Андрей лежал на сиротской железной кровати и пытался найти в комнате пять предметов красного цвета. Взгляд влево, взгляд вправо. В правом глазу, на радужке, небольшое темное вкрапление, будто воронка. Вверх, вниз. Ага, вот крышечка на бутылке с водой. Что еще? Стрелка часов – ладно, бордовая, отсчитывает секунды. Тыц-тыц-тыц. Четыре-пять-шесть. В часе 3600 секунд, в сутках 86 400. Андрею 43 года, и он прожил 1 356 048 000 секунд. Нет, неправильно, надо еще високосные годы посчитать. Тыц-тыц-тыц. Сколько он здесь находится? Сутки? Неделю? Месяц? Больше ничего нет красненького. Стены изумрудные, как зеленка, потолок белый, спинка кровати серая, ноги в черных трениках и серых носках. Может, тогда не красные предметы искать? Серые, например. Одеяло серое. Носки. Решетки на окнах. Кусочек неба серый. Андрей попытался подвигать рукой, но она была привязана к кровати. Вторая тоже. Здесь и сейчас обездвиженный Андрей находился в неуютной комнатке и переживал острый психоз.
– А я тебе говорил, что все проблемы от баб. – На соседней кровати сидел отец и смотрел на него строго.
– Пап, уйди.
– Тебе с твоей головой надо было себя беречь. Закаляться, соблюдать режим, вести здоровый образ жизни. Ломоносов боксом занимался. Использовал свой потенциал для науки. Для открытий. А ты, Андрей, связался с бабами. И просрал свою жизнь. Просрал.
– Пап, ты умер?
– Так точно.
– Вот и пиздуй отсюда.
Отец обиделся и исчез. Андрей сам выбрал для него дату смерти. Красивую – 07.07.2007. В этот день, по их совместному с мамой решению, отца отключили от аппарата искусственной вентиляции легких и прочих агрегатов, которые поддерживали жизнь в его теле, превратившемся к тому моменту в одну сплошную кость. Мозг отца умер еще несколько месяцев назад. Отец Андрея, а звали его незатейливо Владимир Александрович, был генералом КГБ и настоящим советским разведчиком в отставке. Знал он много и все ждал, когда его наконец отравят к чертям. Вот и дождался.
Из дома пенсионер Владимир Александрович старался лишний раз не выходить, передвигался исключительно на личном автомобиле, юбилеи власть имущих, куда звали регулярно, не посещал, мотивируя холодные отказы зашалившей неожиданно печенью. Боялся выпить там ненароком чарку с ядом. Подарков не принимал, подозрительных предметов не трогал и даже машину водил исключительно в перчатках. В тот день генерал перчатку где-то обронил. Вероятно, в супермаркете, куда был отправлен супругой – покупать продукты к Восьмому марта. Или в цветочном – заглянул и туда за тюльпанами. Жена назойливо названивала – удостовериться, что супруг не забыл взять копченую скумбрию. Груженный пакетами, он не мог достать телефон из кармана пальто, несподручно было. Зажужжали сообщения. Генерал поставил сумки прямо в снежное месиво на протоптанной к магазину дорожке, достал мобильник и прочитал идиотское «ты где?». Владимир Александрович покраснел от раздражения, снял перчатку и злорадно ответил – «на улице». Это была его последняя в жизни эсэмэска.
Генерал сел в машину, руль оказался холодным – снаружи мороз. А перчатки левой нет. Включил зажигание и стал прогревать салон. Стекла запотели, Владимир Александрович изменений в самочувствии не ощутил, включил обдув стекол, проверил зеркала заднего вида – не запечатались ли грязью – и не спеша, достойно поехал домой. В квартиру он зашел, держа в руках пакеты с торчащим из них рыбьим хвостом и луком-пореем, потопал на коврике, стряхивая снег с добротных ботинок, и рухнул на пол. Вертикальное положение он не принял больше никогда. Руль автомобиля был натерт ядом, вызывающим отек мозга. А все баба виновата. Жена со своей скумбрией, которую он, будучи человеком служивым и четким, купить, разумеется, не забыл.
Сто пятьдесят три дня Андрей с матерью навещали тело Владимира Александровича в госпитале. Наблюдали, как с каждым днем оно становилось все менее заметным под тонким больничным одеялом, молча смотрели на зеленую синусоиду, подтверждающую, что сердечный ритм есть и пациент все еще витален, и понимали, что рано или поздно им придется самостоятельно поставить точку в его биографии. Андрей, который держал в голове даты всех исторических событий, дней рождения, номера телефонов, любил цифры и молниеносно складывал их в уме, предложил три семерки. На них и остановились: 07.07.2007.
Дверь открылась, в комнатку зашел доктор Петр Иванович и красномордый парень-альбинос. «Сейчас колоть будут», – догадался Андрей. Галоперидол.
Галоперидол – антипсихотик, производное бутирофенона. Разработан и испытан в 1958 году в Бельгии. Применяют при шизофрении, маниакальных состояниях, бредовых расстройствах и психозах, вызванных употреблением алкоголя и психоактивных веществ. В небольших дозах угнетает дофаминовые рецепторы триггерной зоны рвотного центра, благодаря чему используется для остановки рвоты при химиотерапии…
В голове Андрея привычно зашевелилась информация, будто он открыл «Рувики».
– Ну, как наши дела? Уж простите, пришлось вас приковать к кровати – вы так буянили, всех нас напугали, это, мой дорогой, для вашего же блага. Сейчас укольчик сделаем и развяжем, – пообещал Петр Иванович.
– Мне в туалет надо, – ответил Андрей.
– Зачем в туалет? Есть прекрасная уточка у нас, сейчас Вова все организует.
– В утку не буду, – отказался Андрей и, как его ни уговаривали, так и не согласился.
– Не хотите – как хотите. Заставлять не станем. Поворачивайтесь на бочок. Пока медицина, а разговоры потом.
Андрей послушно повернулся на бочок и почти ничего не почувствовал. Вся левая ягодица была исколота. Потолок поплыл, трещины на нем заплясали в вальсе, лицо Петра Ивановича стало ускользать, как изображение на старом фото.
Варнаков Петр, отца звали Иван, родился 18 ноября 1959 года. Врач-психиатр высшей категории, доктор медицинских наук, доцент кафедры психиатрии и медицинской психологии РНИМУ имени Пирогова. Женат, есть дочь, внук и рак поджелудочной железы.
– Вы знаете, что у вас рак? – вяло спросил Андрей.
– С чего вы взяли?
– Это информация из поля.
– Спасибо, что предупредили, – спокойно сказал Петр Иванович. – И рак, и кальмар, и омар. Всех вылечим, ничего не пропустим.
Омар. В дикой природе живет от 40 до 50 лет. Старые омары более плодовиты, чем молодые. Считается, что перед варкой можно умертвить омара, выпотрошив его мозг, чтобы не причинять страдания. Однако мозг омара состоит из нескольких нервных узлов, и отключение одного нервного узла не приводит к смерти.
Вскоре информационный поток в голове Андрея стал рассыпаться на фрагменты, и он заснул.
– Обоссытся, сам себе постель менять будет, – сердито сказал Вова.
– Ты с ним поаккуратнее. – Петр Иванович просунул пальцы между ремнями и запястьями пациента. – Нормально, не давит вроде. Он военный журналист, а папашка его покойный – генерал КГБ в отставке. Приспешник Чебрикова. Государственные люди.
– Петр Иванович, у него шизофрения. Он вам еще и не такое про себя расскажет.
– Я с матерью общался – это правда. Умный парень, память фотографическая. Голова как компьютер, просто ходячая мировая база данных. Но есть, к сожалению, побочки – биполярное расстройство личности и шизофрения. Он, балбес, еще в школе бухать стал, а потом и наркота пошла, тяжелая. Но держался как-то, долго держался. А тут «соли» попробовал. И все, привет, психоз. Нормальных людей психоз не сразу накрывает. А этого с его больной башкой с первого употребления. Привезли в психушку – туалет со шкафом путал. Сейчас вроде получше. У нас теперь будет, голубчик.
– И что с ним делать? – недовольно спросил Вова.
– Наблюдать. И прошу, без давления. Семья, как я сказал, непростая. Могут и жалобу написать в прокуратуру: что плохо кормили, в туалет не пускали или били, не дай бог. Проснется – развяжи и доведи до сортира. Он поспокойней должен стать. С психологом пусть пообщается. Расскажи ему о правилах пребывания в центре. В общем, подобрее с ним, подобрее.
Вова с сомнением посмотрел на тело Андрея. Военный журналист. Семья непростая. Особенное отношение. Алкаш и наркоман обычный. Когда у него, у Вовы, «солевой» психоз случился, с ним никто не нежничал. Конечно, у него, у Вовы, отца-генерала, пусть и покойного, нет. И мать ему сюда сумки с икрой не передавала. У него и матери-то не было – она в доме сгорела, когда он во втором классе учился, баллон газовый взорвался. Вылечился Вова на макаронах и гербах без особого к себе отношения. И Андрей этот, Андрей К., тоже не рассыплется. Он тут ничем не лучше других. Вот пусть обоссытся. Вова закрыл комнату на ключ и, вспомнив, что скоро ужин, поспешил на кухню – проверять, варят ли реабилитанты гречку с сосисками. И не соблазняет ли нимфоманка Галя С. сексоголика Егора Д., воспользовавшись сакральным процессом приготовления пищи.
Андрей действительно был особенным человеком. Бог, или кто там раздает младенцам таланты, обошелся с ним жестоко. Голова Андрея всегда была будто подключена к мировой базе данных, в которой болталась вся информация. Так он говорил психиатрам и не лукавил – он в это верил. Вернее, знал.
– Удивительный ребенок. Будущий Моцарт, – восхищались мамины подруги, превращая маленького Андрюшу в типичного «сына маминой подруги».
– Уникальная память, фотографическая, – удивленно пожимала плечами историчка столичной школы для одаренных детей, куда Андрея отдали учиться. – Помнит все исторические даты!
– Я не помню, я знаю, – отвечал Андрей.
Историчка возлагала на его светлую голову тяжелую руку в толстых золотых перстнях.
– Андрей, тебе в науку надо. В науку.
Андрей действительно просто знал. Он вбирал в себя весь информационный хаос мира, искренне удивлялся, почему другим эти знания недоступны, и постоянно чувствовал пульсацию в районе солнечного сплетения и гул в голове.
– У меня в ушах все время шумит, – жаловался он маме.
И мама волокла его к лору – чистить уши от серных пробок. А потом к неврологу – чтобы тот выписал таблетки от сосудов. Но шум не прекращался.
– Ляг поспи, – устало предлагала мама.
Но Андрей почти не спал и никогда не видел снов. Думал, что из-за темного пятна на радужке правого глаза. Поэтому он постоянно был чем-то занят. То поделки из мусора мастерил, то домашние спектакли ставил по собственноручно написанным пьесам, то конструировал машину времени, то просто тайно резал на куски бабкин плащ – это было его guilty pleasure.
В десять лет Андрей решил, что научился преодолевать гравитационное поле Земли, и прыгнул с третьего этажа, вооружившись для страховки маминым зонтом.
– Андрюша, я, конечно, подозревала, что ты больной. Но не предполагала, что настолько, – сказала мама, когда примчалась с работы в больницу, куда сына привезли с переломом копчика.
Врач, поговорив с Андрюшей, порекомендовал все же показать ребенка психиатру. Маме это предложение показалось оскорбительным, и она даже не стала пихать доктору заранее приготовленную по случаю визита коробку конфет с изображением Большого театра.
В пубертате гул стал сильнее. Особенно по ночам, а днем Андрею казалось, что мозг застывает как кусок льда и разлетается вдребезги. В пятнадцать он обнаружил, что, если накатить коньяка из родительского секретера, гул приглушается. В восемнадцать подключил средство потяжелее, и шум в ушах полностью исчез. Андрей впервые ощутил себя обычным человеком. Он познакомился с обычной девушкой, курил с ней обычную траву, и потом они вместе выписывали в тетрадь цитаты поэтов Серебряного века, казавшиеся им в те мгновения особенно гениальными. Когда отпускало, парочка опустошала родительский холодильник, пила вино и падала спать.
В науку Андрюша идти не хотел. Он и так все знал, ему нечего было открывать. Отец, заметив его сокрушительные способности, решил, что родине они точно пригодятся. А с наукой этой, чего доброго, за границу уедет и подпортит себе карьеру. Андрея отправили учиться в институт военной журналистики, после чего устроили в ФСБ. Под прикрытием крупной государственной газеты он мотался по миру: Ближний Восток, Северная Африка, Венесуэла, Тунис, Украина. На Украине с Андреем приключился первый эпизод маниакально-депрессивного психоза: он возомнил себя новым вождем глобальной мировой революции, и его срочным порядком отправили в Москву, где положили в психиатрическую больницу имени Ганнушкина. Там и были поставлены наконец диагнозы. Выйдя на свободу, резидент российской разведки обнаружил, что никакой он не уникальный мальчик с головой-компьютером, а обыкновенный шизик и биполярник.
– Шизик и биполярник, – сообщил Вова психологу Анастасии, когда передавал утром смену. – Так в личном деле и напиши.
– Это я поняла, – ответила психолог. – Петр Иванович еще сообщил, что биполярка у него необычная.
– В смысле?
– При биполярном аффективном расстройстве периоды депрессии обычно чередуются с фазами мании. А у Андрея К. не бывает депрессивных периодов, он всегда в мании. То есть у него не биполярное, а униполярное расстройство. Увы, алкоголь и вещества, пусть он и говорит, что ему становилось лучше в употреблении, только усугубили клиническую картину. Окончательно разрушили психику, – подытожила психолог.
Пока психика Андрея еще как-то держалась на нормотимиках, антипсихотиках, водке и героине, он работал на разведку под прикрытием крупной государственной газеты, женился, обзавелся любовницами в разных странах и родил дочь. И все у него было бы хорошо, если бы однажды курьер вместо героина не привез ему пакетик с сероватыми кристаллами.
– Это что?
– Это «соль». Попробуй.
Андрей никогда не был против экспериментов. Из квартиры он вышел уже не один, а в сопровождении двух крепких кожаных ребят. В знакомой уже Ганнушкина, куда его так вероломно забрали, сквозь марево транков Андрей узнал невероятное: приняв «соли», он убедился в правдивости мысли, которую крутил в голове не первый год. Мысль была гениальной. О том, что жена Андрея, Алена, на самом деле – агент американской разведки и ее подослали к нему специально. Коварная американка оперативно охмурила русского резидента, женила на себе и все эти годы передавала сведения о его секретной деятельности, которыми он с ней охотно делился под воздействием водки. Когда жена зашла в квартиру, он набросился на нее и стал душить. Хорошо, что соседи прибежали на крики.
– Иначе попал бы ты не в психушку, а в тюрягу, – резюмировал доктор из Ганнушкина.
И мама, когда навестить приехала, так же сказала. А жена почему-то к нему не ездила… Обо всем этом он сбивчиво рассказал психологу, пытаясь в процессе монолога угадать ее реакцию на свои невероятные приключения.
– Ну, а из психушки меня сюда привезли, – закончил свою историю Андрей. – Выздоравливать. А я, знаете, действительно хочу выздороветь. Хватит уже употреблять. Вы же мне поможете?
– Попробуем, – ответила психолог, которая уже почти час слушала всю эту ахинею про отравление, гениальность, жену-шпионку и участие в мировых революциях.
– Мой психиатр, первый еще, говорил, что работать с психами – самое бессмысленное дело. Выгорание быстро наступает. Потому что психические заболевания не лечатся, а только купируются таблетками. Таблетки бросил – и снова манифестация. У вас есть выгорание?
– Нет. Пока. Но я здесь совсем недавно, – призналась психолог.
– А близкие вас зовут Стасиком, – сообщил вдруг Андрей.
– Откуда вы знаете?
– Да говорю же, я все про всех знаю, но я вижу, что вы мне не верите. Думаете, что я несу шизофренический бред.
– Вы правы. Во все это сложно поверить. Если бы вы были резидентом службы государственной безопасности, вы бы об этом вот так просто не рассказывали.
– Меня уволили в прошлом году. Из-за этого дела. – Андрей щелкнул себя пальцами по горлу и по руке. – Я рассказываю для анамнеза. Вам же нужен мой анамнез? А помните, двадцать седьмого февраля пятнадцатого года убили Немцова? Я имею к этому отношение. Я…
– Андрей, я хочу сразу предупредить, что мне не надо рассказывать о якобы совершенных вами преступлениях.
– Это почему? Разве вы не должны знать про меня все? К тому же у нас вроде анонимный разговор.
– Рассказывая о своем криминальном прошлом, вы делаете меня соучастницей преступлений.
– И про гостайны нельзя рассказывать? – расстроился резидент.
– Умоляю, не надо.
– Что ж, придется унести их с собой в могилу.
– Андрей, как вы себя чувствуете сейчас?
– Как дурак. Сижу тут в трениках и грязной футболке и несу фигню. Я примерно так же с женой познакомился. Лежал в психушке, а она там медсестрой работала. И как-то закрутилось. Но диплома о медицинском образовании я у нее никогда не видел. Вы понимаете, к чему я?
– Да, вы уже говорили: жену к вам подослала американская разведка.
– Именно, – подтвердил Андрей.
– Это ваши мысли. Что вы чувствуете?
– Любовь.
– Любовь?
– Я всегда чувствую любовь. В поле пульсирует любовь. И внутри каждого из нас тоже. Вы что, не чувствуете ее? Вы же чувствуете. Когда заходите в арку.
Психолог, которую близкие называли Стасик, с тревогой посмотрела в окно. Она явно была обескуражена.
– Хотите, еще про вас расскажу? – Андрей закрыл глаза, сомкнул пальцы и приложил их ко лбу. – Анастасия. Отца зовут Юрий. Родилась в Москве. Осенью. Листья уже лежали. В детстве вы с бабушкой ходили в парк «Сокольники». У бабушки там работала подруга – она включала и выключала аттракцион «Ромашка». Бабушка уединялась с подругой в ее будке – поболтать и выпить настоечки. Немного, пару рюмочек. А вас сажали на аттракцион, и вы крутились на нем десятки раз, пока бабушка не вспоминала, что уже поздно и пора домой. С тех пор вы не катаетесь на аттракционах. И ромашки не любите.
– Хватит. – Психолог выглядела так, будто ее только что сняли с «Ромашки».
– Вам плохо?
– Да.
– Простите. Еще вы дедушку очень любили. Считали его своим подарком. Он родился тридцать первого декабря, под Новый год. Все хорошее, что в вас есть, – от него. По крайней мере, вы так думаете. Дедушка откладывал мелочь с каждой пенсии, чтобы сводить вас с сестрой в «Макдоналдс». Еще пешком прошел от ГУМа до Таганки – велик нес, стоял за ним в очереди до глубокой ночи. Дедушка называл вас «мой хвостик», потому что в детстве вы таскались за ним по пятам. Научил мультики рисовать. Лес из шишек смастерил. А однажды вы так заигрались, что у дедушки молоко сбежало, и его ругали. Он детей любил и сам был немного ребенком. В день, когда дедушка умер, вы были в отъезде. Вам приснился сон, будто вы едете в метро и в вагон заходит он. Вы сразу все поняли, во сне. Спросили: ты умер? Он ответил, что да. Утром вы бросились звонить домой. Вам говорили, что все в порядке. Вы вернулись, и первое, что увидели, – его портрет, а рядом – гвоздики. И рюмка водки, накрытая куском черного хлеба. Дедушка вас берег. Вы не видели его мертвым, потому что он был самой жизнью. Вы сильно тосковали. И дедушка вам снова приснился. Сказал – через десять лет у тебя родится сын. Это буду я. Так и случилось. Дедушка умел любить по-настоящему, нежно и безусловно, как умеете любить вы. Как и стоит любить. Только вы забыли об этом. Все так?
– Так…
– А сейчас, – приободрился Андрей К., и пятно на радужке его правого глаза еще больше потемнело, – вы живете с бывшим мужем, сыном и призраком своей матери в огромном доме. Дом такой, на ракету похож. В окнах вся Москва как на ладони. И верите в астропрогнозы, которые по телевизору транслируют. Зря вы в них верите, эти прогнозы рандомно штампует искусственный интеллект, а ведущие по суфлеру зачитывают. К тому же в астрологии не учтен один знак – Змееносец. Если бы его не выкинули, все прогнозы бы сдвинулись…
– Они меня успокаивают.
– Что вас тревожит?
– Андрей, напоминаю, что психолог здесь я, – спохватилась Стасик.
– Вы хотели спросить, закрывается ли у меня когда-нибудь рот, но не стали, боясь показаться грубой. Так вот, рот у меня почти никогда не закрывается, потому что я всегда пребываю в состоянии мании, понимаете.
– Понимаю, вас всегда прет.
– Да. Поэтому я, конечно, людей очень утомляю. Но вы мне можете просто сказать: «Андрей, ты заебал», и я пойму.
– Андрей, время нашей консультации подошло к концу.
– Понял. Я заебал.
– Как вы сейчас?
– Мне кажется, я сумел произвести на вас впечатление.
– Да уж, – усмехнулась психолог, резко встала, подошла к столу и стала засовывать сигаретку в айкос.
Андрей откинулся на диван, довольный произведенным эффектом.
– Ну как ты, ссыкун? – Дверь в консультантскую бесцеремонно открылась, и в дверном проеме нарисовался Вова.
– Почему ссыкун? – спросил Андрей.
– Так ты в детоксе обоссался.
Андрей почувствовал себя уязвленным. Выходит, он все же обмочился, да, он сейчас припоминает, что проснулся в мокрых трениках. Выходит, все об этом знают. И психолог эта теперь знает. Черт, а он ей про работу в разведке, уникальность, про фотографическую память. И обоссался. Точно, альбинос еще ржал и белье менять заставил. Вова включил чайник и плюхнулся на свободный диван, широко раздвинув длинные ноги.
– Я тоже однажды описалась. В парке «Сокольники». На аттракционе «Ромашка», – сказала Стасик, взяла сумку, выудила из шкафа пальто, помахала Андрею рукой и нежно закрыла за собой дверь.
Утро следующего дня началось для Андрея со странного мероприятия: пациентов собрали в холле на первом этаже и раздали им «ответственности». Оказалось, что это обязанности по дому, которые распределялись между реабилитантами в зависимости от их поведения и срока пребывания. Новенькие и провинившиеся драили туалеты и лестницу, стабильные готовили на кухне, дедам разрешалось кормить оленя. Самому примерному узнику присваивался титул «хозяин дома».
Андрею рассказал об этом парень, который представился алкоголиком Владом. Так и сказал: «Я Влад, я – алкоголик». В его бритую с боков голову был вживлен кохлеарный имплант. Имплант часто барахлил, то создавая треск в ушах, то вызывая приступы сильной головной боли, отчего на лице Влада лежала тень страдания.
– Я не всегда был глухим, – признался Влад, потрогав свое искусственное ухо. – Однажды набухался, сел на мотик и в аварию попал. Три недели в коме. Оглох от препаратов, которые в реанимации кололи.
Самым парадоксальным в истории Влада было то, что раньше, до запрета искусства, он писал музыку к фильмам, да и просто для себя. Он и с механическим ухом продолжил было это делать, но государство ввело музыкальную монополию: для кино и любой озвучки можно было теперь использовать только произведения композитора Пахмутовой или, как вариант, фольклорные массивы. То, что писал Влад, совсем в эти рамки не укладывалось.
– Но знаешь, искусственное ухо – это моя самая большая удача, – шепнул Влад Андрею, пока реабилитанты спорили с консультантом Вовой, кто из них больше достоин перейти от главного по тарелкам к должности хозяина дома.
– Когда я не хочу ничего слышать, я его просто выключаю. – Влад нажал на крошечную кнопочку на импланте и блаженно закрыл глаза.
– Всем бы так, – вздохнул Андрей.
Между тем очередь дошла до ответственности за оленя. Уход за ним считался даже не обязанностью, а наградой: питомец жил в вольере за домом. На улице пациенты почти не бывали, и любая возможность вдохнуть свежего воздуха воспринималась как благословение.
– А оленя теперь будет кормить Андрей К., – сообщил Вова.
– Это почему? – возмутились реабилитанты.
– А он у нас при-ви-ле-ги-ро-ванный, – отчеканил Вова и неприятно улыбнулся. – Особенный. Сказали, руки ему не давать марать об сортиры.
Андрей почувствовал, что только что нажил себе тридцать пять врагов.
– Если надо, я могу и туалеты, – неуверенно предложил он.
– Будешь плохо себя вести, отправишься на туалеты. А пока – олень. Влад тебе все про него расскажет, покажет, как вольер открывать, где сено его. Да, Влад?
Влад не слышал – его ухо было отключено. Андрей слегка толкнул коллегу локтем в бок. Влад вскочил со стула и произнес нараспев:
– Боже, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить…
Дни в рехабе почти сразу превратились для Андрея в поток ватной рутины. Подъем в семь, проспал – бери «ответственность». Зарядка в холле, руки вверх, руки вниз. А в тренажерку можно? Нет, там ни один тренажер не работает. Хочешь – можешь бегать по залу, правда, он маленький, но ничего, у нас так дед один бегал. Расторможенный был, на месте сидеть не мог. У деда того еще печень от цирроза вывалилась, а он ничего, подвяжет ее рукавами рубашки и бежит. На завтрак чай и бутерброд с сыром, вообще сыр с чаем – вкусно же, только хлеба много есть нельзя – пухнуть станешь, многие на тяге этот хлеб жрать начинают батонами, поэтому на сдобу ограничения. Боже, дай нам разум и душевный покой. Кому надо – идут к медсестре за таблетками, Андрей, вот тебе письменное задание – десять плюсов и минусов употребления. Не знаешь, что писать, попроси впередиидущих тебе помочь. Нет, лежать в комнате просто так нельзя – получишь гербы, одному быть нельзя – в коллектив, в коллектив. Лежать и думать? О чем тебе думать – как ширялся двадцать лет? Сладкого хочешь? Это тяга у тебя, иди душ прими контрастный. Воды нет? Не придумывай, ты просто делать ничего не хочешь, а выздоровление – это действия. Давай, возвращайся в «здесь и сейчас». Что значит не можешь? Назови пять предметов красного цвета, которые видишь вокруг себя. Мало красного? Ну, серого. Обед сегодня хороший, курица с рисом и компот из кураги. Ты с Владом общаешься? Говорят, он ухо свое отключает. Не дело это, своеволие. Если заметишь, что отключил, сообщай психологу или консультантам. Чего грустный сидишь? Тягу гоняешь? Жалеешь себя? Это саможалость, бич наркоманов, сегодня как раз лекция об этом будет. Настя прочитает. Что, понравилась? Смотри не влюбись, это перенос, иначе границы вам поставим. Что такое перенос? Ты же все знаешь, а спрашиваешь. Это когда чувства к бабе своей на психолога переносишь. Или к маме. А пока пиши давай что-нибудь. События дня пропиши. Какие? Эмоционально значимые. Что значит нет таких? Какой день сурка? Это в тебе, Андрей, твоя болезнь говорит. Не отпускает тебя, Андрей. К оленю ходил? Вот об этом и напиши. Смотри, вот схема специальная есть. «Событие: ходил к оленю». Дальше – «Мои мысли». О чем ты думал? Окей, красивый какой олень, благородный, жалко, что он в тесном вольере сидит. Это ты про него думал или про себя? Ладно, так и напиши. Следующий пункт «Мои чувства». Что чувствовал у оленя? Жалость, грусть, нежность. Хорошо. Теперь графа «Коррекция». Какая бы мысль об олене была бы конструктивной? Не знаешь? Ну, ты мог бы подумать: красивый олень, живет тут на всем готовом, горя не знает, другие сейчас по лесам да по болотам шарахаются, березу обгладывают, а этому как хорошо – в тепле, в заботе… Написал? И что ты теперь чувствуешь, когда думаешь об олене? Спокойствие, так, еще что? Умиротворение, да. Благодарность. Бла-го-дар-ность.
– Зачем нужна эта херня? Мысли, чувства… – спрашивал он у Вовы.
– Меняешь мысли – меняешь чувства. А меняешь чувства – меняешь поведение. Когнитивно-поведенческая терапия. Но это тебе психологи лучше объяснят.
Однако у психологов Андрея так разматывало по собственной биографии и грандиозным планам на будущее: он то секретную книгу о своей жизни собирался писать, то собственный, гуманный рехаб открыть в Израиле, а лучше в Англии, там аддикции другими средствами лечат, не то что у нас, главное, разрешение получить, но это не проблема, у него связи, – что общение сводилось исключительно к сматыванию его в реальность. Для начала. А потом посмотрим по состоянию. С учетом психиатрических диагнозов.
Из пациентов Андрей подружился только с глухим хитрецом Владом П. и мрачным художником Сергеем Ш., который лечился в центре от танатозависимости. Хорошая компашка. «В моем стиле», – отмечал про себя Андрей. Остальные пленники, после того как он получил почетное звание попечителя оленя, относились к нему с неприязнью, подозревая, что раз он блатной и его не трогает даже зверюга Дима, то вполне может оказаться и стукачом. Между собой они называли его «биполярник хуев». Андрей об этом знал и посмеивался в бороду, которая отросла еще в психушке. Откровенно говоря, он и сам себя так называл. В Сергее он чувствовал нечто близкое – художника тоже сторонились. Особенно одна девушка, Вера Б. Как увидит, так шарахается, как от ковидного. Ни разу с ним даже не заговорила. Странная. Сначала домой просилась, а теперь нет… Еще прикольный чувак – этот, как его, с подселенцем который. Андрей подселенца тоже видел. Надо будет их всех на вискарик потом пригласить. Никаких наркотиков, только алкоголь. Алкашка – это же ерунда.
– Ну конечно, ерунда, – голосом продавца из советского магазина отвечала ему толстая психолог Людмила. – Это болезнь в тебе говорит. Коварная штука, Андрей.
– Что ж мне теперь и вискарь нельзя?
– Почему нельзя? Можно – магазин за углом. Это твой выбор, Андрей. Только имей в виду, что алкоголь спровоцирует употребление психоактивных веществ. И ты снова загремишь сюда.
– Откуда вы знаете?
– Я пятнадцать лет в рехабах работаю.
– У меня все будет по-другому.
– Андрей. Если у тебя все будет по-другому, я возьму тебя в качестве живого примера в мою научную работу.
– То есть вы хотите сказать, что я никогда теперь не смогу пить?
– Не думай про «никогда». Это сложно для психики. Думай про один день. Только сегодня.
Только сегодня. В череде одинаковых, прибитых фармой ноябрьских дней любой мог бы заскучать, но только не униполярник Андрей. Даже под таблетками его расшатывала любая ерунда. Особенное удовольствие доставляли две вещи. Смешная психолог Стасик с вечно приподнятыми бровями, которая говорила будто не ртом, а руками – они постоянно находились в движении, и благородный олень Достоевский. Андрей приносил ему сено, которое тот разбрасывал носом по вольеру и немного ел. Андрей гладил животное между агатовыми глазами, отчего олень их закрывал. Он любил трогать его за рога – на ощупь рога были теплые и пушистые, как персики.
– Я матери, маме в смысле, на созвоне скажу, чтобы она яблок тебе привезла, – пообещал Андрей. – Правда, в прошлый раз я пастилу просил. А она не положила. Забыла, наверное.
Достоевский смотрел на него своими томными глазищами, окаймленными густыми ресницами.
– А почему тебя Достоевский зовут? Типа, он тоже сидел? И ты сидишь? Я в Грузии как-то был. По работе. Ты был в Грузии?
Питомец посмотрел на своего попечителя с подозрением.
– Там оленей много. И почему-то почти всех Георгиями зовут. А тебя Достоевский…
Олень мотнул головой, давая понять, что как назвали, так назвали, и нечего тут приставать.
– Ну, пошел я. – Андрей похлопал его по упругой рыжей шее.
Достоевский выпустил в холодный воздух сгусток пара и уткнулся рогами в металлическую сетку вольера.
Тринадцатого ноября дочери Андрея Варваре должно было исполниться шестнадцать лет, о чем он торжественно сообщил психологу Стасику на очередной сессии.
– Я хотел бы ее поздравить. И увидеть, если разрешат.
Дальше Андрей пустился в самоуничижительные рассказы о том, какой он отвратительный отец. Отец, который ни одного дня рождения дочери не встретил в трезвом состоянии.
– Ну вот, наконец у тебя появилась возможность провести его в здравом уме и твердой памяти, – ответила Стасик, с которой они успели перейти на «ты».
– Она может ко мне приехать?
– Сюда я бы не рекомендовала… Я поговорю с Алексеем, может быть, вы сможете встретиться в кафе, пациентов иногда выпускают. Но под конвоем. То есть он поедет с тобой.
– Я даже не могу купить ей подарок, – расстроился Андрей.
– А если попросить жену купить от тебя?
– Она со мной не разговаривает.
– Тогда маму, – не сдавалась Стасик.
– Мама начнет говорить, какой я ужасный отец. И что мой отец таким не был. Он был для всех примером, не то что я.
– Гм… Тогда сам подумай, что можно сделать в этой ситуации.
– Может быть, нарисовать открытку?
– Вариант.
– Точно. И стихотворение. Я стихи пишу. Хочешь почитаю?
– Андрей, время нашей сессии ограниченно.
– Я книжку хочу издать. Ах, книги же теперь писать нельзя. Но я все равно напишу. Опишу там свои похождения. Про отца тоже можно. Первого января тысяча девятьсот семьдесят девятого года отец отправился в Камбоджу…
– Андрей, ты опять улетаешь.
– Нет, ты послушай. Еще раньше, в тысяча девятьсот семьдесят пятом, Пол Пот и движение красных кхмеров захватили там власть. Переименовали Камбоджу в Демократическую Кампучию и устроили жесточайший террор. Страна, представляешь, превратилась в огромную трудовую коммуну, в которой истреблялись все образованные граждане…
– Андрей, стоп. Какое сегодня число?
– Двенадцатое ноября.
– Какие звуки ты сейчас слышишь?
– Часы тикают. Вот по коридору кто-то прошел. Шаркает. Это Антоха со своим подселенцем. Ты дышишь. Живот урчит. В голове гул. Вот и все, пожалуй.
– Что ты можешь сделать сегодня для дочери?
– Нарисовать открытку.
– Вот иди и рисуй открытку. Бумагу и фломастеры сейчас дам.
Стасик снабдила Андрея художественными инструментами, и он отправился в свою палату, чувствуя себя пятилетним ребенком. Проходя мимо детокса, он услышал, как внутри кто-то воет. Новенького привезли. Андрей пожалел, что не может, как Влад, выключить уши.
Вечером, когда пациенты улеглись в разномастное белье своих коек и новопровозглашенный хозяин дома сексоголик Егор Д. сделал вечерний обход, пометив в своей тетрадке, что кухню на ночь убрали плохо, а значит, ответственным надо бы вкатить гербов, Андрей включил ночник и принялся за открытку для Вари. Рисование – единственное, что давалось ему плохо. Даже безобразно, потому что Андрей из-за особенности работы мозга и психики мог изобразить разве что человечка с ручками-палочками. Да и что нарисовать? В голову приходили только цветы. Но цветы – это так банально.
– Цветы – это банально, да? – спросил он у накрывшегося одеялом танатозависимого художника Сергея Ш.
– Это пошло, – ответил художник.
– Тогда что нарисовать? Я и рисовать не умею. Может, ты?
– Мне запретили рисовать, пока я тут. В реабилитации от зависимости первое правило – оградить человека от предмета зависимости. Нельзя мне.
– Это же просто открытка…
Художник вылез из-под одеяла и запустил руку в густые волосы. Несколько секунд он провел в оцепенении, решая, стоит ли ему прикасаться к запрещенке, а затем прытким зверьком метнулся к Андрею, выхватил у него из рук лист формата А4 и фломастеры и вновь забрался с ногами на нижнюю полку кровати: на верхней беззастенчиво и громко дрых отключивший ухо Влад.
– Только трупы не рисуй, день рождения все же, – попросил Андрей.
– Давай, знаешь, я ей правда цветы нарисую. Я, когда тут оказался, вспомнил, что там за забором цветы были. Летом, конечно, но не важно. Я никогда на них внимания не обращал, путаются под ногами, ничего особенного. Посмеивался, если видел, что кто-то в ленте розы выложил или бархотки дачные. Вот, думал, идиоты, ничего умнее цветов сфоткать не могут… Я живые нарисую, не в вазе. В поле. Огромное поле с цветами. Маками.
– Маки не надо.
– Почему?
– Скажут, что я на тяге.
– Тогда полевыми. Она вообще какие цветы у тебя любит?
– Не знаю, – признался Андрей. – Я вообще про Варю мало знаю. Просрал я ее.
– Ладно, что пойдет, то и нарисую.
Художник устроился поудобнее и углубился в творчество. Он чертил фломастером, бросал один, хватался за другой, шмыгал носом и вытирал его свободной рукой. Андрей совершенно четко увидел, как он выпал в другое измерение и стал похож на черта. Ноги и руки темно-серые, с плотным покровом короткой шести, как лапы дога. Дожьи ноги. Фломастеры. Синий, красный, желтый, зеленый, черный, коричневый. Коричневый, черный, зеленый, желтый, красный, синий.
– Красный, синий, – повторил Андрей.
– Чего?
– Фиксирую момент. Мы торчим в ребе. Ты рисуешь открытку для моей дочери. Цветуечки. Здесь и сейчас. Бред. А у тебя ребенок еще будет.
– Ой, давай без херни своей, не беси меня.
– Ты домой и хочешь, и не хочешь.
– В смысле?
– Ну, тут паршиво, но там могут в армию забрать. Или просто убить. Боишься. И, кажется, ты Веру Б. знаешь. И она тебя. И тебя не Сергей зовут.
– А как же? – насторожился художник.
– А вы почему не спите? – В дверях показалась белая голова консультанта Вовы.
Художник резким движением накрыл свой недорисованный пейзаж одеялом, но это только возбудило Вовино любопытство. Он подошел к кровати, рванул одеяло на себя, фломастеры с грохотом рассыпались по дешевому ламинату. Черный, красный, синий. Зеленый закатился под кровать.
– Сидите, значит, тут в ночи. – Вовины руки добрались и до открытки. – Цветочки рисуете. Искусством занимаетесь. Голубки. Пидоры гнойные!
– Это открытка для дочки, – объяснил Андрей.
– Тебе же запрещено рисовать, ты, придурок! – Он навис над художником. Кровь прилила к Вовиному лицу, отчего оно стало совсем багровым.
– Это я ему дал, помочь попросил. Я рисовать не умею.
– Ты понимаешь, что ты вообще сейчас сделал? Ты ему запрещенку дал! Это все равно что я тебе сейчас наркоты твоей притащу!
– Это разные вещи, – не соглашался Андрей.
– Нет, это одно и то же. Андрей, это серьезное нарушение. Это ЧП. Вы оба понесете наказание. Завтра утром я доложу об этом безобразии руководству. Вам пиздец, интеллигенты, блядь.
Вова собрал с пола фломастеры, педантично сложил вчетверо листок с набросками цветочного поля, которое так и не стало поздравительной открыткой для Вари, и с оскорбленным видом вышел из палаты. Зеленый фломастер, незамеченный под кроватью, облегченно выдохнул и прикрылся шматком пыли.
В десять утра следующего дня на общем собрании ночной консультант Вова эмоционально рассказал, что пациент Андрей К. был застукан ночью с Сергеем Ш. за рисованием цветов, притом что Сергею Ш. брать в руки карандаши и фломастеры категорически запрещено. И застукал он их в одной кровати, чуть ли не в обнимку, и это, согласитесь, коллеги, довольно странно и наводит на определенные мысли.
Алексей, поржав, приказал запретить нарушителям общаться и расселить их по разным палатам. Содомии еще в клинике не хватало.
– Нет, расселить мало, – передумал он. – Художника в детокс на неделю. С журналистом не знаю что делать. Пасквиль еще напишет… Или мамаше нажалуется. Давайте знаете что… лишим его оленя!
– У дочки Андрея сегодня день рождения. Я предложила открытку для нее нарисовать. Они, наверное, ее и рисовали, – вступилась за реабилитантов Стасик.
– Ну, значит, не будет открытки. Настя, ты забываешь, с кем имеешь дело. Он нарк. Хитрый и изворотливый. Они по-другому не понимают. Нужны жесткие меры.
– К нему сегодня жена приедет, – вспомнил Вова. – Через нее поздравит. Разрешим один звонок.
Андрей узнал об этом от Стасика после завтрака. И что оленя ему запретили, и с Варей он не встретится, учитывая ночное происшествие. Впрочем, может быть, оно и к лучшему – папашка только после психоза, без подарка, наркоман и алкоголик, кому такой нужен. Никому.
– Зато к тебе жена приедет, – обнадежила Стасик. – У вас будет семейная сессия. После сессии сможешь дочке позвонить, поздравить.
– Она же не хотела со мной общаться. И вдруг приедет…
– Ну, наверное, это хорошо.
– Ладно. А можно я Варе стихотворение по телефону прочитаю? Свое.
– Можно. Но только не очень длинное – звонок пять минут.
В три приехала супруга Андрея Алена. Андрей встретил ее настороженно: мысль о происках американской разведки его не отпускала. Как же он сразу этого не понял, он, который все знает. Ведь столько было фактов, указывающих на то, что супруга появилась в его жизни не просто так. Знакомство в психушке. Ощущение, будто она знает про Андрея все. Машины с разными номерами, но одни и те же, которые вечно ездили за ним по пятам. Ясно, чьи машины. И главное – разве стал бы нормальный человек годами терпеть пьянство и наркоманию Андрея, его запои, приходы, психозы и приступы шизофренического бреда. Бред выражался в том, что резидент надумывал баллотироваться в президенты России. Нет, ни один вменяемый человек на такое не подпишется. Только американская шпионка.
– Привет, Андрюш, – устало поздоровалась Алена.
Андрей заметил, что на ней была новая шуба в пол.
– Откуда шуба?
– Купила, – отрезала Алена.
– На америкосовские бабки?
– Алена, проходите, садитесь, где вам будет удобнее, – пригласила Стасик. – Давайте я вам немного расскажу о том, что такое семейная сессия и зачем она нужна в процессе реабилитации Андрея.
– Думаю, семейная сессия нам не нужна. Семьи у нас больше нет, Андрюш. Я приехала сказать, что подала на развод. Из твоей квартиры мы с Варей уехали. Твоя мама ее сдала, чтобы оплачивать реабилитацию, она стоит денег, как понимаешь. Вот, кстати, тебе надо подписать согласие на аренду. Как собственнику.
Алена вытащила из сумки документ и протянула Андрею. Он взял листок и углубился в буковки и цифры.
– Я что-то не понял, тут стоит срок – год.
– Ну да.
– Мне сказали, что я пробуду тут двадцать один день. Реабилитационная программа рассчитана на двадцать один день. Потому что любая привычка, а привычка быть трезвым – это тоже привычка, – формируется двадцать один день. Это американская миннесотская программа…
– Нет, Андрюш, ты здесь на год. Тебе что, об этом не сказали?
Она беспомощно посмотрела на Стасика. Та молчала.
– Твоя мама сказала, что с тех пор, как ты в нарколожке, она впервые в жизни за тебя спокойна. И ваши коллеги, – Алена снова посмотрела на Стасика, – утверждают, что в его случае двадцать один день ни о чем. Тебе, Андрей, нужна длительная реабилитация. Минимум год.
Андрей тоже бросил недоумевающий взгляд на Стасика. Стасик долго молчала и наконец произнесла:
– Андрей, как тебе такое слышать?
– Я в шоке. Мне кажется, этот пол уезжает у меня из-под ног.
– Что ты чувствуешь?
– Боль. Бессилие. Обиду. Ярость. Это предательство.
– Ты не ожидал такого поворота?
– Я думал, что меня поддержат. Что я сегодня увижу Варю. Или хотя бы услышу. Что скоро меня выпустят… Я не выдержу тут год. Да, я больной, придурок, биполярник хуев, наркоман и алкоголик, но… я такого не заслуживаю.
– Андрюш… – Алена достала из синей папки бумагу. – Тебе нужно это подписать. Согласие на сдачу нашей… твоей квартиры.
– А если я его не подпишу?
– Тогда не будет денег оплачивать твое лечение…
– Ну и хорошо, значит, меня отсюда выпрут.
– Ты хочешь вернуться домой?
– В пустую квартиру? Наверное, уже нет. Я там заторчу.
– Андрюш, это для твоего же блага. У нас, у тебя дочь.
– У Вари день рождения сегодня. Можно я ей позвоню? Поздравлю.
– Бумажку подпиши сначала.
Андрей подмахнул согласие, Алена набрала номер дочери и включила громкую связь. Стасик поднесла к ее телефону свой и включила диктофон. Долго никто не отвечал, наконец в аппарате послышался голос девушки.
– Да, мам.
– Варя, привет. Это не мама, это папа. – Андрей затравленно покосился на жену и психолога. – Варя, с днем рождения! Не знаю, что тебе пожелать… Наверное, знаешь, главное, не просри себя.
– Хорошо, пап.
– Я для тебя стихотворение сочинил. Короткое совсем. Хочешь послушать?
– Давай.
– Все завтра станет тленом. Исчезнет в ленте новостей.
– Это все?
– Все.
– Спасибо.
– В ленте новостей. Даже не так – в тленте новостей. Тлента новостей. Круто, да? Тлента новостей.
– Да, пап.
– Я люблю тебя.
– И я люблю тебя, пап.
– Ты знаешь, что я сейчас на реабилитации. Я выйду и постараюсь быть для тебя лучшим отцом.
– Ты и так хороший, правда.
– Хороший? Я тут понял, что даже не знаю, какие у тебя любимые цветы. Все про всех знаю, а про тебя нет.
– Может, потому что я слишком близко?
– Может. Про близких всегда знаешь меньше всего. – Андрей посмотрел на синюю папку, которую Алена аккуратно засовывала в сумку.
– Ну, пока, пап.
Андрей попрощался, отдал телефон Алене и приложил пальцы к покрасневшим глазам.
– Все завтра станет тленом, – сказал он дрогнувшим голосом.
– Дыши, просто дыши, – посоветовала Стасик.
Алена встала, взяла шубу, напоминающую трофей, тихо попрощалась и вышла. За окном стало смеркаться. Ноябрьские сумерки поглощали среднюю полосу России. Андрей видел всю страну в высоты орлиного полета. Леса, леса, город Москва оживляется огнями, машины образуют красные и желтые полосы и загогулины пробок. Достопримечательности подсвечивают голубоватым и рыжим. Колокольня Ивана Великого. Храм Христа Спасителя. Живописный мост. Зажигаются миллионы окон спальных районов. Строгино. Бутово. Алтуфьево. В мутном Замкадье в реабилитационном центре на диване сидит Андрей и смотрит в одну точку. Здесь и сейчас рухнула его жизнь. Опор больше нет. Да и были ли они… Надо дышать. Просто дышать. Просто жить это. Стасик щелкнула выключателем, предметы в комнате и сам Андрей, освещенные ледяным и звонким электрическим светом, обрели очертания.
– Хочу вмазаться, – сказал Андрей Стасику.
– Понимаю. Как ты думаешь, что ты можешь сейчас для себя сделать, чтобы тебе стало лучше? Кроме как вмазаться.
– Не знаю.
– Что ты чувствуешь?
– Мне жалко себя. Очень жалко. Я знаю, это саможалость. Жалеть себя нельзя. Это индульгенция, дающая добро на употребление. Сама на лекции говорила.
– Еще есть самосострадание. Это чувство более конструктивное. Себе можно сострадать, давать поддержку.
– Как?
– Ну, у тебя есть человек, от которого ты получал поддержку?
– Не знаю.
– Что тебе говорила мама, когда ты разбивал в детстве коленку?
– «Под ноги надо смотреть, дебила кусок».
– А что бы ты хотел услышать?
– Не знаю. Даже не представляю. Наверное, «Мой хороший, иди, я тебя обниму».
– Ты можешь сказать это себе сейчас?
– Мой хороший, иди, я тебя обниму… Мой хороший. Хороший.
По щекам Андрея потекли слезы. Он обхватил себя руками и стал слегка раскачиваться. Вперед-назад. Вперед-назад.
– Я не выдержу тут год. Я сдохну. Что мне делать?
– Я не могу давать тебе советы. Все уже есть в тебе, понимаешь. Ты сам лучше всех знаешь, что тебе делать.
– Нет, просто скажи, что мне тут делать год.
Стасик задумалась.
– Андрей, ты знаешь про Виктора Франкла?
– Сейчас узнаю.
Андрей смахнул слезы кулаками и приложил пальцы к глазам.
Виктор Франкл родился в Вене 26 марта 1905 года. Австрийский психиатр, психолог, философ. Бывший узник нацистского концлагеря. Известен как создатель логотерапии, то есть «исцеления смыслом»…
– Да, все верно, – кивнула Стасик. – Знаешь, как Франкл выжил в концлагере? Он нашел себе цель. В какой-то момент его положение показалось Франклу настолько безнадежным, что он не хотел жить. Но вдруг представил себя стоящим за кафедрой перед огромной аудиторией. Как он стоит и читает лекцию о том, как выжить в концлагере. Рассказывает обо всем, через что прошел. О том, что, если знаешь зачем, вынесешь любое как.
– Ты хочешь сказать, что мне нужно понять, зачем мне жить, чтобы как-то вынести год в этом пиздеце?
– Я просто рассказала историю Франкла. Возможно, ты найдешь в ней что-то поддерживающее для себя.
– Ты эту фигню всем впариваешь?
– Нет. В основном себе.
– Хорошо. Я понял. Мне нужна цель. Глобальная цель. С этого момента я буду думать, что это может быть за цель.
Черная точка в правом глазу Андрея стала увеличиваться в размерах и трепетать, но, возможно, Стасику, утомленной рабочим днем и сложной семейной сессией, которая прошла совсем не по плану, это просто показалось.