– Сагара Киеси, – представился полицейский. – Садитесь, госпожа Арисима. Ваша девичья фамилия, год рождения, место жительства?

– Это и есть моя девичья. Родилась в пятом году Сева в Праге. С тринадцатого года живу в Киото у Арисимы Кеико – я ее внучатая племянница. Других родных у меня нет – ни в Японии, ни за ее пределами.

– Я смотрю, часто вам приходится об этом говорить… Когда и зачем вы приехали в Мукомати?

– Пару часов назад, может быть, чуть меньше. Я и мой друг хотели найти знакомую девушку, Танаку Яэ. Она отправилась сюда восемнадцатого числа и до сих пор не вернулась.

– Откуда вы знаете, что она поехала именно сюда?

Как на этот вопрос ответит Кадзуро? Скорее всего, он решит, что безопаснее будет не врать. Значит, он скажет правду о том, что о поездке Яэ в Мукомати ему рассказала я. Тогда его спросят, откуда узнала я. И могу поручиться, что он ответит «Не знаю», чтобы дать мне возможность придумать самой.

– Она говорила сама перед поездкой.

Теперь оставалось надеяться, как бы ужасно это ни звучало, что Яэ действительно погибла – и не сможет опровергнуть мои слова.

– Зачем она сюда собиралась?

Кадзуро упрям и хладнокровен. Он почти наверняка будет гнуть свою линию и скажет что-то вроде: «Не знаю, госпожа Арисима позвала меня, и я поехал – спросите у нее». Или он начнет фантазировать? Я поняла, что пауза затянулась, и вдруг нашла простое решение:

– Не знаю.

– Не знаете?

– Не знаю, – повторила я уже увереннее. – Разговор был вообще не об этом, просто она упоминала, что поедет сюда.

Но что, если Кадзуро все-таки назовет какую-то конкретную причину поездки Яэ? Ведь он может сказать что-то в духе: «Я не знал, что Яэ поедет сюда – об этом мне сообщила госпожа Арисима. Зачем она сюда поехала? А затем, чтобы…» – и придумает какую-то причину. Впрочем, нет, он не станет рассчитывать на то, что причину мы изобретем одинаковую: скорее всего, повторит, что вся информация у меня.

– Ваш друг присутствовал при этом разговоре?

Я не знала, как я выгляжу и получается ли у меня сохранять самообладание, но очень надеялась на это.

– Разговор был в книжном клубе. Кадзуро был в комнате, но не могу сказать, слышал ли он нас. Не знаю.

Этот ответ был универсальным: неважно, что Кадзуро ответил бы на аналогичный вопрос. Если он скажет, что был, значит, просто услышал наш разговор. Если уверенно заявит, что не был, я разведу руками и скажу – ну вот, видите, он ничего не слышал.

– Вы нервничаете?

Я искренне ответила:

– Конечно! Погибла девушка, которую я знала, и теперь я на допросе…

– Откуда вы знаете, что она погибла? – быстро спросил полицейский.

– Ваш человек сказал об этом, когда мы шли сюда за машиной.

– А… Ну хорошо. После того, как хозяйка вам рассказала, что к госпоже Танаке приходил молодой человек из того дома, куда вы направились со своим другом?

Кадзуро, конечно, не будет отрицать, что он ездил к дому Одзавы. Точно так же он не станет отрицать то, что я не поехала с ним: в конце концов, нас в этот момент могло видеть много людей. Значит, поступим так – я расскажу свою часть истории про посещение велосипедного мастера, все равно так или иначе полиция узнает про это. А вот о том, что Кадзуро лазил в дом Одзавы, я не скажу ничего. Если они знают или узнают об этом, я всегда могу немного «продлить» свой визит к мастеру и сказать, что подъехала к дому Одзавы, когда Кадзуро уже обошел его. Не видела, что лазил. Считаю ли я, что мог лазить? Нет, не считаю, но в любом случае ничего не видела.

– Кадзуро поехал к тому дому, посмотреть, нет ли около него того молодого человека, которого он мог бы спросить про Яэ. Я осталась ждать у рекана, потом решила поехать за ним и увидела, что с велосипеда слетела цепь. Тогда я вернулась сюда и спросила хозяйку, нет ли в Мукомати мастера. Мастер здесь действительно есть, и он помог мне с цепью. Потом я поехала за Кадзуро, но он уже ехал мне навстречу.

– Зачем вы остановились у дороги?

Я вспомнила, что Кадзуро зашел за куст – перед тем самым моментом, когда я увидела «Ниссан», – и сказала полицейскому, что моему другу нужно было отойти. Он засмеялся, сказал, чтобы я подождала немного, и вышел. Вместо него зашел второй полицейский и сел на его место, но уже ничего у меня не спрашивал.

Почти сразу из соседней комнаты послышался диалог, но слова звучали так глухо, что я не могла ничего разобрать, как ни напрягала слух. Да и дождь, который совсем разошелся и уже вовсю барабанил по крышам, мешал слушать.

Разговор с Кадзуро закончился быстрее, чем со мной, – видимо, он действительно твердил: «Ничего не знаю, спрашивайте госпожу Арисиму». Я приободрилась, но рано. Тот полицейский, что допрашивал меня, вернулся, но не один, а с Кадзуро. Посадив его рядом со мной, он сказал:

– Вы говорили, что госпожа Танака упоминала о своей поездке в Мукомати в книжном клубе. А вот господин Накадзима говорит, что разговор был в рекане в Киото. Как вы это объясните?

Кадзуро, как и я, все взвесил, – и тоже догадался, что погибшей можно приписать любые слова. Правда, он так старался увести разговор от Мурао, что упомянул не книжный клуб, а рекан. Но это-то как раз не страшно.

– Разговор был в книжном клубе, – уверенно сказала я. – По крайней мере, в начале прошлой недели. Но, может быть, она говорила об этом где-то еще: этого я не знаю.

Умница Кадзуро подхватил:

– В рекане она тоже говорила об этом, только намного раньше. Когда – не помню. Может, недели две назад. А вот в клубе… может, меня там и не было?

– Был, только ты с кем-то говорил, кажется, и, наверное, не слышал.

Оба полицейских внимательно слушали наш разговор.

– Ну хорошо, – наконец сказал тот, что допрашивал меня. – А как вы объясните то, что господин Накадзима лазил в окно дома Одзавы?

Это был удар. Мне-то казалось, что допрос идет к концу, и идет удивительно гладко. Я уже успела мысленно похвалить и себя, и Кадзуро за то, как ловко мы выпутались, даже не сговариваясь, и вот…

Я быстро посмотрела на него, но по его лицу нельзя было угадать, о чем он говорил в соседней комнате, – и я решила придерживаться той линии, которую продумала несколько минут назад. Я нахмурилась и покачала головой:

– Ничего такого не видела, господин полицейский. И, если позволите, тут явно какая-то ошибка.

– Нет. Один крестьянин видел его вылезающим из окна.

Я хотела сказать, что никаких крестьян рядом не было, но прикусила язык – меня-то ведь вообще «не было» около дома в то время, как там был Кадзуро. Вместо этого я сказала:

– Когда я подъехала к тому дому, Кадзуро уже ехал мне навстречу. Я не видела, чтобы он лазил в окно.

Сам Кадзуро был удивительно спокоен – видимо, то, что я говорила, никак не расходилось с его утверждениями. Но ведь его видели! Не могли же полицейские придумать это сами и угадать?

Тут в дверь раздался стук, и пожилой полицейский открыл. На пороге показался еще один полицейский, который что-то тихо сказал и снова скрылся.

– Вы правы, тут действительно ошибка. Тот крестьянин вспомнил, что человек, который вылезал из окна дома Одзавы, был в черной юката.

Кадзуро, который сегодня был одет на европейский манер в брюки и бежевую рубашку, просто лучился спокойствием. Вот ведь у него выдержка! Получается, тот крестьянин разминулся с Кадзуро буквально на пару минут и успел увидеть того человека, что подкинул письмо. При этом он не видел меня – я ведь пряталась за дзельквой.

Поразмыслив, я решила, что крестьянин шел со стороны поля, и в очень удачный для нас момент.

– Ладно, молодые люди, – сказал пожилой полицейский. – Езжайте. Только оставьте свои адреса на всякий случай.

Я написала требуемое в книжке у полицейского, и мы с Кадзуро вышли из рекана. Дождь хотя и стал тише, но еще не заканчивался. Мы сели на энгаву, чтобы переждать его, но сидели молча, ничего не обсуждая, потому что полицейские все еще ходили туда-сюда, приводили в рекан каких-то людей – наверное, крестьян, которые что-то видели, – выходили курить и могли услышать наши обсуждения. Кроме того, Кадзуро о чем-то думал, а мне просто требовалось время, чтобы отойти от событий последнего часа. Я чувствовала себя так, как будто побывала в сэнто, где по ошибке слишком сильно нагрели воду и выкупали меня в кипятке.

Наконец дождь закончился, и мы выехали на дорогу, ведущую в Киото. Только тогда я сказала:

– Яэ…

– Да-а-а, – тут же отозвался Кадзуро, как будто только того и ждал. – Ну, было вполне очевидно, что он ее убил.

– Ты о ком?

Кадзуро посмотрел на меня удивленно, но тут же отвел взгляд, потому что под колесо ему попался камень, и он чуть не улетел в кювет.

– В смысле – о ком? Об этом парне, который живет в доме Наоко. Я уже понял, что тот тип в юката не был хозяином, но какой-то мужчина в ее доме все же живет. По вещам видно. Я думаю, это тот, кто увел ее из рекана. О Мурао я, сам знаешь, невысокого мнения, но как будто он оставил глупости в прошлом – и теперь заботится о своей репутации. Настолько, что предпочитает все делать чужими руками. Уж наверное он не приехал бы сам, чтобы кого-то убивать.

Я не могла отрицать, что Мурао был полон положительных черт – ведь по-настоящему притвориться интеллигентным нельзя. Другое дело, что, оказывается, можно быть тихим, нежным, воспитанным – и при этом совершать аморальные поступки. Как минимум, когда-то он совершил ужасное преступление по отношению к девушке. Даже два, если вспомнить, что он не оказал ей помощь… Тайком прислал мне рукопись, чтобы поставить на мне опыт и посмотреть, как я буду себя вести. Выдавал романы других людей за свои. Прислал человека в черной юката, который вломился в чужой дом, выкрал настоящую улику и заменил ее ложной…

Но при всем этом вроде бы нигде его нельзя было напрямую обвинить во лжи, жестокости или грубости!

– Знаешь, мне как будто физически плохо от этого всего. Может быть, мы прикрываем преступника? Может быть, нам вернуться в рекан прямо сейчас – и рассказать полицейским все как есть?

– Например, о том, что я все-таки залез в окно?

– Нет, об этом можно и умолчать… Кстати, меня никто не обыскивал, – может, потому что я девушка… но твои вещи они ведь наверняка смотрели? Как же они не нашли письмо?

– Спрятал, – неохотно сказал он.

– Вот ты зачем отходил в кусты! Понятно. Я надеялась, что ты увидишь «Ниссан» и догадаешься выкинуть. Заедем туда?

– Куда?

– Ну, туда, где ты его спрятал.

– Да нет, оно со мной.

Я смотрела на Кадзуро, почти не обращая внимания на дорогу. Он вздохнул, остановился и достал из кармана какую-то старую книгу. Я тоже остановилась, слезла с велосипеда и подошла к нему.

– Вот. Я показал, что у меня есть книга, из которой все листы вываливаются, и они не стали ее листать.

– Можно?

Я протянула руку, и Кадзуро дал мне книгу.

Это было ветхое издание «Мумонкана»[50], напечатанное, наверное, еще в прошлую или даже позапрошлую эпоху[51]. Действительно, клей высох до такой степени, что листы едва держались. Понятно, почему полицейские не стали рассматривать книгу детально и уж тем более потрошить ее! Хотя если бы они это сделали, то увидели бы, что среди страниц затесалось крайне интересное письмо.

Удивительно было, однако, видеть такую книгу у Кадзуро.

– Никогда не видела тебя в храме Тенрю[52], – сказала я, возвращая ему сборник.

– Не обязан.

Этим он дал понять, что разговор на чувствительную тему окончен.

Когда мы приехали, было еще не так поздно, но из-за плохой погоды уже спустились сумерки. В Киото, судя по лужам, прошел сильный ливень, но непогода как будто не собиралась уходить: грозовые тучи, обойдя город с северной стороны, с востока на запад, остановились прямо на нашей западной окраине.

– Кадзуро, у тебя есть телефонная книга? – спросила я, открывая калитку.

– Есть.

– Нужно позвонить Мурао и рассказать ему все.

– Пожалуйста… но звони сама.

Я поколебалась. После того, что произошло днем, позвонить ему самой и сказать, что я все-таки веду расследование для него? Не хотелось мне этого. Но дело приняло такой оборот, которого я не ожидала: смерть Яэ и появление теперь уже, кажется, настоящего убийцы как будто немного извиняли меня.

– Ладно, сейчас, поставлю велосипед…

К счастью, родителей Кадзуро не было дома, и я могла поговорить с Мурао спокойно, не понижая голос.

– Господин Мурао? Это Эмико.

– Рад вас слышать! – просто сказал он, как будто сегодняшней размолвки и не было. Все-таки не всякий человек способен так спокойно говорить после подобного: не бросить трубку, не грубить… или просто японцы все так воспитаны, а я слишком мало их знаю, несмотря на то, что живу тут почти всю жизнь?

– Нам нужно встретиться. Я имею в виду нас троих – вас, Кадзуро и меня.

– Значит, вы все-таки помогаете мне? – уточнил он и с нажимом сказал: – Я ведь все-таки перед вами так виноват!

Интонации у него были странные, то ли неуместно веселые, то ли отчаянные – я никак не могла понять, в чем дело.

– Дело очень серьезное, господин Мурао. Гораздо серьезнее, чем вы думаете.

– Вообще-то сегодня мне не очень удобно… но у меня тоже есть кое-что, что я хотел бы вам сообщить. И, может статься, все уже не так серьезно, как вы думаете!

Это было интригующе. Еще несколько часов он заметно боялся за свою жизнь и даже просил меня выяснить вместо него судьбу его девушки, а теперь как будто получил какое-то радостное и успокаивающее известие.

– Давайте встретимся сегодня, господин Мурао. Не знаю, что вы хотите сообщить, но наша информация очень тревожная.

– Ну что ж, раз вы настаиваете… подходите в рекан через, скажем, полтора часа.

«Подходите» было сказано верно, потому что в воскресенье вечером такси было не поймать, последний трамвай уже ушел, а до последнего поезда было еще долго. До рекана было идти как раз чуть больше часа, и я еще успевала переодеться.

Когда мы пришли, Мурао уже сидел за дальним столиком – спокойный, довольный, с блестящими глазами. Видимо, когда я звонила, он встречался с кем-то и даже как будто что-то отмечал – это объясняло его странные интонации. А может быть, он пил и вовсе один?.. Все другие столики были заняты, в том числе те, что стояли совсем близко от того, где сидел Мурао. Это мне не понравилось, ведь мы собирались говорить о совершенно приватных вещах.

– Давайте поговорим не здесь, – сразу же начала я вместо приветствия.

Мурао огляделся, улыбнулся и развел руками:

– Но здесь некуда пересесть.

– Поговорите, пожалуйста, со своей… знакомой. Пусть найдет нам тихий уголок.

– Вы сегодня очень напористая, Эмико, – все с той же безмятежной улыбкой сказал он и встал. – Просто не могу вас не послушаться!

– Он издевается? – тихо спросил Кадзуро, когда Мурао отошел к стойке, чтобы попросить хозяйку позвать Айко.

Я покачала головой и так же тихо ответила:

– Нет. Он, кажется, пьян. Причем как будто выпил по какому-то особому поводу. Но, думаю, быстро протрезвеет, когда мы ему все расскажем.

Через несколько минут Мурао вернулся к столику:

– Пройдем на третий этаж. У Айко здесь есть комната, где она живет… почти все время.

На что гостевые комнаты были обставлены сурово, но место, куда мы поднялись, сложно было даже назвать комнатой: это был закуток площадью в три татами[53], без окон. Футон был скатан и убран за узкую ширму; там же были сложены какие-то нехитрые пожитки девушки. Я вдруг ощутила к ней жалость. Как, должно быть, она счастлива оттого, что на нее обратил внимание такой мужчина! Может быть, она даже надеялась с его помощью выбраться из этой темной клетушки… Смешно. А я? Разве со мной дело обстоит как-то иначе? Мурао ведь буквально обещал мне помочь по работе, если я справлюсь с расследованием. Но нет, со мной ведь действительно другое дело: мы с ним открыто договаривались, что он окажет мне помощь в обмен на мою… Впрочем, теперь я понимала, какого рода помощь он предлагал – и, пожалуй, я мало чем отличалась от других девушек, что окружали Мурао.

Айко зажгла свет и ушла. Мы сели вокруг лампы. Из-за тесноты и тусклого освещения мне было как-то особенно жутко.

– Ну что ж, – бодро заговорил Мурао, – разрешите мне начать! Я хочу поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали, и собираюсь сдержать свое слово – помочь вам чем могу… Эмико, правда, уже успела поставить меня в тупик своим отказом сегодня – полагаю, господин Накадзима, она уже рассказала вам, ведь вы друзья. Но я подумаю, что предложить взамен…

Мы с Кадзуро переглянулись. Господин Мурао продолжал улыбаться.

– А-а, вы не знаете? Конечно, вы не знаете. Наша с вами общая знакомая, Яэ, к моей великой скорби, оказалась убита, как я и подозревал, – зато Наоко сегодня призналась и в ее убийстве, и в убийстве моей служанки. Из полиции мне позвонили буквально за двадцать минут до вас.

Хотя мы и знали об убийстве Яэ, у меня все-таки просто язык отнялся. Но не потому, что мне нечего было сказать, – как раз наоборот, у меня тут же появилось множество противоречивых мыслей и вопросов, и они никак не желали выстраиваться в связную речь.

Кадзуро, хотя и был поражен почти так же сильно, как я, смог заговорить первым:

– Что вы делали в пятницу вечером, господин Мурао?

– Это допрос? – улыбнулся он.

Я вмешалась:

– Мы просто спрашиваем, господин Мурао, потому что нам до сих пор не все понятно… Кадзуро, покажи.

Кадзуро достал лист и положил его перед Мурао. Тот бросил на него взгляд и, видимо, сразу же узнал. Улыбка его не совсем погасла, но на лице появилось выражение легкой обеспокоенности.

– Скажите, кому предназначалось вот это письмо? – спросила я, а Кадзуро добавил:

– Не ругайте своего посыльного. Он доставил это письмо по адресу и даже положил в нужный ящик. Только случайность в лице меня помешала вашей затее осуществиться до конца.

– И Кадзуро тоже не ругайте: когда мы разобрались, что попало к нам в руки, мы уже были далеко от дома Наоко.

– Вы очень… расторопны, должен признать, – сказал Мурао. – Да, вижу, что этим письмом я сам навлек на себя подозрения. На вашем месте я бы тоже их имел. Что ж, вечером в пятницу я был в одном заведении… если нужно, я дам вам адрес, – сказал он, обращаясь к Кадзуро, – и вы сходите туда проверить мои слова.

– Вы были в «Эрике»?

– А, так вы и это знаете! Верно. Я был очень расстроен ссорой с Яэ и тем, что она не пришла, мне нужно было выйти прогуляться…

– Почему вы отправили в Мукомати меня, а не попросили узнать о ней того человека в черной юката? – спросила я.

– Потому что он просто взломщик, хотя и высшего класса, – спокойно ответил господин Мурао. – Нельзя же заставлять его тайно приехать в деревню, вломиться в один из домов, а потом еще открыто расспрашивать жителей.

– Что же, тут спорить сложно. Остальное, кажется, мне понятно. Давайте я расскажу, как все было, а вы меня поправьте, если я буду неточна.

В марте Наоко увидела вас на встрече с читателями – или прочитала в газете о вашем приезде – и поняла, что к вам пришли известность и деньги. Она написала вам письмо, где напоминала о той истории, и стала шантажировать ее обнародованием. Не знаю точно, что вы ей ответили, но, видимо, согласились и пообещали достать денег. Но платить не стали. Пока все правильно?

В неровном свете лампы я увидела, что Мурао продолжает улыбаться, но уже одним только ртом.

– Я написал то письмо под влиянием ужаса, который испытал, но вскоре понял, что платить шантажистам нельзя. Говорят, они никогда не знают, когда остановиться. Кроме того, я регулярно выплачиваю небольшие деньги одной из женщин, которая помогала мне с романами, и свободных средств в большом объеме у меня нет. Чтобы заплатить Наоко, мне пришлось бы продать старый дом, а я хочу придержать его на несколько лет, пока он не вырастет в цене.

– Почему вы платите только одной женщине, хотя помогали вам две? – спросил Кадзуро, сделав акцент на слове «помогали».

– Потому что другая порядочна – и ей не пришло в голову потребовать с меня денег.

И все-таки, несмотря на всю его преступную натуру, как он был хорош! Как редко встречается человек, с которым можно обстоятельно обсудить все что угодно, даже обвинить его в преступлении – и быть уверенным, что он в любом случае останется сдержанным и учтивым… Я снова смотрела на него во все глаза, как при первой встрече в этом же рекане. Передо мной сидел человек, который не мог никому вредить или лгать, которому было нечего скрывать, который был предупредителен и скромен. И все-таки он был преступником по крайней мере трижды. Он не только когда-то совершил насилие, но и обманывал публику, подписывая чужие романы своим именем, а несколько часов назад мы узнали о письме, которое его человек подкинул в дом Наоко как ложную улику.

– Я так и подумала. Тогда вы решили потянуть время, чтобы узнать ее адрес и подменить письма. Но сами не стали заниматься поисками, а попросили нас сделать это. Но умоляю, господин Мурао, скажите, что убийство служанки – все-таки не ваших рук дело.

– Разумеется, нет. И я глубоко скорблю о смерти той женщины, но в каком-то смысле действительно она была мне на руку: этим Наоко подарила мне надежный способ избавиться от нее. Оставалось только узнать ее адрес, выкрасть письмо с признанием в моем давнем преступлении и навести полицию на след Наоко. С доказательствами, которые вы собрали, ее было бы легко осудить. А указать на меня как на преступника она не смогла бы – ведь полиция нашла бы именно это письмо, где я утверждаю, что никакого преступления не было. – Он показал на лист, лежащий перед ним. – Согласитесь, это очень убедительно, потому что выглядит так, как будто письмо не предназначено для чужих глаз, а потому совершенно искреннее…

Я кивнула:

– Да, мы сначала так и подумали, что в личной переписке преступника и жертвы не может быть лжи: ведь оба знают, как было дело. Если бы мы не видели вашего человека в доме, вам удалось бы обмануть и нас. Кстати: если Наоко писала вам, вы ведь должны были знать ее адрес, разве нет?

– Письма были без обратного адреса. А писать она велела до востребования в разные почтовые отделения города и пригорода… Очень жаль, конечно, что вы унесли письмо из дома Наоко, но главное, что оригинал с признанием все-таки вернулся ко мне. А теперь, когда Наоко сама явилась в полицию, я думаю, наше с вами дело закрыто. И я бы хотел вас отблагодарить, как и обещал.

– В том-то и дело, что не закрыто, господин Мурао, – сказала я. – Мы думали, что новое письмо вы написали с расчетом на то, что его прочтет не полиция, а мужчина, который живет в доме Наоко. Мы спрашивали о том, где вы были в пятницу, не просто так. Из рекана Яэ увел какой-то мужчина. Мы думаем, что именно он убил и ее, и вашу служанку. А сейчас он на свободе – благодаря тому, что Наоко взяла вину на себя.

Первый раз за все время знакомства я увидела, как Мурао на несколько секунд поменялся в лице.

– Нет, про мужчину я слышу первый раз. Так убийца – он?

– В случае с Яэ – мы почти уверены в этом. Что касается служанки… разузнать о вас к дому приходила, видимо, все-таки Наоко, а вот кто из них убил женщину – этого мы пока не поняли.

– Ну, или приходила не Наоко, – вставил Кадзуро. – Мы ведь все-таки не знаем точно, жива ли сейчас ее дочь.

– Дочь?

– Да, господин Мурао. После того, что случилось восемнадцать лет назад, у Наоко родилась девочка. С ней случилось несчастье, она получила сильнейший ожог, и нам не удалось узнать, выжила ли она. Если выжила – значит, у вас есть ребенок: взрослая девушка семнадцати лет. К сожалению, мы не знаем ее имени, но… – Мне вдруг пришла в голову идея, которая показалась не лишенной смысла: – Есть ли в вашем окружении девушки такого возраста?

Он вздохнул.

– Вы меня просто убиваете такими предположениями. Погодите-ка, дайте посчитаю. Нет, пожалуй, что нет. Все-таки как будто все мои… читательницы немного постарше. В любом случае, стоит теперь быть начеку и помнить, что, если со мной захочет познакомиться девушка такого возраста, она может быть дочерью Наоко.

– Ну и вашей, вообще-то, – заметил Кадзуро.

– Да, да, я понимаю. А как звали эту девочку?

– Этого нам тоже не удалось выяснить.

– Очень жаль… Итак, вы сказали, что с Наоко живет мужчина, который и может быть настоящим убийцей? И если Наоко явилась в полицию с признанием в двух убийствах, а про него власти ничего не знают – значит, он остается на свободе и попробует добраться до меня.

– Именно поэтому мы и просили рассказать все, – сказала я. – Но уверены ли вы, что больше не имеете от нас секретов и не продолжаете вести двойную игру?

Кадзуро добавил:

– Напомню, что от этого зависит ваша жизнь, господин Мурао.

– Друзья мои, позвольте заметить, что я, хотя порой и недоговаривал, никогда не обманывал вас.

Что правда, то правда. При первой встрече Мурао честно сказал, что преступление имело место. Когда я догадалась, что рукопись принадлежит ему, и прямо спросила об этом – он тоже не стал отпираться. Не стал он врать и сейчас, когда мы говорили о письме. Так, получается, можно назвать его честным человеком?

– А что это за мужчина, которого нужно опасаться, вы знаете? – спросил Мурао.

– Нет. Скорее всего, муж или возлюбленный: отец Наоко давно погиб, а братьев у нее, насколько мне известно, не было.

Как я и предполагала, наш разговор отрезвил Мурао – причем в буквальном смысле. Возможно, он и выпить-то успел не так много, но еще полчаса назад он был куда как более веселым и расслабленным, а сейчас, когда понял, что опасность не миновала, хмурился.

– Значит, Наоко взяла его вину на себя. Это верно, что у них очень близкие отношения, кем бы он ей ни приходился. И значит, он не оставит меня в покое.

– Точно, – припечатал Кадзуро.

– Что же вы предлагаете?

Еще полчаса назад у меня и самой не было ответа на этот вопрос, но я успела придумать кое-что, пока мы сюда поднимались.

– Мы его выманим, – сказала я. – Спровоцируем.

Кадзуро посмотрел на меня, как будто спрашивая, почему я ничего не рассказала ему о своем плане. Но мне действительно пришла эта мысль буквально на лестнице по пути сюда.

– Вы не можете всю оставшуюся жизнь прожить в страхе. Даже если вы уедете куда-нибудь, он может найти вас. Значит, надо покончить с ним в ближайшее время – и вот что мы сделаем.

Завтра я договорюсь со знакомым газетчиком. Его зовут Танигути Сэйдзи, он отвечает за колонку культуры в «Киото Симбун». Вы дадите ему интервью, где обязательно скажете, что первого мая уезжаете обратно на Хоккайдо – надолго, а может быть, и навсегда. Только, пожалуйста, отнеситесь к этому разговору серьезно и отвечайте на все вопросы Сэйдзи, даже если они не касаются вашей мнимой поездки – он ведь как репортер тоже должен что-то получить. Дайте ему, например, какую-нибудь эксклюзивную информацию про новый роман. Если нужно – просто придумайте. Послезавтра это интервью выйдет – и нам останется надеяться, что тот человек прочтет его. А я думаю, что он все-таки прочтет: я как раз сегодня подумала, что он и Наоко могли узнать о вашем приезде и серии встреч с читателями именно из «Киото Симбун» – у меня не было времени проверить это, но мне кажется, это так. Еще на всякий случай пустите тот же слух про отъезд на Хоккайдо среди всех знакомых, а мы расскажем то же самое участникам книжного клуба. Мы понятия не имеем, кто он, как его зовут и под каким именем он находится – возможно – в вашем окружении.

– Но зачем? Чтобы он поспешил прийти ко мне домой?

– Точно. Только вас там не будет: вы договоритесь с госпожой Айко, чтобы она уступила вам эту комнату на две ночи. В одну из них он должен будет проникнуть в ваш дом. Но вместо вас там будем мы. Ты ведь согласен, Кадзуро?

Кадзуро идея как будто не просто понравилась, а даже привела в ажиотаж.

– Несомненно. Только вместо тебя я бы хотел видеть там Хидэо. Потому что, в отличие от тебя, он станет помощником, а не еще одним человеком, которого нужно защищать. Да и дома никому не понравится, если ты будешь ловить убийцу.

Что правда, то правда. Я вспомнила, что и сама неделю назад обещала тете Кеико держаться подальше от гущи событий.

– Только, Эмико, у меня будет одна просьба… – сказал Мурао.

– Да?

– Я бы попросил этого господина Танигути не публиковать мое фото. А все, что нужно, я ему расскажу. Это возможно?

– Наверное, не составит проблемы. Но почему?

– Я человек старого склада характера, Эмико. Обратите внимание: даже на моих книгах вы не увидите моих портретов.

Действительно, до войны на обложках книг фотографии авторов не печатали – такая мода завелась только в последние годы. Странно, однако, что Мурао еще и против газетных фотографий: мне казалось, что читательниц привлекают не только его романы, но и его внешность.

Такси обратно нам тоже не удалось найти, поезда уже не ходили – и мы пошли домой пешком.