопрос о женщине, и решили, что вы знаете, о ком речь. Так мы вышли на Кивако из «Эрики»: она помогла Кадзуро организовать съемку всех девушек оттуда, но почтальон не узнал никого на фото и повторил, что та женщина, судя по всему, была настоящей гэйко, а не юдзе. Тогда мы решили, что это или Наоко, или ее дочь.

– И тут мы почти не ошиблись, – вставил Кадзуро. – Ну, дочь оказалась сыном, но все-таки.

– Да, по крайней мере, мы правильно поняли, что молодая гэйко может быть ребенком Наоко.

Дальше начинается самое интересное: большую часть этого я узнала от Дзиро. Господин Нода Дзиро – это еще один газетчик из «Киото Симбун»: он отвечает за криминальную колонку и держит тесную связь с полицией. Вот что он рассказал.

Таро проник в ваш дом, зная, что вас в это время не бывает… думаю, кстати, он расспрашивал о вашем расписании еще кого-то, кроме почтальона, но мне не удалось никого найти. И все-таки он не учел прислугу. Когда женщина увидела его, то подумала, что это вор, и хотела выбежать из дома, чтобы позвать на помощь. Таро, не найдя ничего лучшего, ударил ее канабо, которое нашел в гостиной, – так получилось, что в висок. Тогда ему пришла идея раздеть старуху и уложить на пол душевой, чтобы напугать вас: мать когда-то рассказывала ему о том, что тогда произошло. Это объясняет, почему у того, кто проник в дом, не было с собой оружия, раз он воспользовался канабо: настоящим мотивом все-таки было убийство свидетеля, как в самом начале и предположил Кадзуро. А телом женщины он просто воспользовался как предметом запугивания, раз уж все так удачно вышло.

Вы рассказали об убийстве нам, а потом сообщили Яэ, что вам помогают Эмико и Кадзуро – студенты ее же группы. Бедная Яэ решила, что ее хотят подвинуть с места единственной женщины в вашей жизни, – хотя она никогда не была единственной, если я правильно понимаю…

Я посмотрела на человека в коляске, но он промолчал.

– И Яэ решила доказать вам, что справится быстрее нас с Кадзуро. Ну, вернее, меня, потому что она считала меня соперницей. Мы – кстати, по совету Хидэо! – начали расследование так, как будто не убеждены в виновности Наоко, и поэтому были еще заняты расспросами и наблюдениями, когда Яэ соврала дома насчет того, что ночует у подруг, и уже ехала в Мукомати, раздобыв каким-то образом примерный адрес Наоко. Она знала, что опасаться ей стоит женщины, но про Таро ей не было ничего известно – поэтому, увидев в саду юношу, она просто спросила его, не дом ли это Одзавы Наоко. Он соврал, что нет и что сам он здесь не местный, дом он снимает, но может походить и узнать. Яэ поблагодарила его, вернулась в рекан и попросила хозяйку отправить вам ту телеграмму. Вечером Таро пришел за Яэ и попросил ее спуститься к нему – якобы он нашел дом той самой Наоко.

Яэ вышла к нему, и они пошли на запад, к нагорью. Мы не знаем, к какому дому Таро вел девушку и что собирался делать: Дзиро не удалось выяснить таких мелких подробностей. По пути Таро расспрашивал Яэ о вас. Я думаю, ему хотелось не только понять, что знает Яэ и насколько она опасна, но и узнать что-то лично о вас. О том, какой человек его отец. Вернее, тот, кого он им считал.

Девушка поскользнулась сама. По крайней мере, по его версии, но мы никогда не сможем ее опровергнуть и доказать, что он столкнул ее. Может быть, он и не врет: в тот вечер в Мукомати прошел дождь, дорога была скользкой, а на Яэ были европейские туфли на каблуке… Она упала на камни с высоты примерно двух-трех дзе[67], сломала несколько ребер и ногу, потеряла сознание, но осталась жива. Таро просто спустился – и вместо того, чтобы позвать кого-то на помощь, столкнул ее еще, а потом еще раз, и еще…

Это пустынное место, до ближайших домов примерно пять те[68], и криков Яэ, если они и были, никто не слышал. Она умерла от травм внутренних органов. Но благодаря ее телеграмме мы узнали, что дом Наоко находится в Мукомати – неизвестно, смогли бы мы выяснить это без нее, и если да, то не было ли бы уже поздно?.. Так что, может быть, Яэ спасла вам жизнь – ценой своей собственной.

Полиция довольно быстро вышла на след Таро – скорее всего, в тот же день, когда мы с Кадзуро ездили в Мукомати и видели полицейскую машину. Они пришли в дом Наоко за молодым человеком, который принес Яэ записку и… Наоко принесла себя в жертву, сказав, что записку-то, конечно, носил Таро, а вот встретилась с Яэ уже она сама. Я уверена, что Таро даже водил мать к тому ущелью, потому что она сумела обмануть полицию и правильно показать место, где она якобы столкнула тело Яэ вниз.

А дальше начинается самое интересное! Знаете, господин Мурао, почему вас еще не арестовали за подлог личности?

– Потому что полиция не видела нашу с Наоко переписку. Разве нет?

– Это тоже. Но знаете, почему Наоко, находясь под следствием, не сказала полиции, что вы – не Мурао Кэнъитиро?

Он покачал головой.

– О… – вырвалось у Хидэо. – Я об этом и не думал.

– И я, – признался Кадзуро. – Это занятно! Какая же у нее причина молчать?

– Наоко рассказала, что после того происшествия у нее родился сын от господина Мурао. Потом она бедствовала, вернулась в Киото, увидела Мурао на встрече с писателями, захотела справедливости и начала его шантажировать, то есть пересказала историю в том изложении, в котором мы и сами услышали ее первый раз. А потом – это очень важно! – она начала спрашивать у полиции, получит ли Таро что-то из имущества Мурао, раз уж он его сын. Хотя бы когда-нибудь.

– Значит, ей и самой оказалось выгодно хранить тайну подлога? – спросил Кадзуро.

– Именно. Если бы она раскрыла тайну, вот этого господина в коляске судили бы за подлог… а то и за убийство своего сослуживца Мурао Кэнъитиро! Его имущество отошло бы государству, ведь нельзя было бы доказать или опровергнуть отцовство настоящего Мурао в отношении Таро. А значит, ему ничего не досталось бы. Но Наоко надеялась, что этот человек, стремясь лишний раз доказать, что он – Мурао Кэнъитиро, выберет из двух зол меньшее и признает Таро своим сыном.

– И что же, она до сих пор молчит? – спросил Мурао. – Даже учитывая, что Таро и сам арестован?

– Не волнуйтесь. Наоко замолчала навсегда. В ночь на двадцать девятое число она, видимо, поняла, что не выдержит допросов и запутается. А может, у нее были какие-то другие причины. Эту тайну, как и тайну вашей личности, она унесла туда, где ее уже никто не выведает.

Мужчины переглянулись, видимо, желая убедиться, что правильно меня поняли. После небольшой паузы Мурао спросил:

– Как же она это сделала?

– Как делают все, у кого по недосмотру не отняли пояс… Если бы она была просто в заключении, когда Таро прочитал интервью, это, может быть, и не спровоцировало бы его на покушение. Он говорил полицейским, что колебался до последнего и был готов отказаться от сложной затеи с вашим убийством – ведь извлечь выгоду из него и остаться вне подозрений стало практически невозможно. Но смерть матери заставила его пойти и выстрелить в вас.

– То есть для полиции я все еще настоящий Кэнъитиро, который когда-то совершил преступление в отношении Наоко… А почему же Таро молчит о том, что он не мой сын?

– Наоко, вероятно, не сказала ему правду о вас. Думаю, во время покушения он считал вас своим отцом.

– А сейчас нет?

– Нет. – Я покачала головой. – Хотя он и не знает о том, что вы – не Мурао, есть другие доказательства того, что вы не родственники. У вас ведь первая группа крови?

– Да.

– А у Таро четвертая. Вы не можете быть его отцом. На самом деле, конечно, прежде всего потому, что вы не были с Наоко восемнадцать лет назад, но, по версии следствия, она просто солгала об отцовстве Мурао. В полиции думают, что она узнала о возвращении в Киото знаменитости, с которой у нее когда-то был мимолетный роман, и решила воспользоваться этим, представив дело так, что ее сын – от вас. Но свидетелей тому давнему преступлению нет, переписка украдена вашим братом, группы крови у вас с Таро разные, человек вы уважаемый, а сама Наоко – главный обвинитель – мертва. Фатальная совокупность факторов в вашу пользу. Наоко думала, что отвела подозрения от Таро, а вас поставила перед необходимостью признать его наследником – и, таким образом, устроила перед смертью судьбу сына.

Ну, а к остальному мы все с вами прикоснулись лично. Таро узнал от полиции, что Наоко больше нет, а потом прочитал газету и понял, что надо действовать. У него оставалось две ночи: на тридцатое апреля и на первое мая. В первую ночь он обнаружил, что мы приготовили ловушку…

В этот момент в комнату вошла Айко с подносом, полным новой посуды для чая. Так вот что за новая служанка у Мурао! Впрочем, об этом можно было догадаться.

– А откуда же Таро узнал, где искать господина Мурао? – спросил Хидэо, увидев Айко. – Ведь из заметки следовало, что он уехал, но даже если преступник понимал, что это ловушка, ему нужно было как-то понять, где остановился господин Мурао – в каком рекане и тем более в какой комнате. Кто ему обо всем рассказал… госпожа Айко?

Я была благодарна Хидэо за то, что он так ловко перехватил инициативу и сам задал вопрос Айко, потому что, увидев ее, я растерялась, а ведь мне в своем рассказе предстояло как раз перейти к объяснению ее роли в этом деле.

Мурао поднял глаза на девушку:

– Айко?!

Но она молчала, сжимая поднос изо всех сил – я видела, как побелели ее пальцы. Мне пришлось самой рассказать то, что Дзиро удалось выведать у полиции.

– Днем двадцать девятого числа Таро пришел в рекан и представился Айко газетчиком, который хотел бы взять у вас интервью. Может быть даже, его навела на эту мысль наша заметка. Он сказал, что вас не очень-то легко уговорить на интервью, поэтому, зная, что по утрам вы завтракаете в рекане, он хотел бы запросто подсесть к вам и завязать неформальный разговор. А вы сообщили ему, что господин Мурао будет жить в вашей комнате целых две ночи. Он вам заплатил?

– Нет, – еле слышно ответила девушка. Она, наконец, поставила поднос обратно на стол и крепко сцепила руки в замок. – Я просто сказала ему. Я не подумала, что может случиться что-то страшное.

– Иди к себе, Айко, – наконец сказал господин Мурао. – Потом поговорим.

Девушка ушла, и я продолжила:

– После этого, уже с наступлением темноты, Таро побродил по саду около вашего дома. Не знаю, слышал ли он что-то конкретное из разговоров Кадзуро и Хидэо, но, во всяком случае, он убедился, что в доме находятся совершенно чужие люди, а вас там нет. Тогда он отправился в рекан. В коридорах всех трех этажей есть окна – через любое из них можно попасть внутрь: на первую крышу можно забраться по бочкам, которые стоят на заднем дворе, а оттуда на вторую – уже по лестнице.

В первый вечер Таро допустил ошибку: он не знал, что после войны рекан отремонтировали, и крыша у него не черепичная, как это обычно бывает, а жестяная – его шаги было отлично слышно даже в дождь. Я спросила тогда госпожу Акаги, что за звуки, она успокоила меня, что это мальчишки, но я понимала, что в такое время, да еще в дождь, вряд ли кто-то из них бегает там, наверху. После этого разговора я поднялась наверх. Таро, который уже проник внутрь через окно на третьем этаже, собирался проникнуть к вам в комнату – и даже успел постучать. Но вы не открыли, а в этот момент поднялась я. Перед этим я видела, что наверх шла Айко, – и решила, что она прячется в темном коридоре. Только, видимо, она шла куда-то на втором этаже, а в конце коридора прятался как раз Таро и слушал наш разговор. Видимо, он не решился напасть на вас в тот вечер и ушел.

Так как он слышал разговор, то понимал, что после выстрела я вспомню о крыше и укажу присутствующим, что убийца может спускаться с крыш во внутреннем дворе. Ему надо было увести меня из рекана, чтобы никто из тех, кто там останется – я имею в виду хозяйку, официанток, постояльцев и посетителей кафе, – даже не подумал о крышах. И, как мы знаем, его расчет был верным: я действительно ушла из рекана… Тогда он спокойно проник по уже знакомой дороге на третий этаж, постучал в дверь и сказал, что принес вам чай… ведь так, господин Мурао?

– Да. Голос показался мне женским, а ведь мы ждали, что убийца – мужчина. Кроме того, он сказал, что Айко не может подняться, и это усыпило мою бдительность: я подумал, что это кто-то из официанток. И действительно, когда я приоткрыл дверь, то увидел женщину. Впрочем, понять, что это не женщина, я не успел.

– Почему он не ушел тем же путем, что в предыдущий вечер, раз вы ушли из рекана, а никто, кроме вас, не догадался про крыши? – спросил Хидэо.

– Из-за дождя бочки стали скользкими – и, когда он забирался на них, они рассыпались под его весом. Прыгать он не стал и решил положиться на свой маскарад и выйти через главный вход – и все-таки мы его узнали…

– А пистолет у него откуда? – спросил Мурао.

– Это смешно, но он достал его точно таким же образом, как вы, – купил у юдзе – только не знаю, в «Эрике» или еще где-то. Впрочем, нет ничего смешного в том, что после войны оружие расползается по всей стране…

Мы еще немного пообсуждали детали, я ответила всем на вопросы о том, кто и чего не понял. Вечерело, и мы стали прощаться.

Молодые люди уже вышли на улицу, а я еще обувалась. Мурао подъехал к гэнкан:

– Подождите, Эмико.

– Да?

– Последние события, как бы это сказать… показали, что меня окружали женщины, которым нельзя доверять. Вот взять хотя бы историю с Айко… Я знаю, что сам во многом виноват, но ведь и я тоже пострадал! А вы себя прекрасно показали во всем, за что беретесь, будь то работа редактором или другая помощь. Поэтому я все-таки настаиваю на своем предложении. Должен же я сдержать слово, которое дал вам, и предложить что-то взамен! Подумайте над этим. Оплата пусть вас не беспокоит – не знаю, сколько вы получаете в «Дземон», но я предложу больше.

Я еще раз подумала, что тетя Кеико была права и что для меня было бы полезно согласиться. Мурао ждал моего решения, глядя на меня все с тем же трогательным выражением лица, искренне убежденный, что все делает правильно. Не было никаких сомнений, что он говорит от чистого сердца.

Но я молчала, размышляя над другой возможностью. Мурао же по-своему истолковал мое колебание и повысил ставку:

– Если вас беспокоит Айко, то не стоит: я в любом случае попрошу ее уйти. Найму сиделкой какую-нибудь женщину постарше, с опытом ухода за больными.

– Спасибо, господин Мурао, но нет. Дело не в госпоже Айко, просто мне это не подходит.

– Очень жаль. А почему? Вы хотите… чего-то большего?

– Да, хочу. – Я выглянула за дверь. Кадзуро с Хидэо ждали снаружи, и оба посмотрели на меня, будто спрашивая, почему я задержалась. – Я рассмотрю соавторство на равных правах, чтобы на обложке было не только ваше, но мое имя. Вы знаете, как это важно в моем положении.

Он улыбнулся, глядя на меня снизу вверх из своей коляски.

– Помните, Эмико, тот день, когда я приезжал в «Дземон», чтобы посмотреть на фотографию Таро? Тогда я говорил с вашим начальником, и тот похвалил вас за что-то, сказав, что вы молодец?

– Да, помню.

– Я сказал ему, что предложил вам быть соавтором и вы согласились.

– Но вы не предлагали мне этого! Вы говорили именно о том, чтобы я писала под вашим именем…

– Ну конечно. Если бы я предложил именно это, вы бы отказались. А сейчас вы дошли до этой мысли сами. Не сердитесь на меня, Эмико. Видите, я уже тогда надеялся, что ваш отказ сменится согласием, пусть и на таких условиях.

– Вы не перестаете меня удивлять, господин Мурао.

– Все потому, что Ямада Сюнъити когда-то был отличным шулером! – сказал он. – И хотя он погиб на войне славной смертью, но оставил кое-что в наследство Мурао Кэнъитиро.

– Ну хорошо. Тогда нам нужно встретиться, чтобы обсудить все подробнее… – Я заколебалась, размышляя, как бы устроить такую встречу: приходить к одинокому мужчине я, конечно, не могла, но и самому Мурао теперь было затруднительно покидать дом.

Он понял, о чем я думаю, и тут же снова удивил меня:

– Завтра меня повезут в госпиталь, но вы приходите ко мне после работы в понедельник – вместе с тетей. Раз уж мы будем так плотно общаться с вами, пора мне с ней познакомиться, правда?

Я обрадовалась такому решению:

– Хорошо. Тогда – до свидания?

– До свидания, Эмико.

Я наконец вышла к друзьям, которые уже заждались меня, и мы пошли по направлению к дому. Сложится ли у меня соавторство с Мурао, я не знала, ведь мне самой пришла эта идея буквально несколько минут назад и тут же была принята. Больше того, оказалось, Мурао подумал о том, что я чувствую, и придумал все это раньше меня… В любом случае у меня было ощущение, что я вынесла из этого дела груду сокровищ – непонятных, но безусловно ценных, которые предстоит еще разобрать. Так всегда бывает, когда ты много размышлял, ошибался, приходил в конце концов к правильным выводам, разрешал маленькие и большие загадки. Иначе говоря, всегда, когда хорошо потрудился и можешь сказать: я сделал все, что мог.

– Какие планы на завтра? – спросила я.

Кадзуро пожал плечами.

– Никаких.

– А у вас, Хидэо?

– Тоже. На смену только послезавтра утром.

– Тогда, может быть, съездим на пикник?

– Куда?

Я задумалась. Есть одно страшное место, с которым я готова наконец встретиться. На самом деле нет плохих мест – есть только плохие люди.

– Поедем на озеро Бива. Мы с Кадзуро там давно не были…