Осматривая себя в зеркальце пудреницы, Вера Б. обнаружила, что у нее на подбородке вырос волос. «Надо будет провериться на гормоны, – забеспокоилась Вера Б. – Выйду отсюда – и сразу к врачу».

– С гормонами не шутят, – случайно сказала она вслух.

Соседки по комнате, наркоманка Оля П., алкоголичка Юля В. и нимфоманка Галя С., отвлеклись от тетрадей, в которых они выполняли письменное задание на тему «История моей болезни», меланхолично посмотрели на нее и вернулись к своим сложным биографиям.

«Однако шутить с торчащим на подбородке волосом тоже не комильфо», – подумала Вера Б. Ножниц или щипчиков под рукой не оказалось. В центре лечения зависимостей, где она куковала уже месяц и тринадцать дней, иметь при себе колюще-режущие предметы было запрещено. Они хранились на специальной полке в консультантской – так называли единственную прилично меблированную комнату в рехабе, которая предназначалась, как следовало из названия, для психологических консультаций. Ну как прилично… Стол с львиными мордами по углам и когтистыми лапами вместо ножек. Диваны зассанные. Линолеум в черных пятнах…

Психологинь было две – подвыгоревшая тетка Людмила и Анастасия – недавно пришла, свежак, вроде нормальная, вежливая, по крайней мере. Помимо психологинь, за Верой Б. и другими пациентами следили ночные консультанты – из бывших. Те же алкаши и нарики, только с понтами. В устойчивой ремиссии, как они выражались. Завязавшие, в общем. Носятся со своей ремиссией, как черти с младенцами, потому что это единственное их в жизни достижение. Те еще твари. Нет ничего страшнее бывшего пациента нарколожки, почувствовавшего свою власть.

В львиной комнате сидел консультант Вова, тридцатилетний парень-альбинос с розовым подкисшим лицом, и пил бурую дрянь из кружки. Про себя он рассказывал, что лечился здесь же от «солевой» зависимости. А потом попросился работать, потому что ничего другого, кроме как употреблять и не употреблять, не умел.

– Чего тебе? – спросил Вова.

– Мне бы ножницы взять, – неуверенно ответила Вера Б.

– Что, зависимость свою хочешь отрезать? – заржал Вова. – Иди бери, потом на место положи.

– У меня нет зависимости, – огрызнулась Вера Б. – Я не алкоголичка и не наркоманка. Зачем вы меня тут держите?

– Как это нет? У тебя, Вера, напомню, любовная зависимость. Лю-бо-вна-я, – по слогам произнес Вова. – Это похлеще «солей» будет.

– Но это с каждым может случиться… Я нормальная.

– Нормальный человек не гремит в рехаб, Вера. Если ты тут оказалась, значит, проблема есть. Ты просто в сопротивлении.

– Я домой хочу. У меня дети. Трое.

– И что ты там делать будешь? В стену смотреть и с мужиком тем вслух разговаривать? Скажи спасибо, что муж тебя сюда отправил, а не в психушку.

– Вы удерживаете меня здесь насильно, – напомнила Вера. – Вы не имеете права!

– Вера, – устало сказал Вова, – я уже сто раз это слышал. Ты за ножницами пришла? Вот бери их и иди.

Вера покорно взяла ножнички с полки, на которой была скотчем прилеплена бумажка с ее именем. Вера Б. «Б» – это фамилия. Бурова. Но в центре фамилии называть нельзя, чтобы не нарушать анонимность, и от нее осталась только унизительная «Б». Б. Бессилие. Безнадежность. Бесчеловечность. Зависимость она хочет отрезать… Зависимость – это у Вовы. У Оли П. У Юли В. У Гали С. А у нее разве зависимость? Она просто в парня из инстаграма[3] влюбилась. Даже нет, не так. Она его полюбила. Впервые в жизни. Что, за это в рехабе надо закрывать?

Вера Б. вернулась в свою комнату, которая называлась палатой номер три, села на кровать и попыталась подцепить холодными ножничками противный волос. Соседки закончили писать и лежали на кроватях с тканевыми масками на лицах. «На мумии похожи, – отметила Вера Б. – Я скоро тоже тут в мумию превращусь».

– Вот буду на свободе и заявление на них в прокуратуру напишу, – громко пообещала она.

– И напиши, – затрепетали маски. – Странно, что никто еще до сих пор этого не сделал.

– Может, отсюда живыми не уходят?

– Уходят благодарными. – Юля В. сняла с лица маску. – Вчера Сашу Т. выписывали, он так плакал, обнимал всех, домой не хотел, свечки обещал персоналу за здравие поставить. Даже Диме.

Вера поморщилась. Дима, в отличие от безобидного Вовы, был зверюгой. Чуть что не по нему – раздавал направо-налево «ответственности». Тут так наказания называют. Вера уже и дом убирала, и гербы писала, пятьдесят и двести штук, и клетку за хомяком неделю драила, и даже с приклеенной на спину табличкой со своим именем ходила. Табличка была самой оскорбительной из всех «ответственностей». Нет, тут надо в прокуратуру. И Вера напишет, она же юрист. У нее образование. Это у Оли П. образования никакого нет, она после школы сразу в проститутки подалась. Впрочем, ее можно понять. Город маленький. Дома мать с приветом и отчимом-алкашом. Работы нет. А деньги нужны, жить где-то надо. Оля П. утверждает, что все было бы нормально, если бы она в мужика одного не втрескалась, порядочного вроде. Клиента. У них отношения завязались, он ее на машине катал по ночному городу, в «Ростиксе» кормил, работу обещал, администратором в салоне красоты. Но вместо этого на «соли» подсадил. А потом пропал… Оля П. рассказывает об этом на каждой групповой терапии. Мусолит сгинувшего мужика, вместо того чтобы находиться в «здесь и сейчас». Бестолочь. Вера уже просекла эту фишку: если хочешь показать хорошую динамику выздоровления, надо поменьше вспоминать прошлое и тревожиться о будущем. Находиться в «здесь и сейчас». В моменте. Психологини Людмила и Анастасия утверждают, что у зависимых с этим заковырка. Можно подумать, здоровые люди не болтаются в вечной рефлексии по всей шкале времени, от воспоминаний о детской любви до размышлений о том, что лучше – кремация или захоронение.

Здесь и сейчас она, Вера Б., юрист, счастливая жена и мама троих чудесных мальчишек, как написано было в ее инстаграме[4], находится в ребцентре среди наркоманов, алкоголиков, проституток и психов. Один даже с подселенцем. Вера Б. его, слава богу, не видит.

Она, Вера Б., ест за общим длинным столом, накрытым старыми клеенками в выцветших фруктах. Ест салат из капусты и капусты ложкой, потому что вилками пользоваться нельзя. Она, Вера Б., просыпается каждый день в семь утра на втором ярусе деревянной, плохо отшкуренной кровати и идет в единственный на этаже душ, в котором не всегда бывает горячая вода, потому что в доме постоянно ломается котел.

Она, Вера Б., ходит на идиотскую групповую терапию и лекции о том, что жалость к себе – это, оказывается, чувство, которое является деструктивным и свойственно людям с зависимым типом поведения. Она, Вера Б., слушает бесконечные истории пациентов про их жалкое детство, нелепую юность и отсутствие ориентиров. Она хочет закрыть голову руками, когда наркоманка Саша А. буднично вспоминает о том, как за дозу продавала свою десятилетнюю дочь соседу.

Она, Вера Б., отмечает в календаре, который откровенно висит в консультантской, дату своих месячных красным маркером, пахнущим спиртом. Девчонки говорят, что за месяцы, проведенные в рехабе, месячные у них синхронизировались. Странная штука. У нее, значит, тоже синхронизируются…

Она, некурящая мать троих мальчишек Вера Б., выходит курить на крыльцо четыре раза в день. А консультанты во время перекура стоят и смотрят, чтобы никто не сбежал, не сиганул через невысокий, к слову, забор. Через него легко перемахнуть, но никто не решается. Тоже удивительно. За время ее нахождения в здравнице прыгнул только один парень, но не через забор, а со второго этажа. Сломал ноги и был увезен в неизвестном направлении. Больше его никто не видел.

Она, Вера, а никакая не Вера Б., отмывает этот чертов дом пахнущей блевотиной ветошью, готовит отвратительную стряпню из гнилых овощей на кухне, ест из старой некрасивой посуды и пьет коричневый компот из мутных граненых стаканов. Она, Вера, под присмотром психологинь ведет совершенно полоумный дневник, в котором фиксирует события, произошедшие за день, и чувства, которые они вызвали в ней. О чем тут писать? О том, как игроман Сева Д. как-то опрокинул на себя кастрюлю с кипятком и обварил ноги? Натирает их теперь мазью Вишневского, смердит на весь реабилитационный центр…

Она, Вера, а никакая не Вера Б., разговаривает с мужем и немного с детьми два раза в неделю строго в семь вечера по пять минут, не больше. Она общается с ними по громкой связи. Телефон держит у нее под носом консультант Вова или Дима, да еще и записывает разговор на диктофон. И это все происходит с ней. Здесь и сейчас. Да, с тобой, Вера. Вера Б.

– Разве жизнь в этом омерзительном месте стоит того, чтобы вести о ней дневник? Разве не важны воспоминания? Как можно не думать о будущем? – спросила она соседок по палате.

– Я уже не думаю, – ответила Юля В. – Может, завтра – ядерная война. И весь мир снесет к херам радиоактивной волной.

– Кроме этой клиники, – мрачно заметила Вера. – Так что, может, имеет смысл все же думать о будущем.

– У меня какое будущее… – вздохнула Оля П. – В свой Зажопинск возвращаться? Что я там делать буду?

– А здесь ты что делаешь?

– Наслаждаюсь моментом, – улыбнулась Оля П. – И мать мозг не выносит. А там остается только употреблять.

– А реабилитацию кто оплачивает?

– Мама. Чтоб я под ногами не мешалась.

– Оставайся в Москве. Можно найти работу, комнату снять…

– Я ничего не умею. Правда, психолог, новенькая которая, предложила попробовать вебкам. И безопасней, и наркоты не принесут.

– Четкая, – заметила Галя С. – Другая бы на путь истинный стала наставлять, а эта, смотри, учла все нюансы. Но боюсь, она тут долго не продержится с таким толерантным подходом.

– Вот, хороший же вариант, – согласилась Вера. – Раз ничего больше не умеешь.

– Я подумаю, – согласилась Оля П. и почесала следы от порезов на левой руке.

– Что у тебя с рукой? – Вера давно хотела об этом спросить, но не решалась.

– Селфхарм, – с необъяснимой гордостью призналась Оля П.

– Зачем?

– Чтобы заглушить боль. – Оля П. расхохоталась и закрыла лицо ладонями.

– Почему ты смеешься?

– Засмеиваю чувства. Так психологи говорят. Мне надо перестать засмеивать чувства.

– Многие так делают, – пожала плечами Вера.

– Это неправильно. Надо научиться проживать чувства, как это… конгруэнтно. У меня пока не получается.

– Собираемся на терапевтическую группу, – донесся из коридора голос Вовы. – Через десять минут группа.

Реабилитантки стали собираться: надели глухие толстовки, потому что любые намеки на сексуальность были табуированы и карались гербами, расчесали волосы и собрали их в хвосты. Галя С. думала было надеть серьги с крошечными бриллиантиками, но не стала. Еще подумают, что собралась пациентов соблазнять. Вера Б. потерла пальцами облагороженный подбородок и потопала в консультантскую – возвращать ножнички на полку, где стыдливо болталась бумажка с ее красивым именем и буквой «Б».

⁂

Группу вела новая психологиня, та блаженная, которая предложила наркоманке Оле П. более экологичный способ торговли телом. Села на стул и смотрит на всех жалостливо. «Ну, это пока, – решила про себя Вера Б., – не поняла еще, куда попала. Ничего, скоро сочувствие в ее глазах сменится усталостью, а затем и равнодушием». Реабилитанты утверждают, что так со всеми происходит, кто сюда попадает. Только психиатр Петр Иванович приезжает каждый раз бодрый и смотрит на своих голубчиков озорным взглядом, все шутки шутит. Ему, конечно, весело: то острый психоз у Паши Д. купировать, то с суицидником Артемом Р. возиться, то параноика Диму Б. успокаивать. Восемь дней назад Асю Ш. привезли, «солевую» наркоманку. Она на фоне употребления решила, что попала в реалити-шоу. Всё скрытые камеры на стенах выискивает. Петр Иванович ей не перечит – шоу так шоу. Вера Б. как-то спросила у него, почему он никого не переубеждает.

– С психическими надо играть на их территории, – поделился он профессиональной мудростью.

Вере Б. рекомендация показалась дельной, и она решила взять ее на вооружение в будущем. Даже в коммуникации с детьми очень даже пригодится. Если будущее, конечно, случится.

– Представьтесь, пожалуйста.

Вера не сразу поняла, что обращаются к ней.

– Всем привет, меня зовут Вера, и я зависимая, – отчеканила она.

Зачем они все время говорят одно и то же? Что зависимые, бу-бу-бу, что это болезнь, бу-бу-бу, что раньше бухали и говно свое жрали, но больше не будут. Нет, надо упросить мужа забрать ее домой. Потому что она – никакая не зависимая. И ладно бы если у нее был психиатрический диагноз, биполярка там или шизофрения. Таких, наверное, надо изолировать, лечить. Но она-то, Вера, здесь при чем? Супруг обещал санаторий с йогой, спа и пятиразовым питанием, а оказалось вон что. И спа тут никакого нет. Есть только душ на этаже. И жратва отвратительная – за два месяца тринадцать дней даже яблочка не предложили. Впрочем, чему тут удивляться – пациенты же сами готовят из помоев. У кого гепатит, у кого ВИЧ. И ей, Вере, приходится это есть. А если кто-то порежет палец и накапает в салат из капусты и капусты кровью? И почему, интересно, колюще-режущее нельзя, а нож большой на кухне – пожалуйста? Попадет еще в руки к шизофренику Стасу А. Нет, надо бежать отсюда, бежать, слышишь, Вера? Вера Б.

Пациенты действительно стали в очередной раз рассказывать про свои нетрезвые агональные авантюры. Рома М. – о том, как искал во дворе панельного дома закладки и какая-то пожилая жительница стала бросать в него яйца с пятого этажа. Смешно. Юля В. – как, будучи в запое, купила на «Авито» кроликов. Оля П. заладила про парня из Зажопинска, который не оправдал ее девичьих ожиданий и пустил хоть и сомнительную с точки зрения морали, но терпимую жизнь под откос.

– Ну, «соли» в тебя никто насильно не запихивал, – заметила психологиня. – Это твой выбор. Как вы думаете, почему люди начинают употреблять? – обратилась она уже ко всем.

Вера закатила глаза к уставшему потолку. Ей-богу, как училка в школе: «Как вы думаете, ребята, почему люди начинают употреблять алкоголь и наркотики?»

– Чтобы заглушить боль?

– Нет, – ответила психологиня и приняла загадочный вид.

– Чтобы уйти от проблем?

– Тоже нет.

– Чтобы чувствовать себе увереннее?

– Нет. – Она выдержала театральную паузу. – Люди начинают употреблять, потому что им это нравится.

Пациенты закивали головами. «Наверное, она права, – согласилась Вера Б. – Кайф. Чиназес, как говорит старший сын. Но разве любовь – это кайф? Мучение одно: “А в лагере каникулы – мучение одно”, как пел Васечкин в детском фильме». Вера Б. его когда-то очень любила и была тайно в этого Васечкина влюблена. Представляла, что ее похищают злодеи, а он спасает. Или выносит на руках из горящего дома. Так сладко было об этом мечтать, лежа в кроватке в черной комнате, на полу которой лежал плотный треугольник электрического света: Вера Б. боялась темноты и просила папу оставляла дверь открытой.

Олю П. она понимала. Ее Сережа, странный парень из инсты[5], тоже пропал. Как же вышло, что она на него запала? Все же было хорошо: муж такой надежный, солидный мужчина, все, когда его видели, думали, что он нефтяник. Пусть не нефтяник, но зарабатывал неплохо. Дом купили, когда младший родился. Вера блог в инстаграме[6] взращивала, в котором рассказывала про своих мальчиков. У старшего – подростковый возраст, ничего не хочет, книжек не читает… В блоге Вера, разумеется, об этом не писала, наоборот, что сын – мамина гордость, олимпиады выигрывает и увлекается программированием. Средний на шахматы ходит. Ну а младший, что с него пока взять, – мамина радость. Вера его грудью до сих пор кормит и других долго кормила, потому что это полезно с психологической точки зрения. Грудь выдает везде – по требованию. И пусть только кто попробует что-то вякнуть или морду скривить. Кормление – это красиво, естественно и вызывает раздражение разве что у скуфов. Но скуфов среди ее подписчиков и не было.

Главным достоянием Вериного блога был ее новый дом. Внутренней отделкой и интерьером занимался дизайнер, да, они могут себе позволить, три тысячи за квадрат, девочки, пишите в директ, дам контакт, но под ее руководством. Она и до декрета руководила – юридическим отделом в банке. Стены модных серых оттенков, плитка итальянская в мраморных разводах в санузлах и, конечно, изумительные детские. Вера сама выбирала шведскую стенку, смешные вигвамы с фонариками, кроватки заказывала по индивидуальному проекту у модных инстаграмных[7] плотников, из сосны. Постельное белье – в тон стен, пусть его и не видно на фото. С кухней возилась долго, ей хотелось белую и с глянцевой поверхностью, но на такой остаются неопрятные следы от пальцев. Поэтому Вера остановилась на матовой черной и заказала к ней каменную, рыжую в коричневатых разводах столешницу. И огромный обеденный стол из слэбов и эпоксидной смолы. Стоил он неприлично дорого, даже на все согласный в вопросах домашней обстановки муж проснулся от мещанской летаргии и возмутился. А к столу – чудные мягкие стулья пудрового цвета. Стулья, откровенно говоря, были не лучшим решением: сыновья вечно пачкали их чем-то коричневым. А как известно, с маленькими детьми не сразу понятно: коричневое – это говно или шоколад. Чертовы стулья все время приходилось тереть щеткой и раз в три месяца вызывать химчистку. Но для популяризации блога такой дом был идеальной локацией. Хозяйка приглашала фотографа, и та делала снимки Веры и ее красавчиков-сыновей на пушистых снежных коврах, у камина, вполне настоящего, который, правда, растапливали всего раза два, когда муж оставался дома в выходные. Себя он постить в блог особенно не разрешал, презирая увлечение супруги. Иногда Вера все же украдкой, со спины, фотографировала, как он делает утром блины, и запускала фото в цифровой мир, снабдив подписью «любимый готовит». И все это было так приятно, так спокойно, так убаюкивающе, что никакие мировые войны, намеки на грядущую ядерную катастрофу, рост цен, террористические акты – ничто не могло нарушить этот теплый покой внутри Веры и ее идеальной инсты[8]. Это был ее мир, пусть немного искусственный и фальшивый, но ею выпестованный. Глянцево-марципановый, как красивая верхушка нарядного торта, срез уверенной, достойной жизни. И все бы так и продолжалось – семейные поездки к морю, детские завтраки, которые она тоже старалась делать красивыми: если омлет, то с глазами-помидорками и улыбкой из кетчупа, если бутерброд, то с ушками из салата-латука, рыжий симпатяга-шпиц, стеллажи для книг по психологии и детскому развитию и эргономичные шкафы с платьями, потому что материнство – это не повод себя, девочки, запускать, – если бы однажды, листая ленту, Вера не наткнулась на рисунки, которые привлекли ее внимание. На них были изображены будто мертвые женщины. Они настолько не вписывались в жизнелюбивый контекст ее сказочного микрокосма, что сперва вызвали страх и отвращение. Но так били во что-то тайное, неуловимое, настоящее, зудящее глубоко под ребрами, что Вера не удержалась и полайкала… На свою голову, Вера Б.

– Вера, вы хотите с нами чем-то поделиться?

Опять, опять она уходит мыслями в прошлое. Прошлое осталось в инстаграме[9]. И инстаграма[10] больше нет. А что здесь и сейчас? Унылая нарколожка. Душное полуподвальное помещение с низким потолком, в котором когда-то был спортивный зал, на что намекал колченогий сломанный тренажер для пресса. У Веры похожий был дома, на нем колготки детские удобно сушить… Узкое окошко, в которое еле пробивается скудный ноябрьский свет. Месяц и тринадцать дней, уже почти четырнадцать, она тут.

– Я хочу домой, – тихо сказала Вера Б.

– Подходите после группы, поболтаем, – предложила психологиня.

Вера Б. равнодушно кивнула. Психологинь она сторонилась. Да и как можно рассказать о том, что с ней случилось. И все ли можно? А если у нее заподозрят психическое расстройство? И Петр Иванович назначит таблетки, от которых она совсем перестанет соображать? Превратится в овощ. Подходите, поболтаем… Пизда тупая. Но хотя бы «вы», другие сразу тыкают, будто ей пятнадцать лет.

Психологиня объявила, что собрание окончено. Реабилитанты встали в большой круг, положили руки друг другу на плечи и хором затянули завершающую группу терапевтическую молитву:

Господи, неужели она, Вера, обладательница стола из слэбов и эпоксидной смолы за триста тысяч рублей, стоит среди наркоманов и пьяниц и твердит эти проклятые слова молитвы. Она как-то спросила у психологинь, кто ее вообще придумал, и не получила вразумительного ответа. То ли Омар Хайям, то ли какой-то американский пастор.

Реабилитанты, вперив глаза в пол, бубнили про душевный покой, чуть раскачиваясь вперед-назад, и голоса их сливались в утробный гул, отчего казалось, что ничего и никого в этом мире больше нет – только люди, стоящие в кругу, плохо освещенная комната и бесконечное одиночество каждого из них:

Сила в вере? Что за ерунда. Сила в деньгах. В популярности. В женской мудрости. В энергии Свадхистаны – оранжевой половой чакры. Почему она должна говорить о себе, что бесполезна и полна страха? Она – юрист, счастливая жена и мама троих чудесных мальчишек…

«Господи, прекрати уже наконец эту пытку, невозможно стоять в кругу гнусных людей и слушать эту ересь», – взмолилась Вера Б. Эмпатичный господь будто услышал ее молитву – в реабилитационном центре отрубили свет.

⁂

Ужинали при свечах – авария на линии. Обесточенный котел встал, дом начал остывать. Пациенты кутались в толстовки и ели сухой паек – печенье «Юбилейное» и конфеты с белой дрянью внутри. Вера не знала, что муж передал для нее манго и нектарины, любимый шоколад с миндалем и трогательные записки от старших детей. Фрукты и сладкое Алим и Алексей разделили между собой, а записки выбросили в мусорное ведро. Считалось, что они вредят терапии.

Отсвет от свечей делал чуть припухшие от недостатка движения лица пациентов красивыми, смягчал острые черты, румянил скулы, отражался в потухших глазах, наполняя их живой силой. Ели молча. Вера Б. отметила, что впервые ощутила близость с людьми, с которыми вряд ли когда-нибудь оказалась бы за одним столом. И с торговкой собственным ребенком Сашей А. И с наркоманом Ромой М., главным впечатлением в жизни которого стал передоз. Но она оказалась. Чудилось, что сзади – чернота и пропасть, сделаешь шаг – и упадешь, но в этом теплом кругу – жизнь. Даже вкус конфет показался терпимым. Вера Б. пообещала себе написать об этом в дебильном дневнике. Рядом она вдруг почувствовала Сережу, отвернулась от стола и мысленно уткнулась в его плечо.

После ужина Вера Б. решила все же поговорить с новой психологиней. Возможно, получится наладить с ней контакт и уговорить выпустить ее на волю. Главное – вести себя адекватно и оперировать разумными аргументами. Но она сможет, она же юрист. Вера Б. подошла к консультантской и неуверенно постучала в дверь.

– Заходите.

Консультантская в зареве свечей выглядела как пещера. Психологиня Анастасия напоминала жрицу.

– Я к вам, – почему-то хихикнула Вера Б.

– Садитесь.

– Мы, юристы, говорим «присаживайтесь».

– Присаживайтесь.

– Можно на «ты», – разрешила Вера.

– Присаживайся, Вера. Как твои дела?

– Домой хочу. Я нормальная, понимаете. Меня лечат тут от любовной зависимости. Идиотизм какой-то…

Психологиня об этом знала: с историями пациентов она была ознакомлена.

– Расскажи о себе.

– Что рассказать?

– Расскажи, как ты здесь оказалась.

И Вера Б. рассказала. Как занималась детьми и домом, как годами только и делала, что засовывала и вынимала обратно посуду из посудомойки. Как вела блог про тонкости материнства и была примером для подписчиков. Как ей всегда хотелось быть правильной – получить правильную профессию, правильного мужчину, правильно, без всяких там кесаревых сечений родить, правильно кормить до двух лет и правильно воспитывать. И Вере Б. всегда это удавалось, а потом она познакомилась с сумасшедшим художником-некрофилом. И все рухнуло. Да, она влюбилась. Нет, не так. Она проснулась.

– Как ты чувствовала себя с ним?

– И хорошо, и плохо.

– Как это, объясни.

– Я будто достучалась наконец до себя настоящей. Неправильной. Плохой. Наверное, это покруче любой наркоты – соединиться с собой. Это и хорошо, и невыносимо.

– Как ты думаешь, что мешает тебе быть собой без него?

– Без него мне не нужно быть собой. Без него мне нужно быть правильной. Нормальной.

– С ним можно быть плохой?

– Абсолютно. Просто тварью. Сережа так меня и называл. Сука, тварь.

Про сеансы кормления Вера Б. мудро умолчала, опасаясь обзавестись психиатрическим диагнозом.

– Тебе это нравилось?

– Это как-то странно. Разве я тварь? – Вера вопросительно посмотрела на психологиню. – Впрочем, наверное, тварь. Мужу изменяла. Детей с няней бросала, а сама к нему в гостиницу ездила. Зачем?

– Как ты сама думаешь, зачем?

– Сережа холодный. Я даже в постели с ним замерзала. И острый. Как утес. Я ранилась об него. Мне казалось, еще немного – и я его отогрею, сглажу неровности. Вдохну в него жизнь. Наполню любовью. Только выходило наоборот – он наполнял меня смертью. Захотелось взять бейсбольную биту и разъебать все к херам, понимаешь?

– Встретились любовь и смерть, – подытожила психологиня.

– Типа того.

– Понятно. Что было дальше?

Что было дальше? Дальше художник из инстаграма[11] поселился в Вериной голове. Дни и ночи напролет она думала только о Сереже и вела с ним внутренний диалог. Стоило Вере закрыть глаза, как он будто входил в нее сзади и держал одной рукой за шею, засовывая чуть соленые пальцы другой в ее открытый рот. Ей казалось, будто он входит в нее не только членом, а весь целиком. И телом, и чем-то бо́льшим. Всем существом. Она воображала, как они живут вместе в доме, который он построил, хотя было очевидно, что он никогда этого не сделает. Или гуляют по пляжу, и морская пена обволакивает их ноги. А впереди скачет и оставляет ножками ямки в песке их сын. Четвертый мальчик. Или лучше девочка? И они вместе выбирают в «Икее» диван в гостиную. Впрочем, нет, вот этого не надо, известно, что в «Икее» семьи рушатся… Да и «Икеи» больше нет. Все это было дико и нелепо, но Вера ничего не могла с собой поделать.

Потом стало хуже. Инстаграм[12] запретили. Искусство тоже. Хвастаться домом, детьми и нарядами стало негде. Художник бросил рисовать и подался в пекари. Ну, так он сказал. Бедный.

Как дни проходили? Никак. Посуду туда, посуду обратно. Муж бесит. Дети играют в свои бесконечные беспечные игры. Старший валяется на диване с телефоном, надо бы телефон, конечно, ограничить и на дополнительные занятия записать. Средний сын смешной, говорит, что хочет дворником стать.

– Ты в комнате своей для начала порядок наведи, – ржет, не отрываясь от телефона, старший.

Младший заходит на кухню весь в каких-то крошечных, прилипших к нему шариках. Угрюмо садится на стол, просит сварить ему «дельвья». Деревьями сын брокколи называет. Странно, он их терпеть не может.

– В чем это ты? – Вера стряхивает с него белую наэлектризованную крупу.

Сын молчит, явно наполненный тайным знанием. Вера видит на полу еще шарики, идет по следу, который приводит ее в мужнин кабинет. Весь пол белый. Посреди кабинета – сдутый огромный пуф, из которого, как начинка из новогодней утки, вывален пенопласт. Гора пенопласта. Миллионы белых шариков. С тремя детьми правильная Вера давно научилась орать матом молча.

Она закрывает дверь, выключает свет и ложится на диван. Ей на грудь запрыгивает кот и начинает топтаться, как медведь перед сраньем. Муж так всегда про него говорил, а Вера смеялась. Она смотрит в темноту и слушает тишину. Кот тычет в нее усами и требует любви. Вера не может отказать – живое, теплое существо. Чешет. Дверь распахивается, темень, как нос корабля лед, разбивает электричество из коридора, и в кабинет забегает средний мальчик. В руках у него пакетик. Он держит его над Вериной головой. В пакетике – выпавшие зубы.

– А будут подарки от зубной феи?

– Будут, – обещает Вера.

– А когда?

– Завтра утром. Положи зубы под подушку. И принеси мне телефон.

Сын приносит телефон, и Вера пишет мужу, чтобы тот купил по дороге домой шоколадное яйцо. Нет, три яйца, иначе другие дети расстроятся. Выбьют еще специально зубы… Она смотрит в потолок, и ей кажется, что она видит комнату Сережиными глазами. Что он внутри нее и тоже чувствует прикосновение кошачьих усов к щекам и слышит его тихое горловое урчание. А сама Вера покидает свое тело и парит вокруг изящной люстры. Долго думали, вешать ли в кабинет люстру или остановиться на точечных светильниках. Решили все же люстру, с хрустальными каплями. Не очень подходит по стилю, но с ней как-то уютнее, иначе кабинет больше похож на офис. Внизу она обнаруживает себя раскинувшейся на сером диване и придавленной увесистым котом. Заводчики обещали, что он будет не больше пяти килограммов, а он все десять. Заходит младший ребенок. Устраивается рядом с котом, уверенным движением задирает ее свитер и присасывается к груди. Замирает. Вера лежит на диване с котом и сыном. Длинные с рыжим отливом волосы разметались по подлокотнику. А вокруг – снежный покров из пенопласта. И ее, Веры, в ней больше не осталось. Остался только Сережа.

⁂

– Если подумать, то совершенно обыкновенный. К тому же бедный. У всех богатый любовник, а у меня бедный. – Вера Б. постепенно возвращалась из воспоминаний в настоящий момент.

Нарколожка, психологиня, свечи. Свечи, психологиня, нарколожка.

– Бедный мужчина – опасный мужчина, – заключила Вера Б.

– Почему опасный? – заинтересовалась психологиня.

– Ну, с комплексами. Так психологи говорят. К тому же как он будет обеспечивать семью?

– Какую семью?

– Нашу с ним.

– Ах, ты уже об этом думаешь…

– Конечно. Я по знаку зодиака Дева. Мне важны удобство, комфорт, чтобы все было по плану.

– А Луна где?

– В Рыбах.

– Это многое объясняет… Почему ты решила, что он… бедный?

– Он сам так про себя говорил. Странно, правда?

– Как ты думаешь, почему он так говорил?

– Наверное, чтобы я к нему особенно не приближалась. Красный флажок… Ладно, поболтать с ним было интересно, но с подругами тоже можно поболтать. А секс фантастический. С ним я кончала, не включая воображение…

Психологиня улыбнулась.

– Но и с мужем ведь неплохой… – Вера Б. пожала плечами.

И вот Сережа пропал. В августе. Без причин и без объяснений. И не просто пропал – он ее заблокировал. Вера вновь и вновь перечитывала их переписку, большую часть она стерла, но кое-что осталось. Что она сказала не так? Или, может быть, чем-то уязвила на последней встрече? Поправилась, показалась ему толстой? Пописала в душевой кабине, а он заметил? Нет же, они потом общались, сообщениями перекидывались. Наверное, его забрали на войну. Или посадили. Или убили. Или это она, Вера, его чем-то отпугнула? Вот дура, написала про кровать… Вере стало казаться, что Сережа постоянно находится рядом, и она начала с ним тихонько разговаривать. Вслух. Да, боролась с наваждением – медитировала на «Госчелобите», заказывала разный хлам на «Вайлдберриз». Не помогло.

– Телик спас, – вспомнила Вера, – там говорили, что Плутон скоро поменяет знак. Вы знаете, что это означает?

– Это к переменам… – неуверенно ответила психологиня.

– Да, к трансформации. Отношения выйдут на новый уровень, так по телику говорили, понимаете. Наши с Сережей отношения выйдут на новый уровень.

Психологиня растерянно кивала.

Муж между тем заметил, что Вера все кому-то улыбается, смеется, о делах себе под нос рассказывает. Предложил поехать в санаторий – нервы подлечить. Голову. Вера и согласилась. На свою голову, Вера Б.

Сверху на нее будто упала бетонная белая плита. Невесомая, потому что плита была беспощадным электрическим светом. Вера ослепла на мгновение и первое, что увидела, были ее руки, смиренно лежащие на коленях. Подмерзшие пальцы, на безымянном – обручальное кольцо в форме гайки с крупным камнем. У мужа такое же. Делали на заказ у знакомого ювелира. Маникюра нет. Надо на свободе сделать. И гайку снять.

– Свет дали, – сообщила психологиня очевидное.

Говорить больше не хотелось. Вера поежилась и поплотнее завернулась в кашемировый палантин.

– Спасибо, что поделилась, – поблагодарила Анастасия. – Как ты сейчас? Что чувствуешь?

– Холодно. Здесь очень холодно.

– Электричество есть, скоро станет тепло. А внутри что чувствуешь?

– Думаю, где теперь Сережа. Что я сделала не так. Почему он исчез. Почему заблокировал? Почему мои последние сообщения ему были удалены? Я вроде ничего не писала. Или писала? И выходит, муж обо всем узнал, раз меня сюда упек лечиться от любовной зависимости.

– Это твои мысли. А что ты чувствуешь?

– Я не знаю.

– Вера, посмотри вот сюда. – Психологиня сделала жест рукой в сторону стены, на которой рядом с графиком месячных висел большой кусок ватмана «Таблица чувств».

«Уже и чувства заковали в таблицу», – подумала Вера Б. Она замечала ее и раньше, но всегда отводила взгляд, испытывая раздражение. Такое же, как и на каждой групповой терапии, где непременно надо было называть чувства, которые ты испытываешь, сидя на облезлом стуле в кругу потерянных для социума придурков. Вера, будучи женщиной неглупой, быстро сообразила, какие чувства были в клинике в приоритете – благодарность (за неудобные койки, перекуры по расписанию и тошнотворную еду), спокойствие (иначе пристанут и начнут пытать, что не так, расскажи, Вера Б., что тебя тревожит, а то и таблеток дадут, от которых минута превращается в час) и надежда (на то, что она вылечится от любви и станет здоровым, удобным человеком). Поэтому, когда к ней приставали с чувствами, она талдычила:

– Благодарность, спокойствие, надежда. Благодарность, спокойствие, надежда.

– Давай, назови зверя по имени, – не унималась психологиня.

Вера Б. прошлась взглядом по табличке:

Ей казалось, что чувства отделяются от бумаги, начинают кружиться по комнате, заполняя собой пространство. Сквозь черные объемные буквы она видела желтоватого цвета стены, окно – жалюзи не по размеру, засаленные задницами реабилитантов диваны, монументальный стол на львиных ногах, дичь, конечно, безвкусица, ветхий линолеум на полу. Чувства пружинили, увеличивались в размерах и становились больше того странного пространства, в которое были заключены. Больше Веры Б. Некоторые из них стали неприятно пульсировать.

– Обида. Недоумение. Страх.

– Чего боишься сейчас?

– Что я никогда его больше не увижу. Никогда.

По Вериным щекам, казавшимся бледными от электрического света, потекли слезы. Дверь беспардонно распахнулась, и на пороге появился руководитель психологинь Алексей. Выглядел он как охотник, подстреливший нестыдную дичь. Объемные буквы, из которых складывались чувства, рассыпались и черными шариками рухнули на линолеум. Шарики убирать потом сложно будет, мелькнуло в голове у Веры Б. За ним так же вероломно в кабинет ввалился консультант Вова – в руках у него были пакеты из «Вайлдберриз».

– У меня консультация, – опешила психологиня.

– А у меня новый пац! – Алексей выпучил серые глаза в ее сторону. – Психический. Генерализованное тревожное расстройство. Напряжение, правда, снимает не бухлом.

– Веществами?

– Нет. Тут кое-что поинтереснее. Со слов заказчицы, супруги, целыми днями трупы рисует, прикинь? С августа в психушке, забрали по интервенции, оттуда решили к нам: пролечить от зависимости.

– Зависимости от чего?

– От смерти, – серьезно сказал Алексей. – Жена просто больше с ним не может: говорит, вся квартира в трупах. Вот вещи его. – Он поставил пакеты в угол. – А вот и он сам. Художник наш.

В консультантскую зашел Сережа. Вера Б. понимала, что происходит то, чего в реальной, не кинематографической жизни произойти никогда не могло, но это произошло. Сережа с отрешенным лицом, запавшими, словно в агонии, глазами, в простой черной толстовке стоял на пороге и смотрел куда-то внутрь себя. Вера сидела как оглушенная. Даже сейчас, в убогих резиновых тапках и этой странной комнате с таблицей чувств и графиком месячных на стенах, он казался скалой. Неприступным утесом. Вокруг которого печально летала, как чайка, Вера Б. и кричала на своем чаячьем хохочущем языке. Она перевела взгляд на таблицу и сразу выделила одно чувство. Ошарашенность. Вера была ошарашена.

– Заведи на него дело, он, правда, под «галкой» и крыть его будет еще дня два. Но на вопросы, кто и откуда, сможет ответить.

– А ты, Вера, топай на группу. У вас вечернее мероприятие – круг чувств, – строго напомнил Вова. – Сейчас веду всех на перекур. Шапку надень, а то простудишься еще. Что я мужу твоему скажу?

– Привет, – кивнула психологиня Сереже. На ее лице была смесь изумления и жалости.

– Это вы меня в психушку отправили? – Он криво улыбнулся.

– Нет, не я.

– Жена твоя, художник, тебя туда отправила. И сюда тоже. А вы что, знакомы? – удивился Алексей.

– Знакомы, – кивнула психологиня.

– Ну, потом расскажешь, мне бежать надо. Хорошо, что знакомы, доверия больше будет.

Вере хотелось кричать, что они тоже знакомы, да какое там знакомы. Она молоком его своим кормила. Но она не могла даже открыть рот. Ошарашенность сменилась облегчением: Сережа жив, жив, не умер, вот он, рядом стоит, и на войну его не забрали. И не посадили. Ну, почти не посадили. Психушка, наверное, лучше, чем тюрьма. И она, Вера, сделала все так, ничем его не обидела, выходит, нормально все с ней… Да, это он, лицо его с греческим профилем. Волосы густые, как у манекена. Он и сам похож на манекен. Даже ходит будто на шарнирах, чуть раскачивается всегда – и сейчас раскачивается. Вере захотелось лечь и уткнуться лицом в диван, как бы она сделала дома. Но она вспомнила, что на нем сидят противные реабилитанты в несвежих трениках, и не стала этого делать.

А Сережа, скотина, даже не посмотрел в ее сторону. А психологиню узнал. Выходит, они знакомы. Откуда? Неужели тоже по инстаграму[13]? А если она одна из его мертвых телок? Вера ощутила, как в область солнечного сплетения вошел невидимый острый колышек, и дышать стало трудно. «Ревность, ревность», – понимающе подсказывала ей таблица чувств.

Она встала с дивана и хотела выйти, напустив на себя спокойствие и уверенность. И надежду. Звали же на круг чувств. Но на пороге развернулась и подошла к Сереже:

– Обними меня, – попросила она.

– Ничего не понимаю. Меня же убили, где Лозовский? – пробормотал Сережа и как-то механически, как робот, все же обнял ее.

От него пахло прокисшей одеждой, но Вере нравился этот запах. Он был человеческий. Живой.

– Вера, с тобой все в порядке? – Психологиня уже крутилась рядом, как лисица.

– Любовь, – ответила Вера Б. – Я испытываю любовь. Ошарашенность. Эйфория. Счастье. Облегчение. Ревность. Нежность. Надежда. Вера. Это любовь.

Она закрыла лицо руками, скрывая смех, даже хохот, который рвался наружу. Она, Вера Б., здесь и сейчас хохочет в нарколожке, куда ее засунул муж лечиться от любовной одержимости художником-некрофилом из инсты[14]. Которого тоже засунули в рехаб лечиться от зависимости… нет, не от Веры, а от трупов. Это обидно. И завтра они вместе будут есть бумажную кашу за длинным столом, покрытым липкой скатертью в блеклых фруктах. И курить под конвоем четыре раза в день по десять минут. Это очень, очень смешно. Любовь – это вообще очень смешно. В темном коридоре Верин хохот все же прорвался наружу, и откатился от стен, и вернулся в нее, и она даже чуть не сшибла парочку алкашей, спешивших на перекур.

– Над чем смеешься? – спросили алкаши.

– Над своей зависимостью! – кричала Вера.

– Иди дневник попиши, – посоветовали алкаши.

На перекуре, затягиваясь тонкой сигареткой со вкусом шоколада, Вера Б. решила молчать о том, что новый пациент и есть причина ее попадания в рехаб. Даже новой психологине не скажет. Потому что тогда ее отправят в другую клинику, мотивируя это необходимостью тотальной сепарации от предмета одержимости, а они с Сережей должны быть вместе. И домой она больше не хочет – там посудомоечная машина. И муж бесит. Нет, нет, уж лучше тут. Будет нервы лечить. И голову. И Сережа рядом. Только бы он не проговорился. Неужели не помнит ее? Или помнит, но сделал вид, что не знает? Ах, он же под транками. Но психологиню-то вспомнил. Вероятно, тоже был ошарашен. Разве можно забыть ее, Веру? Веру Б. Нет, ее, Веру, Веру Б., юриста, счастливую жену, кормящую мать троих мальчишек и просто красивую женщину, забыть никак нельзя.