– Ну что, как там психи твои? – спросил бывший муж за завтраком.
– Они не психи, – ответила я.
– Ну ладно, не психи. Алкаши и наркоманы.
– Зависимые.
– Хорошо, зависимые, – согласился Родион.
– Нормально. Динамики особой нет… Работать с зависимыми – это не книжки издавать.
– Ясное дело, – усмехнулся бывший муж.
– Когда издаешь книги, ты контролируешь процесс и видишь результат. Вот рукопись отредактировали, вот ее сверстали, вот обложку сделали, в типографию отправили. И ты держишь в руках книжку. Материальный продукт. Результат. А тут…
– Нет результата?
– Непонятно. Ну, ремиссии у зависимых еще можно добиться. Но это тоже долгий путь. А вот психические… Наверное, сумасшествие – это самое страшное, что может случиться с человеком.
– Зачем тогда тебе это надо?
– Интересно. Люблю странных людей. И вообще все странное.
– Я не странный?
– Нет, ты нормальный, – успокоила я Родиона.
– Поэтому ты меня не любишь?
Я кисло улыбнулась и отвернулась к окну. Когда я не могу подобрать истинные, самые точные слова, я смотрю на город за стеклом. В подножии – черная, как толь, Яуза. До горизонта блестящим откормленным змеем изгибается Москва-река. Зимой она покрывается рваными серыми льдинами, будто змеиная кожа треснула. Карминовые кремлевские стены. Если навести на город камеру телефона и приблизить пальцами изображение, видно людей, гуляющих по Красной площади. Пряничный собор, скопившиеся на набережной автомобильчики, трубы, выстреливающие плотный серый дым в воздушный купол Замоскворечья. Растворяются в смоге надгробия Сити. Я вдыхаю Москву в себя и наполняюсь ею. И слова приходят.
– Ты нашел себе квартиру? – спросила я.
– Нет, я же говорил, сейчас не самое удачное время. С астрологической точки зрения, – заладил бывший супруг.
– Ты так говоришь уже год.
– Я съеду двадцатого числа.
– И про двадцатое число тоже.
– Этого двадцатого точно съеду. Плутон же меняет знак.
– Улиток хоть на работу забери.
– Они тебе мешают? – удивился Родик.
– Вносят хаос.
– Вот съеду и заберу.
Я устало вздохнула.
– Ладно, мне пора к моим психам.
– Тебя отвезти? – Родион услужливо вскочил со стула.
– Нет.
– А хочешь, я кота с тобой стричь поеду? Подержу, чтобы не царапался.
Вспомнив, что кот буйного нрава, я сдалась. Пусть едет. В коридоре путь мне преградил призрак матери. Выглядел он воинственно.
– Все шляешься?
– Мама, я на работу.
– А как же ребенок?
– Нормально, с ним Родик посидит.
– Во сколько придешь?
– Поздно.
– Ты же в шесть заканчиваешь.
– Я потом с Наташкой в кино.
– А как же китайский? – не унимался призрак матери.
– С Родиком сделают.
– Ответственности никакой. Я в твои годы по кино не ходила. Я вами занималась. У меня на красивую жизнь времени не было.
– Мама, мне сорок один год… – напомнила я.
– Вот у таких матерей, как ты, и вырастают дети, которые потом приходят в школу с ружьем.
Я захлопнула перед призраком тяжелую деревянную дверь с мощным почтовым ящиком. Захотелось написать на бумаге печатными буквами «Я больше не приду» и опустить записку в ящик. Но бумаги с собой не оказалось. Да и не напишу ничего такого. Где бы я ни жила, там непременно появляются Родик и призрак матери. Уходить бессмысленно.
– Нажмите этаж, – приказ строгий голос в лифте.
Я приосанилась, выпрямила спину, втянула живот и нажала кнопку первого этажа. Спустилась вниз и в просторном холле встретила призрак дрессировщицы Бугримовой.
– Все с мамой ругаетесь, – покачал головой призрак покровительницы львов.
– Мы не ругаемся. Просто общаемся.
– Я ей говорю, Соня, ну чего ты к ней пристаешь? Девка умная, взрослая, работает… А она говорит, я ж любя.
– Я знаю.
– А ты ей конфеточек принеси. На могилу.
– Принесу.
Перед входной дверью за монументальной стойкой восседала консьержка Ида Валентиновна. Известно, что все люди похожи либо на зверей, либо на птиц, либо на пресмыкающихся. Ида Валентиновна напоминала игуану.
– До Нового года обещали потравить тараканов, – сообщила консьержка. – У вас есть?
– Есть. Немного. Ночью иногда бегают, – ответила я.
– Ждите. К вам придут. Животных только из квартиры уберите.
– Куда?
– Ну, это ваша проблема – куда.
Покрутившись в лабиринте исполинских дверей, в которые по не известному никому распоряжению, возникшему, видимо, еще до появления высотки на карте города, нельзя было пройти прямо, а только сбоку еще через несколько дверей, я наконец оказалась на свободе. В лицо полыхнул ледяной ветер с реки. На ступеньках, вывалив розовый язык, сидела старая корги просветленного иностранными практиками толстого соседа. Все забываю сообщить про него куда следует.
– Как сегодня помедитировали? – бодро спросил сосед, терпеливо ожидающий, пока корги отдохнет.
– Хорошо помедитировала, спасибо.
– Вещь, правда? Но с гонгом лучше. Вы приходите. Я вас с мамой познакомлю. Она еще Кибальникова застала и конструктора Непобедимого. А сейчас у нее Альцгеймер. Повторяет одно и то же. Как попугай.
Я вежливо улыбнулась и стала спускаться по ступенькам вниз. Рыжая корги провожала меня добрым взглядом.
Рабочий день начался с доклада консультанта Вовы о том, что от глухого алкоголика Влада П. ушла жена, о чем она сообщила коротким бездушным сообщением. А в следующем добавила, что оплачивать его реабилитацию больше не намерена, потому что не видит в этом смысла. И вообще, «выпила свою чашу яда до дна». Влад, узнав о том, что жены у него больше нет и денег на лечение тоже, попытался покончить с собой.
– Артист, – заржал Алексей-говна-попей и включил чайник.
– И где он сейчас? – спросила я.
– В детоксе заперли. Вечером психиатр приедет, галоперидол даст.
– Зачем галоперидол?
– Чтоб его крыло. Бритвы сегодня никому не давайте. А то это дело заразное. Один порезался – и все начнут. У тебя что сегодня?
– Лекция. Про страхи. Так, может, с Владом поговорить надо?
– О чем?
– Ну, как. Это же попытка суицида.
– Не было никакой попытки.
– Как это не было, если она была?
– А вот так. Тебе проблемы нужны? Не нужны. И мне не нужны. В детоксе полежит под фармой недельку, и мы его домой выпрем. А там пусть как хочет.
Еще немного похихикав, Алексей-говна- попей налил кипяток в стеклянный заварочный чайник. Чайные листья развернулись от горячей воды, как кувшинки, вода обрела желтоватый окрас.
– Габу будешь? Я крепкий сделал.
– Эмпатию повышает, – добавил Вова. – Сейчас только настоится.
– Тут еще одного привезли. Федор Б. Алкоголик. Книгу написал, несмотря на запрет, отпечатал подпольный тираж. Хорошо, родственники нашли и к нам отправили мозги прочистить. Тоже в детоксе. С художником. Так что нашему музыканту там нескучно будет.
Консультант Вова налил в черные кружки горячий напиток и протянул одну мне.
– Пей. А то выгоришь тут быстро.
– Я уже, кажется, начинаю.
– Это плохо… Люда увольняется. Работать некому.
– Как увольняется? Почему?
– Потому что габу не пила, – снова заржал Алексей-говна-попей. – Сказала, что не вывозит. Второй психолог очень нужен. Для того же художника.
– При чем тут художник?
– А с тобой он общался? Подходил к тебе с запросами и тревогами?
– Нет.
– Угадай почему.
– Не доверяет?
– Ага. Думает, это ты его сюда запихнула. Точнее, супругу подначила. А с ним надо наладить терапевтический контакт, кто знает, что у него в голове. Нападет еще на кого-нибудь.
– А тревожная кнопка на этот случай есть?
– Нет.
– А если бунт?
– Бунта не будет. Для бунта реабилитанты слишком подавлены. Но художник этот подозрительный. Танатозависимый. Кто знает, где он черпает вдохновение.
– Я с ним работала по программе госпомощи населению. Художник в целом безобидный. Ни на кого не нападал. То, что мы оба тут оказались, – просто совпадение.
– У него ГТР[15]. Он не верит в совпадения.
Телефон зазудел. Я посмотрела на экран с фотографией Валерия, держащего в руках крупную улитку, и открыла казуальное на первый взгляд сообщение в «телеге».
«Привет, Стасик, как дела?»
Это был Ящеров. С Ящеровым у нас был довольно нелепый роман, точнее, его незрелые попытки, когда мы учились на втором курсе института. На третьем – попытки, возможно, трансформировались бы в отношения, но, слава богу, этого не случилось. Ящеров по неопытности обрюхатил свою промежуточную подругу и скоропостижно женился. В положенный срок у него родилась дочь, тоже Ящерова, а сам он перевелся на вечерний – пришлось еще и работать. После института мы приятельствовали – встречались раз в пять лет в баре у метро «Белорусская», где искренне и как-то по-детски напивались. Ящеров, напившись, каждый раз показывал снимки жены, некогда красавицы, очевидно любимой родителями, и подрастающей дочки. С каждой пятилеткой супруга выглядела все хуже, постепенно превращаясь из трепетной нимфы в опухшую тетку, позирующую на фото с серебристой сумкой и в сапогах в цвет сумки.
– Стасик, давай поженимся, – говорил пьяный Ящеров в конце каждой встречи. – Вот в фейсбуке[16] все охуеют. Ящеров и Козлова поженились. А чего ты фамилию не поменяла, когда замуж вышла?
– А зачем?
– В твоей фамилии есть слово «зло». – Ящеров вспоминал свою любимую шутку.
– Оно и во мне есть. Держит меня. Бережет от распада.
– А мою бы взяла? – оживлялся Ящеров.
– Твоя тоже звучит довольно коварно.
– А я и сам коварный.
– Нет, Ящеров, мы не поженимся.
– Почему?
– Посмотри, во что ты, Ящеров, жену свою превратил.
– А что с ней не так? Нормальная бабца. Пьет, правда, много.
– Еще и пьет.
– Думаешь, от жизни со мной?
– Не знаю…
– Она просто не развивается, – вздыхал Ящеров.
– А ты развиваешься?
– Конечно. «Ауди» себе купил. Пошли покатаю? Она тут недалеко.
– Ящеров, ты пьяный.
– Да я просто покажу.
И мы с Ящеровым шли в нетрезвых осколках стеклянных зданий улицы Лесной и мельтешащей перед глазами пурге смотреть его «ауди». А потом мерс. Судя по возрастающей стоимости автомобилей, Ящеров не врал – он действительно развивался. Несмотря на все увещевания, мой собутыльник садился за руль, газовал и, бросив в открытое окно: «А муж твой тоже не Ален Делон», устремлялся в черную дыру проспекта. Я хохотала, и мой смех улетал в морозное графитовое небо, подсвеченное электрическим полотном города.
– Слава богу, – говорила я, садясь в такси.
– Чего, – не понимал таксист.
– Слава богу, что я не замужем за Ящеровым, – поясняла я.
Последняя наша встреча случилась как раз пять лет назад и закончилась нетрадиционно. Мы, не изменяя сперва сценарию, отправились в бар на «Белорусской». Ящеров гусарил, заказывал корявых крабов, а затем и шоты, то и дело доставая из кармана джогеров бумажник и открывая его, как книгу, перед моим хмелеющим носом. Бумажник взрезался вульгарной розовой полосой пятитысячных купюр и напоминал вагину. Я все хотела про это сказать, но мешали шоты, пожар от которых мы тушили крупными масляными оливками. Вторым козырем Ящерова были часы Patek Philippe, которые он то и дело обнажал, поправляя огуречный рукав рубашки Etro, прежде чем кинуть в себя очередную стопку. Были пройдены стадии обсуждения положения дел бывших сокурсников, этих голодранцев и неудачников, которым Ящеров, славный парень, регулярно одалживал деньги. Демонстрации фотографий супруги, а затем и любовниц, вздохов из-за невозможности нашего союза и предложения все же закрыть этот гештальт, то есть поехать «в гостишку». На стадии гостишки я вспомнила, что дома меня ждут тогда еще не бывший муж, сын и призрак матери. Последний смотрел на меня особенно строго. Я отошла в туалет, где оценила себя в зеркало на предмет трезвости, вернулась к размякшему однокурснику, мы бахнули еще по шоту и вывалились на улицу, где пьяно курили гости заведения.
– Пошли, Стасик, я тебе тачку новую покажу.
– Мне домой пора.
– Да я только покажу.
– Да верю я, что у тебя классная тачка.
– «Порш», движок 4,5. Жрет, конечно, как слон. Она за углом, это рядом совсем.
Мы прошли квартал, Ящеров подвел меня к запорошенному снегом темно-синему «кайену», похлопал по нему рукой в перчатке, собрался было сесть за руль, но передумал.
– Что-то я набухался, в глазах все плывет, разъебу еще свой «кайен», – мудро решил приятель.
Отметив правильность решения, я заказала такси в приложении.
– Я провожу тебя до дома, – сообщил он, наблюдая, как голубая машинка на экране движется к точке нашего неразврата.
– Не надо, – скромничала я.
– Нет, – геройствовал Ящеров, – что, если таксист какой-нибудь придурок? Отвезем тебя, а потом я отвезу себя.
Я согласилась. В такси Ящеров неожиданно навалился на меня всем своим раскисшим телом и заснул. Я пыталась его растолкать, хлестала по щекам, трясла за воротник пальто, но все без толку. Ящеров лежал на заднем сиденье, как мешок картошки. Лицо его было бледным и старым, на секунду мне показалось, что он умер. У подъезда, так и не добудившись Ящерова, я чинно вышла из такси и поспешила к домочадцам.
– Все шляешься, – поприветствовал меня призрак матери.
– Пьяная-помятая пионервожатая, – пропел Родик, открывая передо мной дверь спальни.
Маленький Валерий молчал – он спал.
В шесть утра мессенджер раскатился звонком. Это был Ящеров. Оказалось, его ограбил таксист, отобрал бумажник-вагину, часы и телефон, а самого спящего Ящерова выбросил из машины на обочину Ленинградского шоссе, где его тело заметили путники, растерли лицо дряблым снегом и доставили в отделение полиции. Там Ящеров окончательно пришел в себя и шершавым языком протокола написал заявление. Ориентировку сделать не удалось – мой друг не помнил, как выглядел таксист. Но все относительно в порядке, он уже дома, пьет горячий чай и вот звонит мне с компа, потому что телефона у него больше нет. И бумажника нет. И часов.
– Хрен с деньгами. И с телефоном. Хотя там нюдсы… Но часы! Стасик, мы должны найти водилу.
Я пообещала позвонить в службу такси, объяснить, как обстоят дела, и попросить оказать помощь следствию.
– Звони сейчас. Прямо сейчас. У него часы!
– Ящеров, ну что часы, главное, ты жив.
– Ты что, не понимаешь?
– Нет.
– Это не мои часы. Я у Таугера взял.
– Передо мной повыебываться?
– Козлова, это не смешно. Звони в такси. Меня Таугер прибьет.
– Я и не смеюсь. Уже звоню. Таксист, конечно, идиот. Его же ничего не стоит найти через сервис.
К вечеру глупого таксиста задержали. Непристойное содержание лопатника своей жертвы он успел потратить, телефон с нюдсами и часы Таугера были найдены при нем. Через пару дней мне позвонила следователь и пригласила на разговор. Я с благородным лицом приехала в отделение полиции и педантично изложила подробности ночного приключения Ящерова со своей, свидетельской точки зрения.
– Анастасия, – хмуро посмотрела на меня следователь, – а вы в курсе, что в крови вашего друга обнаружен клофелин?
– Нет.
– Возможно, его подмешали в увеселительном заведении, где вы с ним распивали спиртные напитки. – Взгляд следователя стал еще более непримиримым. – Вы же не могли его подмешать?
– Я? Зачем?
– Я тоже так подумала. Мы сейчас ведем похожее дело. Таксист вступил в сговор с барменом. Подсыпал посетителям снотворное в спиртные напитки, а потом вызывал таксиста, и тот их грабил. Возможно, это все звенья одной цепи.
Причастность недалекого водилы к одной цепи доказать не удалось, но еще полгода я ездила к следователю, которая каждый мой визит все же пыталась разглядеть во мне опытную клофелинщицу, пока грабителя наконец не посадили.
– Видишь, Козлова, нас все же соединили узы. Пусть не брака, но уголовного дела, – резюмировал эту нелепую историю Ящеров.
И вот прошло пять лет, и Ящеров снова объявился. Я представила, чем может закончиться наша очередная встреча, и не стала отвечать на сообщение. «К тому же вечером, Анастасия, ты планировала встретиться с новым кавалером с “Госчелобита”. Если, конечно, будешь жива после рабочего дня в нарколожке, – уговаривала я себя. – Да, согласна, свидания – это утомительно. Но, как говорит призрак матери, есть такое слово “надо”».
На лекции про страхи, кроме художника Сергея Ш. и алкоголика Влада П., томящихся в детоксе, я не обнаружила биполярника и наркомана Андрея К.
– А он объявил голодовку, вам что, не сказали? Лежит на кровати и в потолок смотрит, – поделились информацией реабилитанты.
– Почему?
– Андрей не хочет торчать тут год. Сказал, что это несправедливо и он лучше сдохнет.
Я пожала плечами и стала рассказывать про страхи. Что они бывают рациональные и иррациональные. Для наглядности нарисовала маркером табличку на доске. Реабилитанты сначала слушали, штриховали ручками клетки в тетрадях, а потом задремали. Я решила немного оживить выступление обратной связью и поинтересовалась, чего боятся мои подопечные. Боялись они в основном выходить из реабилитационного центра на свет божий. У большинства не было работы, не было навыков самостоятельной жизни, не было планов, не было мечты, не было веры в себя и надежды на то, что можно что-то изменить.
– Я боюсь, что как-нибудь обдолбаюсь на вписке и проснусь с презервативом в жопе, – задумчиво произнес наркоман Паша Д.
– Это еще хорошо, если с презервативом, – заметила проститутка Оля П.
– А я маму боюсь. Это она меня сюда сдала, потому что я взял ее наркотики…
Я слушала и молчала. Я молчала и думала, как они меня достали. Каждый день одно и то же. А я ведь только первый месяц тут работаю…
– А вы чего боитесь? – спросила алкоголичка Галя С.
– Я боюсь, что после реабилитации выход у большинства из вас только один – продолжать жить как жили.
Пациенты заржали. Лекция про страхи вышла скомканной. Я попрощалась и побрела в консультантскую. Алексей-говна-попей огорошил меня новостью о том, что мне надо еще «написать динамику». То есть заполнить личное дело каждого пациента сведениями о том, как идет лечение и каких успехов достиг реабилитант.
– А почему «написать»? – уточнила я. – От руки, что ли? Есть же комп…
– Он старый. Вот-вот сдохнет. Так что открывай папки с личными делами и пиши там. Рукописи не горят.
– У меня вечером встреча, – предупредила я.
– А у меня отчетность.
– Андрей К. объявил голодовку?
– Ага. Забыл тебе сказать. Только ты в динамике об этом не пиши. Чиркни, мол, все хорошо, на группы ходит, вес набирает, реабилитационный процесс идет, – хохотнул руководитель.
– Вообще, согласно международному стандарту нахождение в реабилитационном центре больше полугода не имеет смысла. Человек теряет социальные навыки, ему сложнее включиться в работу…
– Настя, я не понял, ты что, в него эмоционально включилась? Иди на супервизию сходи.
– Нет, просто это жестоко.
– А близким жизнь портить не жестоко? Мать впервые в жизни за него спокойна. Отдохнет хоть.
– Мы с Андреем работаем, а не с его мамой.
– Но заказчик – мать. Деньги она платит. И нам это выгодно. Это и твоя зарплата, между прочим. Насть, ты просто недавно работаешь. Перестань за них переживать. Это непрофессионально, в конце концов.
– Я не переживаю. Я просто констатирую факт. Удерживать человека в рехабе, да еще таком, как этот, против его воли год – это жестоко.
– Насть, ты психолог?
– Да.
– Тогда как психолог ты не должна давать моим действиям оценку.
– Алексей, это манипуляция.
– Ну, слушай, я тебе изначально говорил, что наша основная задача – зарабатывание денег. Ты чем слушала? Строишь теперь из себя мать Терезу.
– Нет, такого не было. Я впервые об этом слышу.
– Только не говори, что это газлайтинг.
– Это газлайтинг.
– Хорошо. В таком случае то, что ты ко мне пристала со своим биполярником, – это абьюз. А вообще в ребе нельзя «перележать», понимаешь. Это я как опытный человек говорю, а не как международный стандарт. Хуже не будет точно.
В дверях робко показалась голова Андрея.
– А вот и твой любимчик, – обрадовался Алексей-говна-попей. – Ну, не буду мешать вашему терапевтическому альянсу.
Погрохотав дверями шкафа, он вытащил из его нутра куртку, напялил шапку и, прихватив пакет с гастрономическими изысками, которые кому-то из пациентов прислал дедушка, поспешил, вероятно, домой.
– Чего там за забором? – спросил Андрей, устраиваясь на диване. – Я побриться хотел, мне без бороды лучше, а бритву не дали. – Он закатил губы к носу и поскреб пальцами по волосатой шее.
– Ну да, Влад же вскрыться хотел.
– Я не буду, обещаю. Так чего там в нормальном мире?
– Облава на квадроберов.
– Это люди, которые чувствуют себя котами?
– Ага.
– Лучше бы за наркотрафиком следили, – вдохновился Андрей. – Я когда свою президентскую программу готовил, там наркота первым пунктом была. За хранение и распространение – расстрел. А они книги запретили…
– Наркотики делают людей слабыми. А книги сильными. И тогда у меня не было бы работы, – напомнила я.
– И мы бы не встретились…
– Андрей, помнишь, мы обсуждали, что взрослый человек должен уметь решать свои проблемы по-взрослому.
– Было дело.
– Как ты думаешь, голодовка – это по-взрослому?
– Я не хочу быть взрослым. Может, человек вообще никогда взрослым не становится. Просто вид делает… А еще мы говорили про честность с собой и с другими. Что у зависимых людей с этим проблемы. Но сама ты постоянно врешь.
– Где это я вру?
– Собралась на свиданку, а призраку матери сказала, что в кино с подружкой пойдешь.
– Это тебе инфополе нашептало?
– Инфополе. Хочешь, я тебе расскажу, как избавляться от призраков?
– И как же?
– Надо просто слать их на хуй. Вон у Сереги-художника спроси. Он тоже их видит. И посылает.
– То есть я, по-твоему, должна сказать призраку матери: «Пошла на хуй»?
– Да.
– Я этого не сделаю.
– Почему?
– Этот призрак, он… прикольный, понимаешь. Иногда нам нужно сопротивление. Да и если сам фантом исчезнет, он никуда не денется из головы. Это устройство психики. А тебе, Андрей, стоит больше думать о себе.
Андрей обхватил туловище руками и скрестил ноги.
– Так вот, возвращаясь к тебе, говорят, ты есть перестал.
– Да.
– Сдохнуть хочешь?
– Да.
– Это твой выбор.
– Ты что, меня не остановишь?
– Ну, я же не могу насильно запихивать в тебя еду.
– Ты как психолог должна найти ко мне подход.
– Как психолог, Андрей, я никому ничего не должна.
– Как взрослый человек я тоже никому ничего не должен. Я умру от голода, и ты будешь себя винить в том, что не смогла меня спасти.
– Говорят, у каждого психолога есть свое кладбище…
– Ты не будешь исключением.
– Андрей, что ты хочешь от меня?
– Не знаю. Внимания, наверное.
– Я и так уделяю тебе много внимания. Но больше я не буду этого делать.
– Почему?
– Не хочу.
– Я тоже ничего не хочу.
– А оленя хочешь назад?
– Хочу.
– Тогда начни есть. А я пролоббирую, чтобы тебе вернули оленя.
– Договорились, – просиял Андрей. – Но это манипуляция.
– Зато быстро и эффективно.
Бросив взгляд на папки с историями болезни, которые тоже ожидали моего внимания на столе с львиными ногами, я молча встала, достала из шкафа молочного цвета пальто, выставила биполярника из консультантской и стала копаться в сумке в поисках ключа.
– А парень, с которым ты сегодня встречаешься… не герой он, короче, твоего романа.
– А кто герой?
– Я, – завершил нашу терапевтическую беседу Андрей и скрылся во мраке коридора.
Я закрыла помещение на ключ, как требовали правила, и, стараясь не дышать, проходя мимо клеток с животными, поспешила на воздух.
Кавалер с «Госчелобита» по имени Ростислав ждал меня за уютным угловым столиком в ресторане «Страна, которой нет». Он уже заказал нам чайник облепихового чая.
– Алкоголь не употребляю. Из принципа. И от сигарет отказался. Года два назад, – сообщил Ростислав.
– Я тоже, – поддержала я правильный, настраивающий на серьезные отношения флер вечера.
– Это хорошо, – одобрил Ростислав. – Надо заботиться о своем здоровье. Ты после работы?
– Да.
– Ты говорила, что работаешь психологом.
– Верно.
– Меня это тревожит. Кажется, что после нашей встречи ты сразу поставишь мне какой-нибудь диагноз. Что я, к примеру, нарцисс. Или психопат. Или абьюзер.
– А меня тревожит, что тебя это тревожит. А вообще многие, когда узнают, что я психолог, начинают вываливать на меня свои проблемы в надежде, что я придумаю какое-то решение.
– А ты не придумаешь?
– Ну, я клинический психолог. Работаю в реабилитационном центре с людьми с разными диагнозами, – размыто сообщила я.
– Сама, что ли, с диагнозом?
– Возможно. У каждого своя психиатрия.
– У меня нет психиатрии. Я нормальный.
– Это хорошо. А придумать решение я ни за кого не могу. Все решения уже есть внутри нас. Но я могу задать вопросы, которые помогут докопаться до решения. Подсветить путь. А ты, говорил, в банке работаешь?
– Да. В отделе кибербезопасности. А раньше в ментуре.
– А ушел почему?
– Надоело. Не видел динамики. Может, поедим?
Я кивнула, и мы выбрали по большой рыбине с салатом из овощей, только, пожалуйста, без лука.
– А дочь моя рыбу не любит. Один фастфуд на уме.
– У моего сына тоже.
– А с кем он сейчас?
– С моей мамой.
– А моя дочь со своей.
В течение последующих сорока минут Ростислав рассказывал о дочери: чем занимается, как учится, как он ее трехлетней в море купал и кем она хочет стать, когда вырастет.
– Я перед дочерью сильно виноват. Что с матерью ее развелся, – признался Ростислав. – Но на самом деле это было не мое решение.
– Жены?
– Нет. Меня баба одна приворожила.
– Как?
– На менструальной крови. Так запал, что ни о ком, кроме нее, думать не мог. И ладно бы была, не знаю, красавица там или хотя бы просто интересная. Так нет же, форменный крокодил и к тому же истеричка. Мозг мне страшно выносила, пилила с утра до вечера, и ночью тоже, а потом в комнате закрывалась и грозилась с собой покончить. Вот что это, скажи мне как психолог?
– Это, наверное, к психиатру. А с чего ты взял, что она тебя приворожила?
– Так она сама мне об этом сказала. У нее бабка еще была, ведьма. Ну, они и взяли меня в оборот. А я и сделать ничего не мог, ходил как в тумане. Семью бросил. А бабка нормальная, кстати, оказалась. Действительно со способностями. Мне тоже потом помогала.
– Серьезно?
– Да там проблемы на работе были. А подруга новая мне и говорит: поди к моей бабке. Я и пошел. Она мне коррекцию сделала. И на следующий день – бах, и все разрулилось. Говорю же, ведьма.
– А где теперь твоя femme fatale?
– Кто?
– Ну, женщина, которая тебя присушила.
– А, так расстались мы с ней. Я терпел-терпел и ушел. Ну в жопу, думаю, ее, нервы дороже.
– А она?
– Сначала собиралась спрыгнуть с десятого этажа, потом вроде успокоилась и в Китай по какой-то программе уехала. Сейчас многие так уезжают. Да и не поедешь больше никуда. А с бабкой я до сих пор на связи. Чуть что – сразу к ней. И с дочкой тоже. Вот смотри.
Ростислав не без труда закатал рукав свитера цвета горчицы, и я увидела на предплечье татуировку с изображением мужчины и девочки в панамке. Они шли по берегу моря, а над ними летали сизые чернильные птички. Девочка смотрела на мужчину и зловеще улыбалась.
– Подруга моя новая, правда, жутко бесилась с этой татушки. Особенно во время секса.
Я заметила, что во время секса татушка с изображением дочери любовника на предплечье действительно может немного сбивать с ритма.
– Все ясно, все вы одинаковые. Никто не хочет полюбить моего ребенка.
– Ребенка… Тут тебя бы сначала полюбили.
Ростислав ответил, что у него на этот счет все схвачено: если его не полюбят, он просто обратится за помощью к бабке, и та быстро решит вопрос.
– Интересно, а на чем женщин привораживают? Месячных-то у мужчин нет… – задумалась я.
– Так любой биоматериал сгодится. Волос даже.
Ростислав, извинившись, отошел в туалет. Я, покопавшись в сумке, нашла резинку для волос и на всякий случай собрала их в хвост. Когда он вернулся, я сообщила, что мне пора ехать домой. Сын ждет…
– Ты в высотке на Котельниках живешь?
– Откуда ты знаешь?
– Так я же в отделе безопасности работаю. Пробил тебя по номеру телефона. У тебя еще кредит непогашенный в нашем банке есть. И налоги неоплаченные за прошлый год. И за этот.
– Ты что, всех телок так пробиваешь?
– Конечно. А то вдруг эскортница, на сайте полно таких. Не заметишь, как на деньги тебя разведет. Девушки вообще меркантильные пошли. С запросами. Сразу подавай им финансовое включение. Охуели совсем. Вот скажи, с хера мне в кого попало финансово включаться?
– А что ты хочешь?
– Любви, внимания, уважения. Или я их недостоин?
– Достоин. Просто у многих женщин и так все в порядке. Предполагается, что с тобой их жизнь станет все же лучше, а не хуже. В том числе материально.
– Если бы у вас все было в порядке, вы бы на сайтах знакомств не сидели.
В завершение свидания Ростислав любезно предложил подвезти меня до дома. По дороге он, переключая ручку скоростей своей белой «Волги», все же решил финансово включиться. Остановил машину, сбегал в цветочный киоск и вернулся с нестыдным букетом роз. Я изобразила восторг, но внутри почувствовала смятение: как возвращаться домой с букетом, если на пороге меня ожидают пусть и бывший муж, призрак матери и Валерий, который живет надеждой, что мы с его отцом снова поженимся.
– А не давит на тебя этот дом? – спросил мой кавалер, открывая передо мной дверь автомобиля.
Я вышла, и мы оба посмотрели вверх. Высотка устремлялась в бесконечность чуть розового от огней города клеклого ноябрьского неба.
– Не давит. На меня другое давит…
– Я б тут не смог. Мне Прокшино как-то, знаешь, привычнее. Поедешь ко мне в Прокшино?
Я лаконично ответила, что подумаю. Мы чинно поцеловали друг друга в холодные щеки, и я потопала к подъезду по обледенелым ступенькам, думая, куда деть злополучные розы. У входа я обернулась – Ростислав все еще стоял у «Волги», провожая меня цепким взглядом бывшего мента.
Мы с букетом, минуя закрытую главную дверь с доброжелательной табличкой «Согласно решению общины дома вход посторонним воспрещен», протиснулись в боковые. В холле за стойкой из покрытого лаком дерева восседала консьержка Ида Валентиновна.
Я вежливо поздоровалась. Ида Валентиновна с любопытством посмотрела на мои слегка потертые дверями розы.
– Ой, забыла пакет с едой в машине. Беда с головой. – Я сделала над кепкой кокетливый жест рукой и метнулась на улицу в надежде, что мой кавалер уехал и я смогу выбросить букет в мусорный контейнер, как поступала со всеми врученными мне букетами в течение последнего года.
Однако этому была уготовлена другая судьба. Ростислав так и стоял у машины, рассматривая голубые ели и попыхивая сигареткой. А еще говорил, что не курит… Путь к мусорке был отрезан. Опасаясь быть замеченной, я прижала цветы к груди и снова просочилась в подъезд сквозь жернова дверей, почувствовав себя фаршем в мясорубке.
«Стасик, ты совсем дура, да? Ну пришла с букетом, подумаешь, ты женщина свободная, тебе лет сколько, а они тебе кто? Бывший муж и призрак мамаши», – корила я себя за глупое поведение.
Ида Валентиновна, отметив про себя, что второе мое пришествие состоялось без обещанного пакета, проводила меня изумленным взглядом. Я повернула в правый коридор, ведущий к лифтам, где я все же приткнула розы на широкий подоконник, выкрашенный белой краской.
Призрак матери встретил меня привычным вопросом-утверждением «Все шляешься».
– Шляюсь, – подтвердила я.
– Все с Наташкой?
– С Наташкой.
– С Тукаевой?
– Нет, с Еремеевой.
– Не подруга она тебе, – поджал губы призрак матери. – Так, чики-брики. Ты ей про себя ничего не рассказывай. А то потом тараканы в доме.
– И как это связано?
– Завидует она твоему счастью. Вот и насылает тараканов.
– Мама, тараканы из магазина на первом этаже. У всего дома.
– Меня не волнует весь дом. Меня волнует, что они у тебя.
Родик с Валерием были заняты улитками. Облученные успели расплодиться, животных в доме стало больше.
– Ты точно заберешь их, когда съедешь? – спросила я бывшего мужа.
– Мам, давай их оставим! – попросил сын. – На память.
– А убирать за ними кто будет, Пушкин? – подключился к беседе призрак матери.
– Как кино? – поинтересовался Родион, проигнорировав вопрос про улиток.
– Нормально.
– Что смотрели?
– Фильм Анны Меликян. Про чувства.
Даже и не соврала почти, мы действительно смотрели с Наташкой фильм Анны Меликян про чувства, правда, месяца два назад.
– Вы же уже смотрели что-то про чувства.
– Это другой.
– Как Наташка?
– Нормально.
– Чего рассказывала?
Я вспомнила, что в последний раз Наташка рассказывала, что вплотную занялась зубами и теперь ей неудобно делать любовнику минет.
– Зубами занимается.
– А что с зубами у нее? – спросил призрак матери.
– Импланты вставляет.
– Что, свои выпали?
– Наверное.
– А это все потому, что она зла тебе желает, как пожелает – сразу ей и возвращается. Зуб-то и выпадает.
Я подошла к окну и посмотрела вниз. Белая «Волга» с Ростиславом медленно тронулась с места и покатилась в сторону Устьинского моста, скованного огнями одинаковых автомобилей, стоящих в вечерней пробке. Над мостом треугольник Кремля тонул во мраке. Еще выше пестрый теплый город переходил в ледяную черноту неба. Убедившись, что за окном все стабильно, я отправилась в спальню, включила ноутбук, открыла «Госчелобит», надела иммерсивный шлем и, кликнув на вечернюю медитацию для крепкого сна, отправилась в путешествие по нефритовым пушистым долинам, синим морям и пенным водопадам, обещающим мне крепкий здоровый сон. Я проваливалась в свое счастье.
Утром телевизионный астролог сетовала на ретроградность Меркурия, что, как известно, чревато застоем в делах, поломками техники и возвращением бывших. «Не отказывайтесь от встреч, они могут принести яркие и незабываемые эмоции», – рекомендовала звездная прорицательница. Мои планы шли, однако, вразрез с прогнозом – я задумала постричь кота, страдающего от колтунов, в специальном салоне. Родион, как и обещал, вызвался нас сопровождать. Мы засунули кота в переноску, где он зашипел, забрыкался и попытался открыть ее мощной когтистой лапой. Бывший муж замотал бегунок молнии скотчем.
– Что бы ты без меня делала, Стасик, – сказал он, гордо осматривая шевелящуюся сумку с животным.
Груженные котом, мы спустились на первый этаж. На подоконнике, где я накануне оставила розы, сидел призрак дрессировщицы львов Бугримовой.
– Доброе утро, Настенька.
– Доброе утро, Ирина Николаевна.
– Доброе утречко, – подключилась к обмену любезностями консьержка Ида Валентиновна.
– Доброе утро, Ида Валентиновна, – ответил Родион.
– Настя, а вы вчера букетик на окне забыли. – Консьержка достала из недр своего деревянного укрепления вчерашние цветы и поспешила их мне вручить. – Ночью к себе наверх пошла, в туалет, смотрю – лежит. Как же вы так его оставили? И цветы какие шикарные. Я их в ведро с водой поставила. Жалко же красоту такую – завянет.
– Спасибо, Ида Валентиновна. Только это не мои цветы.
– Как же не ваши? Вчера с ними пришли, я точно помню. У меня пока Альцгеймера нет, в отличие от вашей соседки сверху.
Я молча забрала розы. Родион смотрел на меня с иронией и осуждением. В его руках бесновалась переноска с мяукающим котом. Призрак дрессировщицы львов Бугримовой стоял в широком дверном проеме, уперев ладони в бока, и хохотал.
Что ты чувствуешь, Стасик? Что ты чувствуешь?
На улице Родион, проанализировав ситуацию, остановился, поставил на землю переноску и заявил:
– Знаешь, Стасик, стриги-ка ты своего дурацкого кота сама.
– Почему?
– Потому что ты блядь.
– А что такого случилось?
– Ты не понимаешь?
– Нет.
– Ты при живом муже принимаешь букеты от мужиков.
– Родик, бывшем муже, – напомнила я.
– Но пока я живу с тобой, это просто неприлично.
– Родик, когда ты уже съедешь?
– Двадцатого числа.
– Я уже год слышу про двадцатое число.
– Этого двадцатого точно съеду.
– Точно съедешь?
– Да. Плутон же меняет знак.
– А кот?
– Что кот?
– Он меня исцарапает.
– Стасик, вот пусть вчерашний хахаль и возится с твоим котом.
Я не решилась предлагать Ростиславу участвовать в мероприятии по облагораживанию кота и, прижав букет к груди, как ребенка, поволокла питомца к грумеру в одиночестве. Как и предполагалось, во время бритья кот стал орать, как обезьяна-ревун, вырываться и впиваться когтями в мои нежные руки.
– А мы ему сейчас повязку на голову наденем, – нашлась грумер Ксения, заклеивая пластырем мои ладони.
– И что будет? – спросила я.
– Когда животному на глаза и уши натягиваешь повязку, оно теряет всякую способность к сопротивлению. Лайфхак от одной блогерши. Она уже несколько лет так стрижет котов и собак, даже колтуны распутывает. Повязку наденет – и вперед.
Ксения натянула на кота черный носок с прорезью для носа. Кот мгновенно притих и через десять минут был обрит. Длинная шерсть осталась только на лапах, шее и кончике хвоста. Состриженная лежала на полу, как старая овечья доха.
– Ну, чистый лев, – похвалила свою работу грумер.
Я выдохнула, достала телефон и неожиданно для себя ответила Ящерову: «Привет. Дела нормально. Как ты?» Через три часа, закинув домой букет и гладкого котика, я уже сидела в баре на «Белорусской» и накидывалась шотами в компании обладателя коварной фамилии. Ящеров делился новостями. От него ушла жена, а последнюю машину, серебристый гелик, в рамках обязательной госпрограммы пришлось обменять на белую «Волгу».
– Она тут стоит, за углом. Пошли покатаю.
– Ящеров, ты пьяный.
– Хорошо, я только покажу.
– Ящеров, у меня у самой такая же во дворе стоит.
– У меня круче. Я оленя скрутил и вместо него значок от мерса присобачил. У тебя-то, поди, с оленем?
– С оленем.
– Жопа ты, Стасик. А с руками что? – Ящеров кивнул на пластырь.
– Кот поцарапал.
– Точно жопа.
Я заглянула в туалет, где освежила розовой помадой губы, и вернулась к Ящерову, который успел заказать игристого «на ход ноги». Пузырьки в бокалах суетливо рвались вверх.
– Зафиналим встречу и пойдем тачку смотреть. – Мой спутник красивым жестом поднял бокал.
Я сделала символический глоток, но Ящеров велел опустошить бокал до дна, потому что на трезвую голову невозможно смотреть на его автомобильный крах.
– Значок от мерса – это, конечно, здорово. Но под ним же все равно это белое говно, – вздыхал Ящеров, очищая лобовое от легкой снежной крупы.
– Говоришь стихами.
– Я вообще талантливый. Давай внутрь залезем?
– Зачем?
– Ну, представим, что мы Павлик и Маша из шестидесятых.
– Павлик и Маша?
– Помнишь, мы в институте придумали, что где-то есть идеальная пара. Павлик и Маша. Они всегда держатся за руки, смотрят друг на друга аки агнцы и всех раздражают.
– Точно. Я и забыла.
– Ну, вот Павлик и Маша сейчас будут греться в крутой тачке. И слушать джаз. У меня и магнитола есть. Друган один сделал. Иногда можно что-то интересное поймать. Даже из Америки.
Мы устроились на ледяных сиденьях, Ящеров включил печку и стал возиться с магнитолой. Она издавала белый шум, в который иногда врывалась гнусавая иностранная речь.
– Разговоры космонавтов, – уверенно заключил Ящеров.
Ничего интересного ему поймать не удалось. Из динамиков зазвучала музыка композитора Пахмутовой. В «Волге» стало теплее, дворники гипнотизировали скрипом. Картинка перед глазами стала расплываться, Пахмутова – превращаться в набор звуков, фонари за лобовым – в сплошной мутный желтоватый свет. Я хотела сказать Ящерову, что девочка Маша, кажется, немного перебрала, но не смогла пошевелить языком. Я закрыла глаза, и мне показалось, что я спускаюсь вниз по ступенькам, одна, вторая, а третьей нет, только пропасть. И я полетела в пропасть.
Господи, как дальше жить? Страшно-то как, как страшно. Сколько времени? Пять тридцать восемь? Я всегда просыпаюсь в пять тридцать восемь… Чьи это шаги? Родика? Никак не съедет. Как же его выставить? Он, выходит, уже встал. Надо притвориться спящей, пока он не уйдет. Чтобы не разговаривать. Или, чего доброго, с сексом полезет, а я не выношу, когда он до меня дотрагивается. Будто ножом по тебе проводят, а не рукой. Но долго так не пролежишь. Надо встать и его в «Пятерку» отправить. За маринованными луковичками, которых там нет. Пусть походит по району, поищет луковички. Хоть глаза мозолить не будет. Ну, ничего, двадцатого свалит. Горевать без меня, наверное, станет. Умрет еще от тоски. Или застрелится, он обещал. А хоронить кто будет, это же дорого. Мне придется. Ладно, может быть, на работе его с похоронами помогут, войдут в положение. Хотя откуда там деньги, в научном институте… Алиментов не будет. Это плохо. Надо деньги начинать откладывать. А то на что на пенсии-то жить…
– Ну ты, Стасик, и дрыхнешь, – раздался над ухом голос Ящерова. – На часах двенадцать дня.
Спустя минуту я поняла, что лежу голая в квартире Ящерова в кровати Ящерова. Что не помню, как тут оказалась, что давно уже утро и даже день. И дома, наверное, волнуются. С ума сходят. Ночевать не дома не входит в мои правила, потому что самое ненавистное для меня – ночевать не дома. Впрочем, по телику же обещали эмоции и приключения…
– Мне надо позвонить. Где мой телефон? – вцепилась я в Ящерова.
– Я его спрятал.
– Зачем?
– Чтоб никто тебе не мешал спать. Сама же говорила, что устала.
– Разве?
– Да, когда я тебя сюда вез. Так отдыхай. Спи. Сейчас время такое – надо спать. Я почти все время сплю.
Ящеров достал из тумбочки пачку таблеток.
– Две штуки – и готово.
– Ящеров, мне домой надо.
– Тебе у меня не нравится? У меня икра черная есть.
– Мне пора ехать. Где телефон?
– Никуда ты не уедешь.
– Почему?
– Я одежду твою спрятал.
– Зачем?
– Хочу спать с тобой.
– Но я не хочу.
– На хера ты тогда со мной встречалась? – удивился Ящеров.
– Просто так.
– Просто так ничего не бывает. Ты же меня любишь, я знаю.
– Нет.
– И я тебя нет.
– Тогда отдай шмотки, и я поеду.
– Стасик, я тебя не просто не люблю. Я тебя ненавижу.
– За что?
– За все. За фотки твои в фейсбуке[17]. Типа, как у тебя все классно складывается. Муж такой охуенный, сын симпатяга, вид из окна панорамный.
– Ящеров, это просто фотки. С мужем я год назад развелась.
– А почему не рассказала?
– Зачем?
– Чтобы меня успокоить. А то я живу и думаю, что у всех все зашибись и только у меня хреново. Жена ушла, дочь ненавидит, бизнес накрылся.
– Что за бизнес?
– Я же тебе говорил, ты забыла?
– Забыла.
– Ничего твоя голова, Козлова, не держит.
– Она не держит только лишнюю информацию.
– Я – это не лишняя информация. Так вот, я книгами торговал. Но потом их запретили. Теперь я сплю. И хочу, чтобы ты просто спала рядом. Я тебе, кстати, клофелинчика вчера подсыпал.
– Подожди. Клофелинчик… Что-то знакомое. А пять лет назад, когда тебя ограбили, клофелинчик в твоей крови не для меня ли был?
– Для тебя. Я стаканы тогда перепутал. Случайно твой выжрал.
– Ты псих.
– Да. И хорошо разбираюсь в препаратах. Вот, бери таблетки. А шмотки и телефон я не отдам.
– Ящеров, меня же искать будут. Ребенок дома волнуется. Я никогда не исчезала. Призрак матери меня вообще прибьет…
– Вот это самое кайфовое. Что я сорву твою глупую маску приличной женщины. Маску ханжества и лицемерия. Разрушу твою идеальную жизнь.
– Она и так разрушена… Мне надо помедитировать. У тебя шлем есть?
– Зачем шлем, когда есть снотворное.
Я взяла из рук Ящерова таблетки, выпила сразу три и провалилась в бетонный сон, если в бетон вообще можно провалиться.
Вечером я снова проснулась, натянула футболку Ящерова и, преодолевая головокружение, отправилась на кухню, откуда доносился запах праздничного стола.
Интерьер был скромный – ремонт начала нулевых, аскетичный стол с разносолами, холостяцкий подоконник без фикусов, но с пепельницами, разномастные стулья – деревянные и с дерматиновой обивкой.
– Да, квартирка без вые… – Ящеров проследил за моим оценивающим взглядом. – От бабушки осталась.
– Зато тачки стоили как вся квартирка, – ехидно заметила я.
– Козлова, ты токс.
– А ты нет?
– Ладно, мы просто поколение такое. Токсичное. И выпендриться любим. Это все из-за голодного детства. Смотри, я бутеры сделал. – Ящеров жестом указал на центр стола, где на блюде ютились тосты с лоснящимися кучками стерляжьей икры.
– Икру тоже у Таугера одолжил?
– Чего? Какого Таугера?
– У которого часы в прошлый раз брал.
– Козлова, ну почему ты помнишь то, что не надо помнить?
– Просто это смешно.
– Ага, очень смешно, я чуть в канаве не сдох. Не нашли бы меня те чуваки, сбылся бы прогноз моей матери…
В дверь позвонили.
– Это Анька, наверное, пришла. Дочь. Я ее на ужин пригласил – с тобой познакомить.
– Я сейчас домой поеду.
– Никуда ты не поедешь, Козлова. Тебе ехать не в чем. К тому же знаешь, чем дома у тебя пахнет?
– Чем?
– Люлями, Козлова. Анька прикольная. Уверен, вы друг другу понравитесь.
Ящеров исчез в темноте прихожей, я откусила бутерброд, часть икры свалилась на тарелку. Я нажала на икринки пальцами и тоже отправила в рот.
В кухню вошла девушка, похожая на Ящерова – те же пшеничные густые волосы, широкий нос и чуть опущенные с внешнего края уголки век.
– Это Аня, моя дочь. Это Стасик, то есть Настя, моя будущая жена.
– Чего? – ответили мы с Аней.
– Пап, ты бы с мамой для начала разобрался, – вздохнула дочь Ящерова и опустилась на деревянный стул.
Я натянула футболку на голые колени.
– Это твой папа так шутит. Никакая я не жена. Он мне клофелина подсыпал и сюда приволок.
– Это Стасик так шутит, – повторил Ящеров и провел ладонью по моей голове.
– Давайте лучше шампанское пить, – предложила Аня. – Я купила.
– Только за знакомство. Потом вискарь, – озвучил Ящеров планы на вечер.
– Мама говорит, чтобы ты Дика забрал. От него один гимор. Гулять, кормить. Еще он диван грызет.
– Ань, я ж ей говорил, что скоро заберу. Двадцатого числа.
– Почему не раньше?
– Потому что девятнадцатого Плутон меняет знак. Вот поменяет – и заберу.
– Пап, это твоя собака.
– Как это моя? Это ты просила собаку.
– Я не просила. Ты его по пьяни откуда-то притащил. Прям с поводком. Забыл? Мы потом еще объявления по району клеили, найдена собака, терьер, окрас палевый, а хозяева так и не объявились…
– А я как выпью, так тащу в дом что попало, – подмигнул мне Ящеров.
Я вышла из-за стола, дошла до кровати. Рухнула в нее, вспомнила про домашних, закинулась таблом и снова заснула. Приснился нищий, который протягивал мне котомку, в которой шевелилось что-то живое.
– Это бобер. Возьми бобра, – повторял бродяга.
Проснулась я от криков. В очередной раз с ужасом осознав, что со вчерашнего дня нахожусь в плену у бывшего однокурсника, по которому явно льют слезы Белые Столбы, я, то и дело натыкаясь на двери, стала пробираться в направлении воплей. Орал Ящеров. Орал совсем странное, но допустимое в предлагаемых обстоятельствах слово:
– Би-се-ро-пле-те-ние!
Аня сидела на стуле, подтянув к себе ноги и закрыв уши. Ящеров заметил меня и закричал уже мне:
– Бисероплетение, понимаешь? Она занимается би-се-ро-пле-те-нием!
– Кто?
– Мама моя. – Аня протянула руку к столу и налила себе полный стакан виски. – Занимается бисероплетением.
– Ты понимаешь теперь, почему мы с ней разошлись? Понимаешь, Аня?
– Это ты ее довел до бисероплетения, – ответила дочь Ящерова и залпом осушила стакан.
– Нет, Аня, это она себя довела до бисероплетения! Она просто не хотела взять на себя ответственность за свою жизнь. Типа, все кругом виноваты в том, что она ни хера не умеет, не хочет уметь и занимается бисероплетением.
Я взяла со стола бутылку игристого и, устроившись на липком дерматиновом стуле, стала пить его из горла. Игристое било кислым в нос.
– Ответственность! Это ты мне будешь говорить про ответственность. Папа, ты даже собаку свою забрать не можешь. Ты уже несколько лет ни хрена не делаешь, только табло свое жрешь и спишь.
– Но я же не занимаюсь бисероплетением.
Разговор шел по кругу, мы пили, бисероплетение становилось все более сложным для произношения. Наконец дочь Ящерова сказала, что ее что-то тошнит.
– Иди поблюй, – предложил Ящеров.
Аня закрылась в туалете.
– Я же говорил, она прикольная, – похвалил дочь однокурсник.
– У вас вообще прикольная семейка, – согласилась я.
– Присоединяйся.
– Угу. Двадцатого числа. Когда Плутон поменяет знак…
– Давай, давай. Я квартиру у соседа куплю. Прорублю стену туда, просторнее станет, и ты сможешь ко мне с сыном переехать. У тебя же сын?
– Да.
– Всегда мечтал о сыне. А жена – нет, и все. Не хотела больше рожать.
– Ее можно понять.
– А ты бы от меня родила?
– Ящеров, тебе спать пора.
– Поспать я всегда успею. Я и так все время сплю. Я, пожалуй, на дачу сейчас поеду. Камин затоплю, мясо пожарю. Прямо в камине. Где ключи от машины?
– Ящеров, ты пьяный.
– И хорошо. Ехали они на машине, а машина с обрыва-то и упала. И погибли все.
Дочь Ящерова вышла из туалета и томно сообщила, что будет принимать ванну. Она включила воду, и квартира наполнилась бурлящим шумом наполняющегося резервуара.
Ящеров оставил дачные планы, положил голову на руки и стал засыпать.
– Ящеров, – растолкала я его. – Нет, не Ящеров. Павлик. Павлик, ты меня слышишь? Это я, Маша. Павлик, отдай мои вещи и телефон, ты же хороший мальчик, и я домой поеду.
– Павлик? Павлик – это герой «Иронии судьбы». Которого в аэропорт провожали. Кстати, а почему до сих пор никто не снял фильм о приключениях Павлика? Он же, выходит, не улетел в Ленинград…
Я села на пол и расплакалась.
– Не плачь, Стасик, нормально заживем. Аньку к себе возьмем, а то с женой моей она алкогольвицей станет, сына твоего тоже. Надо только уговорить соседа квартиру мне продать. Там дед живет. Духовитый. Ремонт после него придется делать. Чего ты ревешь? Разве я чего плохого хочу? Семью хочу. Любви. Уважения. Доверия. Я нормальный человек.
Я заплакала еще пуще, пока мне не показалось, что слезы заливают мои ноги.
– Потоп! – снова заорал Ящеров. – У нас потоп! Нас Анька залила.
Мы бросились в ванную. В пене лежала Аня. Вода хлестала на пол, скрывая под собой халатно брошенные джинсы и серый джемпер. Дочь Ящерова не подавала признаков жизни.
– Утонула… – ужаснулась я.
– Блин, неужели я ее проебал? – Ящеров стал вытаскивать из воды тело дочери.
– Бисероплетение, – промычала Аня.
– Тяжелая какая. В детстве легче была.
– Это от воды.
Мы с Ящеровым завернули дочь в полотенца, оттащили на диван и, умаявшись, прилегли рядом.
– Козлова, – сказал Ящеров. – Не бросай нас, а?
Утром, пока Ящеров, собиравший остаток ночи воду с пола, спал, я разбудила Аню и призналась, что ее папаша спрятал мои вещи и телефон, я третий день торчу в его квартире и не могу уехать домой.
– Вот мудак, – зло сказала дочь Ящерова, бросая в стакан алка-зельтцер. – Но это в его стиле.
В отцовской квартире она ориентировалась лучше меня и довольно быстро нашла и одежду, и мобильник.
– А давай его посадим, а? – предложила Аня. – Он же маньяк. Я еще маму подключу.
– Забей.
– Лет вам сколько. Уже внуки могли бы быть, а вы такой херней занимаетесь.
Я молча поцеловала ее в горячую щеку и вышла из заточения.
На улице я включила телефон и стала считать пропущенные вызовы. Сто семьдесят шесть, сто семьдесят семь…
– Вы в этом доме живете? – Передо мной стоял полицейский.
– Нет, – ответила я.
– Женщину случайно не видели? – Он протянул мне листовку с фотографией, на которой была изображена я. Или это была не я? Я – это вообще я?
– Стасик! – Из полицейской машины выскочил всклокоченный Родион и побежал ко мне.
Что ты чувствуешь, Стасик? Что ты чувствуешь?
– Стасик, я с пятницы тебя ищу. Всех ментов на уши поднял. Телефон был отключен, но мы смогли определить локацию… Что ты тут делала?
– Спала, – ответила я.
В высотку ехали на такси молча.
– Как там дома? – нарушила я тишину.
– Валера решил, что ты умерла.
– А призрак матери?
– Говорит, что шляешься.
– Понятно.
– Стасик, я не знаю, с кем ты провела выходные. И не хочу знать. Но я знаю одно.
– Что?
– Был бы жив Сталин, такого бы не случилось.