– Он впервые в жизни пожалел, что вокруг него крутится столько молоденьких девушек, – сказал Кадзуро, когда мы шли домой. – Любая из них может оказаться его дочерью, которая спит и видит, как бы перерезать ему горло.

– Да нет. Он ведь сказал, что ни одна из них не подходит по возрасту.

– В чем проблема добавить себе несколько лет при знакомстве, чтобы заранее снять подозрения?

Я подумала.

– Да, ты прав. Но, по крайней мере, мы можем исключить всех девушек, с кем у него были романы.

– Почему?

– Ну, они же с ним… ты понимаешь. Если бы девушка знала, что это ее отец, она бы не стала…

– Девушка могла не сразу узнать об этом. Представь: она знакомится с ним, заводит роман, потом приводит мать на встречу писателей, чтобы показать возлюбленного. Наоко узнает Мурао и рассказывает дочери, что это ее отец…

– Тогда надо бы узнать, не сбежала ли от него недавно какая-нибудь девушка. Хотя это ужасное предположение.

– А что, если его дочь – не просто какая-то неизвестная из числа его читателей, а Яэ? Она приписала себе несколько лет, чтобы разница в возрасте не так смущала Мурао, закрутила с ним роман, а потом узнала от Наоко, что это ее отец.

Я задумалась.

– Да. Причем если та девочка выжила после ожога и выросла, то человек из дома Наоко мог бы быть ее женихом, хотя она и очень юна, или даже мужем. И убить ее, например, за измену с Мурао.

– Если, конечно, ее действительно убил он. А не еще кто-нибудь – например, человек в черной юката – по указке Мурао.

– Зачем?!

– Чтобы скрыть позор и одновременно навести подозрения на Наоко. Крепче упрятать ее под замок.

– Нет, иначе Наоко не призналась бы в ее убийстве. Зачем ей покрывать Мурао, который сделал ей столько зла – и до сих пор хочет упрятать за решетку? Вообще меня очень беспокоит эта девушка. Мы даже не знаем, выжила ли она… Кадзуро, а что, если она выжила – и выжила дважды?

– Что ты имеешь в виду?

– Если следовать твоей версии о том, что Яэ – дочь Мурао, не знавшая об этом сама и закрутившая роман с отцом, может случиться так, что она и не была убита в Мукомати на той неделе. Может, это все какая-то дьявольская комбинация, которую она разыграла вместе с матерью и тем мужчиной.

– Но ведь ее тело нашли.

– Да, нашли – среди скал после падения. Наверняка у нее на лице от синяков, ссадин и царапин живого места не было… может быть, это не она?

Кадзуро вдруг хлопнул себя по лбу.

– О чем мы тут говорим? Ведь если все это так, то Наоко должна быть женой господина Танаки, отца Яэ. А это, судя по всему, не так.

Мне оставалось признать, что и здесь мы зашли в тупик.

Вечером после ужина я прибралась на кухне, вымыла полы и только тогда почувствовала, как устала: день был слишком насыщенный. Я достала футон, расстелила, легла и вдруг заплакала. Почти тут же мне стало легче.

Тетя спросила, что со мной.

– Устала. Сегодня был очень странный день. Тетя Кеико, ты знаешь, господин Мурао… как бы тебе сказать? Ты же никому не передашь это?

– Конечно, нет. – Тетя села рядом со мной.

– Он предложил мне поработать для него.

– Но ты, я вижу, не рада.

– Так и есть. Дело в том, что романы, которые он опубликовал, ему помогали писать женщины, с которыми он встречался. Он расстался с последней и предложил мне работу над следующей книгой.

Тетя Кеико нахмурилась:

– И он предлагал тебе… что-то еще?

– Нет-нет. – Я покачала головой. – Как раз только работу.

Я хотела сказать, что у него еще недавно была девушка, но решила, что тете незачем знать, что Яэ убита.

– Тогда почему же ты расстраиваешься? – спросила тетя Кеико. – Если бы ты оскорбилась, потому что он предложил тебе подобные отношения, можно было бы понять. Но ведь тебе предлагают работу!

Тетя была права. Какая я глупая! Мурао впервые за все время принял правильное решение, когда понял, что нужно разделять личное и рабочее, а я оскорбилась тем, что он не предложил мне отношения, которые все равно ни к чему хорошему не привели бы.

– Да, наверное… – Я вытерла слезы, закрыла глаза и стала думать о завтрашнем дне. Нужно будет позвонить Сэйдзи, устроить интервью с Мурао, а потом, может быть, переговорить с Мурао насчет работы. Впрочем, об этом еще стоило поразмыслить, но сейчас меня беспокоила другая мысль. – Тетя, а говорят ведь, завтра конец оккупации… вступает в силу какой-то документ, который господин Есида ездил подписывать в том году…

– Так и что же?

Я и сама не знала, но почему-то это волновало меня. Понятно было, что с завтрашнего дня жизнь не поменяется кардинально, – и все же как будто нарушался весь ее распорядок, все ее привычное течение.

– Перемены будут, – сказала тетя. – Но они придут постепенно. Появятся новые правила, новые отношения, изменится экономика и культура. Конечно. Но на самом деле многое зависит от того, как люди сами отнесутся к этим переменам. Нельзя начать новую жизнь по собственному решению – она может начаться только со сменой обстоятельств. Но всегда можно сделать выбор, как именно ты поменяешься.

Я слушала тетю и думала о детстве, из которого я запомнила только строгие фасады и острые шпили довоенной Праги. Потом была война, тревожное время, в которое я чувствовала, какая же я маленькая, – и какая маленькая страна, которая меня приютила. Тогда я часто думала, что кругом вода – бежать некуда. А потом была юность под оккупацией – единственная мирная жизнь, которую я знала. Что будет теперь? Как будут относиться к таким, как я, если здесь больше не будет ни американцев, ни европейцев, ни русских?

– Знаешь, многие отдали бы все что угодно, лишь бы быть тобой, Эмико.

– Я бы, наоборот, обменяла свою судьбу на обычную.

– Нет, я не сказала ничего о твоей судьбе. Она действительно непростая. Но ты – это не обстоятельства, которые тебе достались, а то, как ты себя в них ведешь. Просто подумай. Ты родилась между двумя самыми страшными войнами в истории человечества. Маленькой девочкой приехала в чужую страну с другого конца света, почти не зная языка. Лишилась родителей. Не забывая своих родных языков, выучила новый. Смогла получить хорошее место в стране, где это почти невозможно для чужаков. Кто бы не захотел быть тобой – человеком, который так хорошо справляется со всем, что ему выпало?

Я полежала еще немного с закрытыми глазами. Как же хорошо, что у меня есть тетя Кеико!

– Мы тут придумали одну вещь, можно я тебе расскажу? Только не волнуйся, я сама буду в безопасном месте.

– Ну-ка?..

– Мы и правда думаем, что преступник – не Наоко Одзава, а человек, который живет в ее доме. Пока мы не знаем, кто он. Может быть, племянник, муж или жених ее дочери… той девочки, с которой случилось несчастье в сэнто, помнишь? В общем, это кто-то, очень ей близкий, иначе она не взяла бы на себя его вину. И мне кажется, он захочет снова напасть на господина Мурао. Так он закончит дело и, может быть, даже вытащит из тюрьмы Наоко, ведь тогда будет проще доказать, что покушение – не ее рук дело. Но невозможно же всю жизнь жить начеку, поэтому мы решили выманить преступника. Я завтра попрошу знакомого газетчика взять у господина Мурао интервью, где мельком бы упоминалось, что тот первого числа надолго уедет на Хоккайдо. Этот юноша прочитает газету и должен будет поторопиться, чтобы застать тут свою жертву… ну и еще я думаю, что ему было бы удобно затеряться в толпе. В доме будут всю ночь дежурить Кадзуро и еще один человек. Сам господин Мурао снимет комнату в рекане на той же улице. Так что я хочу сказать: я в это время посижу в кафе на первом этаже этого рекана – хочу понаблюдать за улицей. Не допоздна, конечно, но все-таки я вернусь поздно.

Тетя Кеико вздохнула.

– Приличные девушки, Эмико, не гоняются за преступниками. Тем более вечером и в компании трех мужчин.

– Но я просто буду в кафе на другой стороне улицы от дома, куда он может прийти. А еще там будет Кадзуро. Это наш Кадзуро, наш друг уже столько лет. С ним я в безопасности. Не волнуйся, я же не собираюсь буквально ловить убийцу за рукав.

– Ох, ладно. Видимо, времена такие настали. – Тетя встала. – Но только вряд ли вашу заметку завтра кто-то напечатает, а если и напечатают, никто ее не заметит.

Я удивилась:

– Почему?

– Потому что завтра и послезавтра все газеты будут писать только о снятии оккупации.

Мудрая тетя Кеико! И как мы сами об этом не подумали? Впрочем, что толку? Если мы будем ждать, пока закончатся бури, перемены и войны, не останется времени на жизнь.

Утром Кадзуро отправился в Мукомати, чтобы расспросить горничную из рекана о мужчине, который приходил за Яэ.

Как же мне хотелось поехать с ним! Но, в отличие от Кадзуро, который снимал не каждый день, а чаще по выходным и праздникам, когда на фабрики приезжали важные гости, я работала: несмотря на то, что завтра начиналась Золотая неделя[54], нам не объявляли, что будут выходные. Отпуск без уважительной причины я также не хотела брать: мне и так казалось, что начальник недоволен тем, что в понедельник и пятницу ко мне приходили то американские, то советские офицеры, а три дня между этим я брала работу на дом. В то же время мы не могли ждать следующих выходных – и Кадзуро поехал один.

Незадолго до обеденного времени я позвонила в «Киото Симбун».

– Это штаб-квартира «Киото Симбун»? Будьте добры Танигути Сэйдзи из отдела традиций и культуры, пожалуйста.

Девушка на том конце провода попросила меня подождать. Господин Иноуэ сидел напротив двери в то помещение, откуда я звонила, – и явно слышал, куда я звоню. Он не поднял головы, но я знала, что он слушает. Я приободрилась, потому что предстоящий звонок должен был немного поднять меня в глазах начальника.

– Здравствуйте, Сэйдзи. Это Эмико из «Дземон».

– Здравствуйте, рад вас слышать!

– Сэйдзи, я могу подойти к вам в обеденный перерыв? Скажем, через полчаса или час? У меня есть предложение: я могу устроить для вас интервью с Мурао Кэнъитиро. – Я бросила взгляд на начальника и увидела, что тот, хотя так и не поднял на меня головы, перестал шелестеть бумагами и как будто действительно прислушивался. – Тем самым, автором «Писем из Киото»… – На этих словах я невольно усмехнулась, зная теперь, кто их истинный автор.

– Да-да, я знаю его! Вы очень вовремя: мне хотелось бы побороться за свою колонку с Фурукавой из отдела политики – начальник хочет на ближайшую неделю отдать ему мое место из-за новостей про снятие оккупации, а мне, как назло, нечем аргументировать, что и моя колонка заслуживает внимания даже в эти дни. Особенно в эти дни! Все заняты военщиной. Но я ведь правильно понимаю, что вы предлагаете это не просто так?

– Вы умный человек, Сэйдзи, приятно с вами говорить. У меня действительно будет пара просьб… но они совершенно пустяковые, имеющие значение только для меня.

– Тогда приезжайте скорее, жду вас через полчаса. Нельзя же позволить Фурукаве занять мою колонку! – весело заключил Сэйдзи и положил трубку.

Я вернулась на место, по дороге покосившись на начальника. Может быть, я и самый младший сотрудник, и из гайкокудзинов, но вот уже и со мной общаются представители прессы и писатели. Как вам такое, господин Иноуэ?

Через пятнадцать минут я закончила перепечатку очередной рукописи, отложила ее и вышла на обед.

Штаб-квартира «Киото Симбун» располагалась буквально в паре улиц от нашей редакции. На проходной я только успела сказать, что меня ждет господин Танигути, как увидела, что он спускается за мной сам.

Сэйдзи был молодым человеком лет двадцати восьми, небольшого роста и огромной энергии. Другие газетчики, у которых была собственная колонка, получили их уже в солидном возрасте, а он сумел добиться этого, еще не отметив тридцатилетний юбилей. Я познакомилась с ним несколько лет назад, когда он приходил в мой университет, чтобы сделать репортаж об иностранных студентах. И хотя я живу тут с детства и считаю Киото домом, конечно, я первая на своем курсе привлекла его внимание из-за внешности. Его заинтересовала моя история, и он даже как-то сделал со мной интервью, которое можно было назвать антивоенным из-за того, как много я говорила о членах семьи, погибших в вооруженных конфликтах. Впрочем, тогда его сильно урезал старший редактор газеты; как он сказал – на всякий случай.

– Проходите сюда, в приемную, – сказал Сэйдзи. – Хотите кофе?

– Да, спасибо. – Я села за стол.

Сэйдзи высунулся в соседнюю дверь и попросил кого-то, видимо, секретаря, сделать кофе, потом вернулся ко мне.

– Ну, рассказывайте же скорее!

Я улыбнулась:

– Ничего серьезного, Сэйдзи… так, пустяк, каприз… просто хотелось бы, чтобы один человек прочитал в завтрашнем выпуске о том, что господин Мурао уедет первого числа на Хоккайдо.

– А он правда уедет?

Я задумалась. С одной стороны, можно было сказать «нет», только потом пришлось бы убедить Сэйдзи, что ведь «Киото Симбун» напишет эту информацию не от себя, а цитируя самого господина Мурао, поэтому ни о какой дезинформации не может идти речи. Но я на всякий случай решила сказать то, что было почти правдой:

– Да, если человек, который должен прочитать интервью, не сделает этого.

В конце концов, Мурао, возможно, стоило бы действительно уехать, если бы наш план не сработал.

Нам принесли кофе.

– А если он прочитает?

Я снова задумалась. Если тот мужчина из дома Наоко прочитает интервью и решит действовать, он проникнет в дом Мурао ночью, где его схватят Кадзуро и Хидэо. Приедет полиция, преступника арестуют, и у прессы появится новый повод интересоваться господином Мурао. Конечно, информация будет в основном волновать газетчиков из криминальных сводок, но так как Мурао – писатель, о покушении на него также можно будет написать в культурной колонке.

– О! Тогда я гарантирую вам еще один материал, и такой, что ваш Фурукава просто умрет от зависти.

– Это что-то очень тайное, да? – с сожалением спросил Сэйдзи. Я видела, что ему очень хочется узнать все раньше времени.

– Ну, в любом случае я пока не могу говорить об этом подробно, вы уж меня извините, Сэйдзи. Но зато могу обещать эксклюзивную информацию от господина Мурао. Если не возражаете, я сейчас позвоню ему от вас и договорюсь о вашей встрече с ним. Можете спрашивать его о чем угодно, он предупрежден о том, что вы захотите эксклюзивной информации… Но у меня несколько просьб: интервью должно непременно выйти завтра, и там должна быть четко обозначена дата отъезда Мурао – первое мая. А еще господин Мурао просил не размещать в материале его фотографию. Это ведь не будет проблемой?

– Нет, конечно. Но почему?

Я передала ему объяснение Мурао. Мы еще немного побеседовали, потом я спустилась вниз и позвонила писателю с проходной. Сэйдзи сказал, что Мурао может подъехать в любое время, и тот согласился сделать это сейчас.

Мой перерыв тем временем заканчивался, и я направилась обратно в редакцию.

Остаток дня я провела как на иголках: Кадзуро ведь должен был уже приехать из Мукомати, и я очень надеялась, что он привезет какую-нибудь ценную информацию. И сразу после того, как домой ушел господин Иноуэ, я собралась и быстро пошла на остановку.

Не заходя домой, я направилась в сад и заглянула через забор. Кадзуро там не было.

– Кадзуро! Кадзуро!

В дверях появилась госпожа Накадзима.

– Здравствуйте! А Кадзуро дома?

– Здравствуй, Эмико. Да уж весь день ходит к окну, ждет тебя.

Сам Кадзуро в тот же момент показался за спиной матери и махнул мне рукой.

– Заходи, есть что обсудить!

Я заглянула в наш дом, поставила в гэнкан сумку и крикнула тете, что я дома, но мне нужно немедленно зайти к Кадзуро.

Он ждал меня в своей комнате. Здесь пахло как-то странно, каким-то металлическим веществом. Перед Кадзуро на низком столе, том самом, где он вчера перебирал новенький «Никон», лежало несколько красных шариков. Он переводил торжествующий взгляд с них на меня и обратно. Я присмотрелась и поняла, что это крупные бусины.

– Что это?

– О, это целая история!

Я села.

– Приехал я, значит, в Мукомати, и сразу в этот рекан. Хозяйка меня узнала и ну мне рассказывать, какой полиция устроила погром в комнате Яэ – буквально разобрала все татами по соломинке. Оказывается, говорит, госпожа Танака – дочь крупного промышленника из Киото, и он из полиции всю душу вытряс, лишь бы нашли ее убийцу, правда, говорит, та женщина, что живет в доме на отшибе, уже призналась, и комнату-то можно было бы и не громить… Я улучил минуту, пока она переводила дух, и спросил, где могу найти Сэцуко – ту горничную, которая видела мужчину, который пришел за Яэ.

Хозяйка сказала, что Сэцуко на полдня взяла отпуск и приедет только после обеда, часа через два. Мне надо было чем-то заняться в это время, и я вдруг подумал: а ведь сейчас, пока Наоко арестована, дом, возможно, стоит пустой – и я снова могу туда залезть и пошарить уже обстоятельно.

Даже зная, что Кадзуро жив, здоров и на свободе, в этот момент я все равно испугалась. Вот ведь как ему вчера понравилось взламывать чужие дома!

– Но как же тот мужчина? Ведь ты вчера был уверен, что он живет у Наоко.

– Да я подумал, что он должен был уехать после ее ареста, но, конечно, решил сначала понаблюдать. Я снова пошел к тому дому, уже по кромке леса: в тот раз я так и не понял, откуда тот крестьянин видел окно и человека в черной юката, поэтому надо было обстоятельнее изучить, что и откуда видно. Дошел до той дзельквы, за которой ты стояла, и тоже спрятался за ней, раз уж она оказалась таким хорошим укрытием. И на всякий случай приготовил фотоаппарат.

Я бросила взгляд в угол комнаты: еще заходя сюда, я приметила, что на столе в беспорядке стоит оборудование для проявки фотографий, как будто Кадзуро воспользовался им, но не убрал, а просто сдвинул на край стола, а в кюветках еще блестел раствор. Так вот что это за металлический запах – Кадзуро привез из Мукомати какие-то фотографии и даже успел их проявить! Но где они и, главное, что на них изображено?

– Лежал я так, наверное, час – торопиться-то особо было некуда. Я бы, правда, полез туда еще раньше, но рядом по дороге все ходил кто-то, да и на соседнем поле я видел крестьян – и все не рисковал. И вот по прошествии этого времени, когда я уже было решил проползти около дома и попытать удачи с другого окна, которого не было видно с поля, я заметил в доме какое-то движение и тут же схватил аппарат. И только я его навел, как понял: со вспышкой-то нельзя снимать! В общем, пока перенастраивал на естественное освещение, потерял, наверное, самый удачный кадр, но кое-что, – Кадзуро потянулся к стопке фотографий на столе, – все-таки удалось снять.

Я схватила фотографию. Конечно, это было не совсем то, на что я рассчитывала. На фотографии было видно часть дома Наоко и мужчину, стоящего на пороге. В руках у него было что-то непонятное.

– Что это?

– Вытряхивал то ли одежду, то ли какие-то тряпки, и вообще, судя по всему, убирался дома.

Я продолжала рассматривать фото. Качество было не очень хорошее, а сам мужчина на всех снимках был снят сбоку, и на одном – с затылка. Было понятно только, что он молодой и, похоже, очень симпатичный. И все-таки, каким бы ни было качество, было ясно, что это не Мурао.

– Я съездил домой, проявил фотографии, потом поехал обратно в рекан – показать их этой Сэцуко, которая уже вернулась к тому времени. Она посмотрела и сразу сказала, что это он приходил за Яэ.

– Блестяще! Так, получается, у нас есть фото убийцы?

– Я думаю, да. Но в полицию мы его не понесем, ты же понимаешь?

Я понимала. Во-первых, у полиции уже была Наоко, которая сама явилась с признанием в убийствах и выгородила, таким образом, этого мужчину. Если он там живет, они не могут о нем не знать – и, если они его не арестовали, значит, поверили в его невиновность. Во-вторых, здесь бы уже были вопросы к нам, почему мы лезем в частную жизнь.

– Но мы можем показать снимок Мурао.

– Да, это хорошая идея. Вдруг окажется, что это какой-нибудь его близкий знакомый?

Я рассеянно покивала. А ведь, если план сработает, Кадзуро и Хидэо придется так или иначе противостоять этому парню, а выглядит он сильным и здоровым.

– Так это еще не все! – Кадзуро двумя пальцами взял со стола бусину. – Знаешь, чье это?

– Судя по тому, что ты ездил в Мукомати, – Яэ.

– Точно. А нашел я это там, где было ее тело. На станции спросил двух местных бездельников, не знают ли они, где полиция вчера осматривала место, и за скромную сумму они меня туда отвели. Там действительно, как и говорил тот полицейский, невысокие такие скалы, можно даже сказать, просто большие камни, но тянутся они далеко на запад, а тропинка, которая идет там между кустарника, очень крутая. Эти парни показали мне место, где ее нашли, – под самыми скалами, в кустах. Место там, конечно, уже хорошо вытоптанное, сама понимаешь, каждый сантиметр осмотрен. Я тоже там огляделся, но ничего не нашел. А потом поднялся выше, туда, откуда она упала, – это был еще один участок той же тропы, только выше, чем эти кусты, где-то на три дзе, как и сказал полицейский.

– И там нашел это?

– Нет, там тоже ничего не нашел. Но я поднялся еще выше, туда, где тропа продолжалась, и там, снова примерно над тем же местом, только на высоте уже пяти или шести дзе, сразу увидел бусину. Я поднял глаза и увидел, что прямо надо мной располагается еще один карниз, и пошел туда. Там нашел еще несколько бусин, и уже на самом верхнем карнизе, над этим, не нашел ничего.

– То есть над тем местом, где нашли Яэ, есть несколько участков одной тропы, и на двух из них ты нашел бусины?

– Да.

Я задумалась. Кадзуро выжидательно смотрел на меня, давая мне время подумать самой.

– Она сорвалась с самого верхнего участка, потеряла несколько бусин на двух участках ниже, потом был еще один пустой участок, и только потом – ее тело. Значит, на втором уступе бусин не было… ты хорошо смотрел?

– Очень хорошо.

– Значит, она или растеряла их к тому моменту, или их все подобрала полиция…

– Нет, думаю, на втором уступе ничего и не было. Иначе бы им просто пришлось сделать вывод, что надо подняться выше и посмотреть там. Но я хочу, чтобы ты догадалась о другом. Думай.

– Ну, она падала не со второго уступа, а с пятого, самого верхнего. Но полиция этого не поняла. Почему?

Кадзуро взял со стола вторую стопку фотографий. Это были снимки той самой тропинки в скалах. Он постарался сфотографировать пейзаж так, чтобы явно было видно, что уступы достаточно широкие, – и тогда я догадалась.

– Ее сталкивали несколько раз?

– Да. Следы на ее теле показали полицейским, что она упала с небольшой высоты. Они осмотрели место падения, ничего не нашли и решили, что она могла выжить, но ей не повезло. А мы знаем благодаря бусинам, что на самом деле она упала четырежды. Видишь, какие здесь уступы? Сама она не могла это сделать. Кто-то столкнул ее с самого верха, потом спустился и столкнул снова, и снова, и снова. Все повреждения говорят о том, что падения были с небольшой высоты, и это так – только вот они случались несколько раз.

– Ну, правда, не сказать чтобы это нам что-то давало. Мы ведь и без того понимали, что Яэ поскользнулась не сама.

– Мало понимать, надо иметь доказательства! А у тебя как дела?

– Я сегодня устроила встречу Сэйдзи с Мурао. Правда, не знаю, как прошло, но очень надеюсь, что интервью все-таки выйдет.

Кадзуро рассказал, что еще успел сходить в «Эрику». Действительно, Мурао все-таки был там в пятницу вечером.

– Но раз уж у нас есть это, – Кадзуро показал на фотографию мужчины из дома Наоко, – можно было бы и не проверять.

– Дай мне один снимок, – попросила я. – Завтра в перерыве я попробую встретиться с Мурао и выяснить, не знает ли он этого парня. Пойду теперь домой: тетя Кеико обычно не садится есть без меня.

После ужина я перемыла посуду, потом включила радио и стала убираться. Когда я, согнувшись, мыла пол в гэнкан, прямо над ухом у меня раздался голос Кадзуро:

– Ты меня не слышишь?

– Ой! – Я подняла голову. Кадзуро стоял на пороге. – Заходи.

– Да нет, спасибо – пол еще мокрый. Возьми вот это, – Кадзуро протянул мне стопку листов, – Забыл сразу тебе отдать. Вспомнил, когда ты уже ушла, но решил подождать, пока вы с тетей поужинаете.

Я вытерла руки о передник, взяла бумаги, села на ступени и быстро, по диагонали, пробежала текст. Это были фотокопии какого-то рассказа.

– Что это?

– Нет, подожди. Что скажешь об этом тексте?

– Рассказ как рассказ, – пожала плечами я и попробовала повнимательнее прочитать несколько абзацев. – Что-то… ну, кажется, довольно захватывающее.

– Это написал Мурао, – улыбнулся Кадзуро и прислонился к косяку.

– Ты хочешь сказать, одна из тех женщин с Хоккайдо?

– Нет. Я сегодня, как только приехал из Мукомати, сразу отправился в университетскую библиотеку, в архив с газетами, и нашел там старые публикации. – Кадзуро помолчал и со значением добавил: – Старые! Понимаешь?

– Довоенные?

– Да.

Я еще раз перелистала фотокопии. Это был, без сомнения, хороший текст, ничем не напоминающий ту рукопись с ее лихорадочным стилем.

– Слушай, а я ведь и сама как-то мельком думала: как же он писал до войны, когда еще не знал тех женщин? Ведь и его знакомство с Наоко состоялось только благодаря тому, что он был начинающим писателем. И вижу, он имел это звание заслуженно…

– Именно. Тебе не кажется странным, что Мурао до войны прекрасно писал, потом якобы разучился – и за него это делали женщины?

Кадзуро был прав: это было очень странно. Эх, поглядеть бы на оригинал этого текста, чтобы сравнить почерк!

– А что это за газета?

– «Кумияма Симбун». Ее печатала редакция, которая закрылась сразу после войны. Где теперь искать ее архивы и есть ли они вообще – непонятно. Я уже даже позвонил в управление префектуры – там не знают. А в университетской библиотеке, конечно, лежали только уже отпечатанные экземпляры.

– Слушай, я завтра посмотрю на рукописи его повестей из нашего архива, – сказала я. – Они, конечно, написаны уже после войны, но все-таки можно сравнить почерк в них и в той рукописи, которую он отправил мне анонимно. Если почерк совпадет, значит, один и тот же человек писал и ту рукопись, что Мурао называет своей настоящей, и те рассказы, что он печатал в «Дземон» пару лет назад. И это будет означать, что, скорее всего, он зачем-то меня обманул, сказав, что за него работали две женщины.

Кадзуро сел рядом со мной на ступени:

– Странное дело. Который раз начинает казаться, что мы ухватили суть, как вдруг всплывает что-то совершенно необъяснимое…

Купив следующим утром выпуск «Киото Симбун» на углу около редакции, я тут же на улице стала жадно пробегать глазами по строчкам – вдруг на интервью что-то пошло не так и Сэйдзи, например, вырезал именно вопрос о переезде Мурао на Хоккайдо?..

Тем не менее в самом конце интервью я увидела то, что мне было нужно.

– Чем планируете заняться теперь, господин Мурао?

– Первого мая я уезжаю на Хоккайдо.

– Снова покидаете Киото?

– Пока я и сам не знаю, будет ли это короткий визит или переезд. В марте от землетрясения пострадал дом, где я жил, и в эти два месяца он восстанавливался…

Это было главное – и я очень надеялась, что преступник проглотит наживку. Думая об этом, я пришла в редакцию, увидела, что господина Иноуэ еще нет, и решила не приступать к работе сразу же, как я это делала, даже если рабочие часы еще не наступили, а прочитать остальную часть интервью. Мне было интересно, какая же информация показалась Сэйдзи такой ценной, что он согласился срочно взять интервью и поставить материал вне очереди. Да к тому же он ведь еще отстоял колонку как раз в те дни, когда ее хотели у него забрать.

– Расскажите, господин Мурао, вы сейчас работаете над чем-нибудь?

– Конечно! Думаю, новый роман выйдет в конце этого года или начале следующего…

Вот это уже интересно. В воскресенье он сказал мне, что расстался с женщиной, которая писала для него роман, и предложил мне продолжить ее дело, но я отказалась. А если он говорит, что новая книга выйдет буквально через полгода, то она как минимум должна вот-вот быть начата. Значит, он либо говорит то, что Сэйдзи хочет слышать, то есть попросту врет, либо вместо меня согласилась еще какая-то женщина.

Ни то, ни другое меня уже не удивило бы.

– Очень интересно! Вы будете продолжать серию любовных романов?

– Да, но на этот раз там будет детективная линия.

– С настоящим убийством? Вы не боитесь, что это отпугнет женскую аудиторию?

– Нет, почему же, девушки тоже начинают влюбляться в остросюжетную литературу. По сюжету любимая женщина главного героя приезжает в пригород, чтобы найти преступника, но трагически погибает…

Я читала и не верила своим глазам. Мурао хватило ума не выдать наши планы, но он явно давал понять преступнику, что мы не верим в вину Наоко и подозреваем именно его. Сделал ли он это сознательно, желая спровоцировать его понадежнее, чтобы он уж точно совершил покушение на его жизнь?..