Сережа сидел на лавочке и смотрел, как дети резвятся в фонтанах. Лавочка почти обжигала – так нагрелась на солнце. Даже краска, кажется, стала плавиться. Но Сережа посидел немного и привык. Фонтаны били прямо из земли. Дети то зажимали их руками, то с визгом подставляли под струи загорелые тонкие ноги. Вода летела вверх и рассыпалась крупными плотными каплями. «Ледяная, наверное, вода, – решил Сережа. – Прямо из трубопровода. Простудятся еще. И умрут». Хотел сказать об этом мамашам, которые вместо того, чтобы следить за потомством, щебетали о чем-то своем, но не стал.

«Мамаши-развиваши, – сказал про себя Сережа. – Мамаши-какаши».

На самом деле его звали как-то иначе. Как именно, он не помнил. Все почему-то называли его Сергеем. Он, главное, сто раз уже скажет – не Сергей я, не Сергей. А все продолжают – Сергей то, Сергей се. Как-то пришел знакомиться с мамой будущей жены, Нелли Ивановной. Представился настоящим именем. Нелли Ивановна накрыла щедрый стол: и рыбу в кляре приготовила, и пирогов с яйцами и луком напекла, и штоф с водочкой на середину выставила. Сережа от водки отказался, чтобы не показаться возможной теще пьяницей. А Нелли Ивановна, будучи дамой в возрасте, ни в чем себе не отказывала и осуждения не боялась. Наливая очередную стопку, она заметила:

– Чем меньшими порциями пьешь, тем быстрее пьянеешь, не правда ли, Сергей?

В тот момент он окончательно смирился с Сергеем. Наверное, это и было его подлинное имя, просто мама его не почувствовала. По- своему назвала. А он – Сергей. Сережа. Сереженька. Серый. Волк. Волчок.

Мама, конечно, за ним лучше следила, чем эти мамаши-какаши. В фонтаны бы купаться точно не пустила. Когда болел, у постели сидела, про волшебника Изумрудного города читала, а на ночь к пяткам привязывала бинтом кружочки соленых огурцов – они болезнь вытягивали – и носочки вигоневые сверху надевала. Заговор еще читала, от всяких хворей. В ванне, когда купала, приговаривала: с гуся вода, с тебя вся худоба. Хотя худобы в нем не наблюдалось, Сережа рос мальчиком плотным и складным. Как купидон. А сейчас что? Недавно в очереди у кассы в продуктовом подслушал двух развиваш. Одна жаловалась, что ребенок у нее температурит. А другая ей отвечает:

– Так поставь ему мультики и дай конфет.

Это что за лечение такое? Дичь. Сережина мама включала ему разве что «Спокойной ночи, малыши». Для мультиков есть каникулы и ДК ЗИЛ – там на большом экране «Ну, погоди!» показывали и «Кота Леопольда». А конфеты выдавала по случаю: за хорошие отметки или на Новый год.

Многие, правда, думали, что это не мама его, а бабушка. Сережа в такие моменты мамы немного стеснялся. А потом спохватывался, что стесняется, и жалел. Так жалел, что слезы на глаза наворачивались. Молодая у него мамочка, красивая. Вон волосы какие, кудри огненно-рыжие. Мама их подкрашивала каким-то порошком, в воде его разводила, а на завивку брала сына с собой в парикмахерскую. Там на волосы наносили химический состав, жутко вонючий, будто собачья шерсть паленая или жженые ногти. Впрочем, родила мама его действительно поздновато по тем временам – в сорок лет. Единственный поздний ребенок. Отцу примерно столько же было. Родительство они с благодарностью и пиететом приняли, потому что шли к нему долго и унизительно, через бесконечных врачей и взгляды сочувствующих. Так долго, что силы у них закончились. Мама так и говорила:

– У меня совсем нет сил. Совсем нет сил.

Оно и понятно, откуда силы в таком возрасте…

Мальчик из фонтанов выскочил и к какашам-развивашам побежал. Бежит, радуется, головой мотает. «Сейчас упадет», – пронеслось в голове у Сережи. И точно, грохнулся мальчик и стал орать на весь парк.

– Дима! Под ноги надо смотреть, дебила кусок! – бросилась к нему мамаша.

«Сама ты дебила кусок, – тихо пробурчал Сережа. – Нервы ни к черту, а туда же, рожаешь. Орешь тут теперь, как боцман в шторм».

Его мама никогда его дебилом не обзывала, наоборот, он был ее Финист-Сокол-Ясный. Необыкновенный ребенок. Светлая голова. Награда и отрада. Смысл жизни. Больше всего на свете мама боялась, что Сережа возьмет и умрет. Столбняк подцепит, или сердечко во сне остановится. Есть же такой синдром внезапной детской смертности. Смерти то есть. Поэтому до пяти лет он даже в жару ходил в плотных штанах. Одни ему особенно нравились – цвета морской волны, с вышитыми на коленках желтыми утятами. А ночами мама почти не спала – все слушала его дыхание и, если оно затихало, пугалась и начинала ребенка трясти. Октябрьский вечер, когда у Сережи воспалился аппендикс, он запомнил на всю жизнь. Живот болел до слез, мама вызвала скорую, которая и без того была у них частой гостьей. Забрали в больницу. Посадили внутрь кареты, запряженной хмурым водителем, и повезли в неизвестном направлении – из машины ни двора, ни улицы не разобрать, только трясет сильно, Сережу аж в воздух подбрасывало. Мама рядом устроилась, на откидном сиденье. В салоне было темно, и мир казался холодным и синим, как разлитые чернила. Или сапфир. У мамы кольцо с сапфиром было, Сереже нравилось его на мамином пальце крутить. В больницу она его не надела, конечно. По ее лицу, искаженному отчаянием, метались то тени от фонарных столбов, то блики от фар. А потом потекли слезы. Мама смахивала их пальцами и сморкалась в платочек, белый, но во мраке ставший тоже сапфирово-синим.

– Отца моего вот так в скорой везли. И не довезли, – глухо, будто в себя, сказала мама.

– Как это, мам? – спросил Сережа.

– Умер по дороге.

Сережа так остро почувствовал мамин ужас, что хотел заплакать, но не смог. На секунду он будто прикоснулся к бездне, куда ушел отец матери в карете скорой. И куда уйдет мама. И куда уйдет он, Сережа… Руки перед собой протянул, чтобы бездну потрогать, и тепло почувствовал. Как странно, должен же быть холод. А тепло. Глаза открыл. А это мама на колени рухнула у лежанки, обитой чем-то рыжим и гладким, и его обнимает. И они вместе к потолку подскакивают. И живот болит невыносимо. Бездна и мама… Но тогда все обошлось: Сережу прооперировал хирург от Бога, через неделю его выписали домой, и еще пару лет он сидел на парной курятине и мыл руки раз по двадцать в день. До локтей, чтобы наверняка. И как-то в процессе борьбы с микробами обнаружил в сколоченном отцом ящичке газету «Мегаполис-Экспресс». На первой полосе – он даже сразу не понял что. Пригляделся – а это труп вскрытый. На животе лежит, а все разрезано: спина, ноги до самых пяток. И череп тоже, только не вдоль, а поперек. А крови нет почему-то. Он газету у себя под кроватью, за ночным горшком, спрятал и иногда, когда дома никого не было, вытаскивал – посмотреть на труп, испытывая смесь отвращения и любопытства.

Отец, наоборот, не баловал Сережу своим вниманием. Когда сын проказничал, говорил ему:

– Что ты маешься, ляг, поспи.

Он и спал. В снах Сережа бегал по асфальту в одних трусах, с голыми ногами, ел конфеты с земли и ничего не боялся. А когда не спал, то рисовал. В пять лет рисовал. В десять. И в пятнадцать, когда все нормальные люди на дискотеках головами трясли и пыхали в подъездах. В Сережины шестнадцать мамина подруга рассказала, что ее сын поступил в Полиграфический на худграф. Даже уже где-то выставлялся. Ну и всегда можно пойти на Арбат – прохожих рисовать или картины продавать. Сын маминой подруги в классической манере рисовал. Главное, не нонконформист. А то нонконформистов как-то бульдозерами с землей сровняли. Не слышали, нет? Так вот, приехал бульдозер по приказу Хрущева и все картины уничтожил. С нонконформистами.

– Так это давно было. Сейчас другие времена, – заметила мама.

– Времена всегда одни и те же.

– А наш тоже рисует, – вспомнила мама.

И Сережа поступил в Строгановку. Строил на белоснежном ватмане голову Аполлона, выезжал на пленэры в Коломенское. Проходить практику его отправили в высотку на Котельнической набережной – реставрировать потолочные росписи в духе соцреализма и облупившиеся барельефы. А она призраками кишит. Фантом Роберта Рождественского по главному подъезду шастает, «Чтоб жила на свете мама» декламирует. Дух балерины Улановой, босой, с изуродованными пальцами на ногах, пуантами, висящими на шее, потрясает. Сегодня можно спокойно сказать, что призраков видишь. А тогда за такое могли и в Ганнушкина отправить. Когда Сережа окончил Строгановку, мама заявила, что она свою главную миссию – сделать из сына человека – выполнила, и приготовилась умирать сама. Собственная смерть ее не пугала. Насчет имущества распорядилась: квартиру на Сережу, дачу на отца. Платье себе похоронное приготовила, пестрое такое, и в шкаф положила на видное место. Платье год лежало, два лежало, а потом пропало.

– Черт-черт, пошутил и отдай, – просила мама, но черт оказался вредным, платье так и зажал.

Удивительно, но мама Сереже тогда старушкой уже казалась. Это сейчас тетки лицо себе наколют так, что оно на мяч резиновый похоже, всё молодятся, будто им двадцать. Гормоны еще принимают, эстроген вроде. Старости боятся. Смерти. Сереже скоро сорок три, а он будто умер. И сил ни на что нет. Страшно представить, как он будет чувствовать себя в пятьдесят. Надо тоже завещание написать. Отец, главное, с возрастом, наоборот, только молодел: благородно высох, очки купил в модной оправе, плотничать стал. Сначала комод советский с помойки приволок, отшкурил, покрасил, фурнитуру поменял – получилась конфетка. Ну, так мать его работу оценила. Потом столы стал делать из пней, которые в дачном лесу находил, выкорчевывал их и на тележке домой привозил, мощный старик. Еще вешалки из коряг сооружал…

А Сережа сам корягой себя чувствует, хотя с виду и не скажешь. Хорошо, собака есть. Она вытаскивает. На прогулки в том числе.

– Зена, Зена, иди ко мне, – позвал он собаку.

Зена подбежала и посмотрела на хозяина серьезно, но с легкой тревогой и обожанием, как любящая женщина. Женщинам он нравился – тело красивое, вовсе и не коряга, а сильное гладкое дерево, волосы с сизым отливом, член крепкий, черты лица будто угольный набросок, четкие, лаконичные, профиль греческий. Профиль вообще никому покоя не давал: каждая обязательно проводила пальцем линию от лба к носу и вниз по губам. О нижнюю спотыкалась и заканчивала путь на выступающем подбородке. Жена в том числе. Сережа от этого жеста сразу закрывал глаза и голову запрокидывал. Даже от одного воспоминания. Вот и сейчас запрокинул.

– Мужчина, это ваша собака? – поинтересовалась одна из развиваш.

– Моя, – кивнул Сережа.

Зена в подтверждение этого факта села рядом на землю и прижалась горячим боком к его ноге. Задышала часто.

– Тут дети гуляют! А если она покусает кого-нибудь? Уберите собаку немедленно!

За спиной мамаши появилось еще несколько недоброжелательно настроенных силуэтов. У одной в руках Сережа заметил игрушечные грабельки. Спорить с воинственными деметрами Сережа не решился, подцепил Зену на поводок и пошел по аллее к выходу из парка.

⁂

Да, лучше с женщинами, конечно, не связываться. Они любят деньги, любят успешных мужчин, разных там банкиров, инвесторов, меценатов, пассивов, которые в нулевые успели напиздить. Попрыгают на Сереже, прикоснутся к бездне и выискивают другого, побогаче. А Сережа был бедным. Талантливым, красивым, с греческим профилем, бодрым членом. Но бедным.

Первый огонь его чресел, однокурсница Вика, ему, конечно, прямо об этом не сказала. Возможно, в силу возраста не могла осмыслить этот существенный недостаток, но чувствовала. Или просто из такта и жалости, хотя выглядела Вика довольно нагло: плотная темная челка до лба, а под ней – оливковые глазищи. На Зену – королеву воинов похожа. И одевалась примерно так же – в полоски кожи и джинсы с дырами. Она просто на СМС и звонки отвечать перестала. Сережа стал ее около дома караулить. Думал, может, обидел чем-то. Или запах от гениталий был неприятный при последней встрече. А может, ее дом террористы взорвали, просто в новостях не говорят. Или к цыганам в рабство попала. Бывают же случаи, мать рассказывала. И докараулился: Вика на иномарке с каким-то старым мудаком приехала. Он дверь перед ней открыл, а она частями из машины выдавливалась и хохотала. До неприличия вульгарная история, а с ним приключилась.

Зато Сережина жена – женщина умная и далекая от пошлости. В Союзе художников работала, пока искусство, в том числе картины, в стране не возбранили. Сулила Сереже протекции и всероссийскую славу. А там и мировую. Только рисуй. Ты же талантливый. Не зарывай дар в землю, развивай. Мама ему тоже так говорила. Он и не зарывал, развивал. А толку-то…

Зена на шпица наткнулась и стала ему аккуратно задницу нюхать. Солнце сквозь кроны каштанов и кленов дотягивалось до асфальта и рассыпалось неспокойными бликами. Если глаза закрыть, то оранжевые пятна увидишь. Как в калейдоскопе. Сережа глаза на секунду зажмурил, но тут же открыл, потому что услышал плач.

– Мама, мама.

Девочка стоит посреди аллеи и плачет. Сережа к ней подошел, оттащив Зену от шпица, спросил, что случилось.

– Я маму потеряла, – ответила девочка.

Сколько ей? Года четыре, может, и больше. Сережа в детях плохо разбирался. Он на корточки перед ней сел, где-то слышал, что, когда с ребенком разговариваешь, лучше пониже наклониться. Зена девочкой тоже заинтересовалась, язык дружелюбно вывалила.

– А во что мама была одета?

– В платье, – продолжала плакать девочка.

– А цвет какой у платья?

– Голубой.

– Давай вместе твою маму поищем, – предложил Сережа. И руку ей протянул.

– Я с вами не пойду, – заявила девочка.

По аллее к ним бежала женщина в джинсах и белой футболке. На ее лице отражался ужас. Девочка бросилась к ней.

– Арина, Арина! – запричитала женщина и прижала дочь к себе.

Сереже показалось, что он слышал, как стучит ее сердце. За секунду мир схлопнулся до женщины и девочки. Собака радостно загавкала, вновь развернув перед ним пространство. Деревья шумели, дети визжали, вдалеке, за парком, погуживали автомобили.

– Тебя собачка не обидела? – Женщина подозрительно покосилась в сторону добродушной Зены.

Девочка вытерла тыльной стороной руки слезы на покрасневшем личике и отрицательно помотала головой.

Сережа потянул поводок и пошел прочь. Собачка обидела… Это мамаша еще не знает, что он сумасшедший. Маньяк. И дома у него трупы спрятаны.

⁂

Чужие дети вызывали в Сереже страх. Он совсем не знал, как с ними обращаться. Свой ребенок у него тоже мог быть. Но его не было. Таня была на шестом месяце беременности, когда они решили отдохнуть пару недель в Турции. Сережа терпеть не мог жару и все эти «олинклюзивы» считал дикой пошлостью, но Таня так хотела на море, к тому же скоро на свет должен был появиться нежный младенец, как с ним путешествовать? В живот назад не засунешь. Таня намеревалась оставить работу в Союзе художников, засесть дома и, как она говорила, «загнездоваться». Сережа был не против – он сам любил гнездоваться. Творческие сборища, поездки по гостям, визиты к родственникам давались ему непросто. Это же надо с разными идиотами расшаркиваться, улыбаться, общаться, слушать ахинею, которую они несут, качать головой. А тут как хорошо – младенец. Надо жене с ним помочь. Идеальная отмазка. В аэропорту Анталии у Тани отошли воды, и через несколько часов в комфортабельной турецкой больнице родился мертвый ребенок. Дали попрощаться. Сережа держал в руках тельце, завернутое в пеленку. Волосики на голове, черные, как у него, шейки нет, будто живой ребенок, розовенький. Тяжеленький уже. Еще теплый. Человек его. Мертвый. Сережа стоял с кульком, как платан турецкий, и плакать не мог. Поскорее медсестре отдал. Тельце с собой в Москву забирать не стали – транспортировка стоила дорого. Похоронили в Анталии, при больнице. Таня потом на могилу летала, пока границы не закрыли, а Сережа не мог.

Мать, как узнала, что они ребенка погубили, ругаться стала. Даже кричать. И что ответственности никакой, и что она на сносях дома сидела, а не по курортам шлялась, и как чувствовала, как чувствовала, и сон плохой видела. И что им не детей рожать, а самим жопу подтирать надо. И все говорила и говорила. А Сережа слушал и не знал, что ответить. А что тут скажешь. Наверное, мама права. Не надо было ехать, не надо.

А потом, наоравшись, на стул села и долго так сидела. Сказала, что рука что-то плохо ее слушается, отнимается. Попросила растереть настойкой из корня топинамбура. От слова «топинамбур» Сережа захихикал. Принес настойку и мать растирать стал. Тело уже старушечье, в папилломах и сосудистой сетке. А она вдруг говорит:

– Ехали они на машине, а машина с обрыва-то и упала. И погибли все.

Сережа удивился, но виду не подал, пузырек с настойкой закрыл и в комнату ушел – телевизор смотреть. На кухне – тишина. Молчит мать. «Господи, наконец-то тихо», – подумал Сережа. Он прилег на свою детскую кушетку, прикрыл глаза и задремал. Мать к нему неслышно подходит и говорит: «Скорую только не вызывай». Он замотал головой во сне, очнулся и на кухню поспешил. Мать лежала в странной позе: ноги на стуле, одна некрасиво вывернута, туловище на полу. Рядом тапочка. Одна. Изо рта доносились неопределимые звуки – то ли храп, то ли свист: «хр-р-щ-щ-щ, хр-щ-щ-щ».

Увидев мать, Сережа сперва будто окаменел. Стоял и пялился на тапку. Даже подойти к ней не мог. В голове – и шум, и пустота. Вернулся в комнату и телевизор погромче сделал. До утра так сидел и смотрел в экран. Кино еще показывали про Эммануэль. Наконец встал и пошел маму проведать – она уже никаких звуков не издавала. Только тогда он 112 набрал, приезжайте, говорит, у меня мама умерла. У меня мама умерла… Врач, крупная женщина с багровым следом от обручального кольца на отекшем пальце, констатировала смерть, предположив, что причиной ее мог стать инсульт. Геморрагический. Вскрытие покажет. Носилок в скорой не оказалось. Сережа бегал на улицу, дворников звал, чтобы тело помогли спустить. Наконец нашел заспанного азиата. Пятьсот рублей ему пообещал за услугу. Маму в плед красный клетчатый завернули, на одеяло плотное положили, лицо уголком с бахромой закрыли. Сережа про платье вспомнил, пестрое такое, которое черт спер. Раньше он над этой историей посмеивался, а теперь ему казалось, что ничего важнее платья нет. И в чем хоронить? Маму вниз по лестнице спускали. Тяжелая она, мама. Один пролет, другой. Рука из пледа показалась, сероватая, с утолщенными от артрита пальцами. Где же платье, куда она его засунула? Может, на дачу случайно отвезла? Надо отцу позвонить, пусть поищет. Маленького его мама в ванной после купания ставила на стул, заворачивала в простынку и относила в кровать. Сережа представлял, что он голубец. Серый фарш в прозрачном жилистом капустном листе. Мама вкусные делала, со сметаной. А теперь она сама как голубец. И он ее несет. Третий пролет, четвертый. Последние их мгновения вместе. Азиат, одеяло, лестница. Лестница, одеяло, азиат.

– Вызвали бы скорую вовремя, может, и спасли бы, – сказала врачиха, когда маму погрузили в карету и за ней захлопнулась дверь. – Но если геморрагический, то, скорее всего, осталась бы инвалидом. В кровати бы лежала и ходила под себя. Может, год, а может, и десять лет. Так что неизвестно, что хуже: смерть или такая вот жизнь.

Сережа вернулся в квартиру, сел в кресло, обхватил голову руками и зарыдал. Кто-то коснулся его плеча. Он ответил на прикосновение и уткнулся в бесконечное тепло. Он знал, что его обнимала мама. Отец в это время просыпался на старой даче, обдумывая, что можно соорудить из очередной удивительной коряги, которую он нашел в лесу.

⁂

Призрак матери Сережу не беспокоил: вероятно, мама выполнила свою земную миссию. Сережа пытался нарисовать ее живую, но перед глазами всплывало тело в пледе. И мамина мертвая рука. Он хотел изобразить и его, но не получалось. Хотя рисовал он исключительно мертвых. Они и сейчас лежат в его квартире. И он скоро их увидит. Как только уберет за Зеной кучку твердых экскрементов в полиэтиленовый пакетик. Мать пакетики тоже не выбрасывала. Она их стирала и, мокрые, лепила к плитке над раковиной – сушить.

А с Викой они после тривиально закончившегося романа встретились лет через десять. Отправились в «Шоколадницу».

– Беспонтовое место, я последний раз тут студенткой была, – заявила Вика. – Надо было в «Пушкин» пойти, блинчики с красной икрой там изумительные.

Сережа решил бывшую подругу добить и предложил попить вина на лавке. Она засмеялась и согласилась. Когда Вика хохотала, то голову запрокидывала назад, и шея ее напрягалась как член. И смех был такой радостный, сытый, здоровый, смех женщины, довольной жизнью, уверенной в правильности каждого своего решения. В «Красном и белом» взяли вина и стаканчики, нашли лавочку, сели. Штопора под рукой не оказалось, и Сережа его шариковой ручкой открыл. Ручку он всегда с собой таскал, делал наброски, в основном людей в нелепых позах. Вино наливать, правда, неудобно было – пробка в бутылку провалилась, мешала. Сережа шутил, Вика с каждым глотком все больше смеялась, на губах каемка бордовая появилась, надо было вино подороже взять, наверное, но чего уж теперь. Пусть пьет что дают. Каемка ей даже идет. Ну и к нему поехали. Жена как раз в Турцию умотала. По ребенку страдала. А он? Он тоже страдал, но, как ему казалось, страдал недостаточно. И поскольку как именно страдать достаточно, Сережа не знал, в нем прочно поселилось чувство вины. За то, что он малоэмпатичен. Снова, снова пошлость… Сережа, когда кончал, руки на Викину шею положил и сжал посильнее. И почему-то инстаграм[1] ее образцово-показательный, как сад пожилой леди, перед глазами всплыл. Вот она с мужем на горнолыжном курорте, оба в пластиковых оранжевых очках, в которых рука с телефоном отражается. Тоже оранжевая. Вот игристое пьют на фоне тосканских холмов. Вика в открытом красном платье на душном мероприятии в загородном яхт-клубе. Мерзость. Позу натужную приняла, чтобы изгибы тела подчеркнуть. Дети еще. Добротные такие, с толстыми ножками, как щенки. Мальчик в белом поло, девочка с мокрыми волосами по пляжу бежит… Дрянь какая. И еще сильнее руки на шее сжал.

– Сука ты. Тварь.

Любовь его первая от неожиданности стала воздух ртом ловить. Глаза выкатила и пукнула. Он пальцы разжал и ржать стал. А она на него смотрела снизу вверх, как собака. Серьезно, но с тревогой. И шею рукой поглаживала. После той встречи как с цепи сорвалась – написывала ему, нюдсы присылала. Полюбила, наконец. А Сережа, как любовница оделась в свои диоры или что она там носила и домой, потрясенная, уехала, достал из-за холодильника большую картонку и ее нарисовал. Живот, грудь, задницу – и все в нелепой позе. Рот в некрасивой гримасе, каемку красную киноварью (van Gogh номер 311, тысяча рублей за тюбик) подчеркнул, глаза закрытые. А потом подумал – и открыл их, добавив белил. Радужка изумрудная, но понятно, что глаза мертвые, что Вика коснулась бездны и так и осталась там, ничего не видят. Следы от пальцев на шее. Руку серую на груди. Страшная какая баба. В гроб краше кладут, как мать говорила.

Мертвая Вика. Сереже впервые за много лет стало как-то особенно хорошо.

– Это что за труп? – с усмешкой спросила Таня, когда вернулась домой.

– Это Вика.

– Круто. Очень талантливо, – искренне оценила жена. – Рисуй, не зарывай дар в землю.

⁂

Интуитивно, как это обычно делают одаренные люди, Сережа нашел новое увлечение: он, как рыбак, вылавливал девушек на сайтах знакомств, которые потом схлопнулись до дейтингового раздела на «Госчелобите», стремительно спал с ними и по горячим следам рисовал мертвыми. Таня молча качала головой, понимая, что у героинь Сережиных полотен, скорее всего, есть реальные прототипы. Супруге было даже немного обидно – ее он никогда не рисовал мертвой. Но претензии предъявлять она не решалась, опасаясь порвать нить с пугающей человечество хтонью, царством Танатоса, которую нащупал Сережа. Творчество она мудро считала выше супружеской верности.

К тому же картины настолько завораживали, в них был и секс как продолжение вечной жизни, и некротика как ее неизбежное завершение, что Таня не только не препятствовала эксцентричным рисункам, но и, наоборот, организовала выставку. Искусство должно шокировать. Выставка имела успех, Сережу заметили, картины стали покупать. Более того, пошли, а затем и посыпались заказы. Заказчики присылали фото своих любовниц, жен и подруг и просили изобразить их мертвыми. Сережа не жалел белил, синей туши и киновари – клал тени под глазами, добавлял глубину открытым в агонии кровавым глоткам и отблеск бездны в радужки мертвых глаз. Обязательно – драматические, некрасивые, неловкие позы. Иногда, завершив очередную работу, он отходил чуть подальше, окунал кисть в баночку с гуашью и сбрызгивал картину алым. Сам художник этот прием находил пошловатым и чересчур прямолинейным, но заказчикам брызги особенно нравились. Да ради бога, ему не жалко. Таня приносила мужу вина, ставила стакан на подоконник, подходила сзади, прижимала к себе его голову с густыми и жесткими, как у манекена, волосами и нежно шептала:

– Мой некрофил.

И Сережа макал кисть в вино и окроплял полотна россыпью капель. Ему нравилось препарировать смерть. В закатном мраке Танатоса он чувствовал себя спокойно. Тут не нужно притворяться живым и счастливым, как это делают другие. Сереже стала, а может быть, и всегда была органически чужда радость, все это навязанное маркетологами счастье от простых вещей. Улыбки, любимые, мечты, подарки, рассветы, торговые центры, новые автомобили, часы, айфоны, застолья, тосты, теплые лицемерные слова, фарисейские объятия. Особенную брезгливость он ощущал в праздники. Даже в соцсети не заходил, чтобы не видеть в ленте милые детские лица, елки, шары и сентябрьские гладиолусы. Сколько было бы сейчас его ребенку? Его дочери. Он водил бы ее в школу? Выкладывал бы фотки с подписью «маленькая принцесса»? Отвратительно. Или это нормально? Маленькая принцесса… Какая пошлость. Нет, лучше скрыть подальше, забиться в нору с трупами, от этой славящей жизнь вакханалии. А скоро снова первое сентября. Снова эта ликующая канитель и ахи восторженных родителей…

Телефон зажужжал в заднем кармане джинсов. Джинсы были смешные, завязывались спереди на веревочку. Как утверждала Таня, инфантильные.

– Но талантливый мужчина – всегда немного ребенок, – спохватывалась она, боясь его уязвить.

Сережа достал аппарат и увидел сообщение от приятеля, бывшего мастера перформанса по фамилии Утюг: «Лозовский умер. Похороны в среду на Троекуровском в 11:00».

Сережа отметил про себя, что дожил до такого возраста, когда знакомые люди начинают умирать, и это странно. Лозовский, не старый еще, довольно известный в прошлом художник, писавший в духе неореализма, не был его другом, так, пересекались иногда на мероприятиях и обменивались лайками в соцсетях. И поди ж ты, умер… Похороны он любил и старался, если случалась такая оказия, их не пропускать. Смерть другого человека и ее вещественные доказательства в виде гроба, вмиг постаревшего и зачерствевшего тела, противной на вкус кутьи, все это было почти единственным, что дарило ему ощущение собственного праздника. Он-то жив. Все еще можно исправить. Может быть, будет еще ребенок. Маленькая принцесса. И фотки ее он выложит в ленте. И выставки будут. И искусство. Когда рак на горе свистнет, как добавляла мать. Или Плутон поменяет знак, как обещают по телевизору. Может быть, он даже станет нормальным – то есть начнет радоваться красивым корягам, как его отец. И причудливым подставкам под горячее и прочему барахлу с «Вайлдберриз», как его жена. И скажет Тане, что любит ее. Она наверняка решит, что он совсем спятил…

Сережа пообещал приятелю быть на похоронах, еще раз удивился, как это в такой погожий день кто-то умудряется умирать, и обнаружил, что Зена куда-то запропастилась.

– Зена! – позвал он, но собаки нигде не было.

Сережа решил присесть на лавочку и подождать, когда собака все же вернется. Лавочки поблизости не оказалось, и он присел на клумбу, из которой торчали скудные городские хризантемы. Зена появилась через пару минут, распространяя вокруг себя отвратительный запах. Он хотел застегнуть карабин на ее широком потертом ошейнике, но псина уворачивалась, со счастливым лаем увлекая его за собой. Сережа послушно последовал за собакой. Она устремилась на лужайку, которую местные дети использовали как футбольное поле, и внезапно рухнула на землю. Зена извивалась, громко фыркала, лапы ее мелькали в полуденном жарком мареве. Сережа испугался, что у нее случился эпилептический припадок – такое с Зеной иногда случалось от излишнего возбуждения. Он подбежал поближе и обнаружил, что его питомица тщательно вываливается в мертвом голубе. Стало понятно, чем от нее так нестерпимо воняло.

– Любишь мертвечину, сучка, – улыбнулся Сережа. – Паразитов отпугиваешь.

Стараясь не дышать, он все же подхватил счастливую псину на поводок, не забыв сфотографировать распотрошенную ею тушку птицы на телефон – для вдохновения. В телефоне у него хранилось много некротики. Психотерапевтка из государственной программы психологической помощи населению, к которой его отправила Таня, заметив, что тема Танатоса, кажется, переходит из эскапизма в одержимость, предположила, что это его способ борьбы с тревогой. Со страхом перед своей смертью.

Причины для тревоги были. После того как искусство в стране запретили, рисовать трупы Сережа мог только для себя – никаких демонстраций. Сайт, который с любовью сделала для него Таня, был уничтожен в одно мгновение. Это раньше нужны были бульдозеры, сегодня все решается одним распоряжением сверху и нажатием правой кнопкой мыши. Покупать работы современных художников стало опасно – за это можно получить статью. По сути, Сережа стал арт-преступником. Но, помимо тюрьмы, он действительно опасался, что его убьют. Выходит, раскусила его психотерапевтка…

⁂

В Сережиной квартире передвигаться свободно, не спотыкаясь о холсты, потерявшие надежду быть схваченными багетом, можно было разве что в коридоре. Остальное ее пространство занимали трупы. Точнее сказать, изображения мертвых.

В детстве Сережа очень боялся войны. Почему – непонятно. Психотерапевтка называла это «бессознательным страхом, который вызван коллективной виктимной травмой». Сережа вырос, война случилась. В своем неспокойном воображении он тут же оказался в плену, где его зверски пытают, возможно, даже насилуют и в конце концов убивают. Вешают на дереве или душат, засунув голову в плотный черный мешок. Или сжигают заживо в сарае, как в жутком фильме про фашистов, который он видел лет в семь по каналу «Останкино». Там, правда, главный герой, мальчик, в печку спрятался. А Сережа тормоз, он спрятаться не успеет, его голыми руками можно брать и жечь… В телеграм- каналах он разглядывал фотографии уничтоженных многоэтажек, вываливающих внутренности человечьего быта, тлеющих домов, подорвавшихся на минах пехотинцев, застреленных танкистов, изуродованных мирных жителей, которые пытались спастись кто на машине, кто на велосипеде.

Он смотрел, и смотрел, и не мог перестать смотреть.

Делал и делал скриншоты, и, как потом оказалось, не зря, потому что доступ сперва к телеграм-каналам, а затем и к мировой сети ограничили, оставив только сайт «Вайлдберриз» и государственные ресурсы, где нет войны и смерти, а есть только мир и жизнь. Вот, посмотрите, открылась новая поликлиника с буфетом, пожалуйста, кофе, пирожные, бутерброды с семгой – все для пенсионеров. Вот построили и запустили новый автобан между столицами. Вот в Москве родился тринадцатимиллионный житель, которого назвали Космос. Сергей, будучи адептом теневой стороны, перешел в даркнет. Но и там фото разрушений и убийств довольно быстро удалялись, впрочем, он успевал делать скриншоты и рассматривал их часами. А насмотревшись до тошноты, переносил на бумагу и холст, словно продолжая смерть, делая ее легальной.

– Вы боитесь, что окажетесь в плену и будете убиты, верно? – подытожила государственная психотерапевтка, женщина, на лице которой, кажется, застыло изумление от новых терапевтических кейсов, и оттого брови всегда были слегка приподняты.

– Боюсь. – Сережа посмотрел ей в глаза. – Еще я боюсь, что я сумасшедший. И что вы донесете на меня за мои рисунки.

– Вы не сумасшедший, – успокоила его психотерапевтка. – Погружаясь в смерть, вы даете сигнал психике, что она с вами уже случилась. А значит, бояться нечего. Что вы чувствуете, когда заканчиваете картину?

– Радость и облегчение. Как после классного секса.

– Вот видите. Радость и облегчение… Я не донесу, что вы рисуете. Во-первых, это нарушение профессиональной этики. А во-вторых, вы делаете это у себя дома. Вы же тайные выставки не устраиваете?

– Нет, что вы, как можно!

– Ну и рисуйте себе, если вас это успокаивает и никому вредит, – разрешила государственная психотерапевтка, но на всякий случай отправила к психиатру.

Тот таблеточки выписал. Вроде получше стало. Предложила еще сеансы билатеральной стимуляции: на движущийся на экране шарик смотреть. Помогает справиться с тревожным состоянием. Метод доктора Шапиро. Нет, это не мужик, это женщина. Сомневаетесь? А вы отмечайте уровень тревоги по шкале от одного до десяти до и после сеанса. Вот ссылочка на шарик. Ну и про медитации на «Госчелобите», любезный, не забывайте. Сайт, конечно, глючный, но надо, Сергей, надо. Утром встали, иммерсивный шлем на голову надели, помедитировали – и никакой тревоги. Астропрогнозы смотрите? Они настраивают на хорошее. Позитивная психология. Как это иногда? Надо каждый день, тогда будет результат. Это же привычка, новые нейронные связи в головном мозге. Надо их формировать, день за днем, день за днем.

Помыв Зене лапы в тазике после прогулки, танатохудожник прошел на кухню, куда трупы тоже успели проникнуть, потому что выбрасывать их было жалко, а реализовывать не существовало никакой возможности, и стал варить себе кофе. Другой после шатаний с собакой по жаре бахнул бы пива или рюмочку, но не Сережа. Алкоголь повышал уровень тревоги по шкале от одного до десяти до ста пунктов, поэтому он его не употреблял. Телефон в чехле с утятами, лежащий на столе, снова зажужжал сообщением. И снова. И еще раз. И еще. Сережа понял, от кого они. Только один человек так беспардонно обрушивал на него поток сознания. Это была Вера.

⁂

Вера могла бы стать не более чем очередной моделью для его некрофильской серии, но не стала. Он, как утверждала психолог с изумленным лицом, в нее эмоционально включился. Начиналось все обыкновенно. Сережа познакомился с Верой в инстаграме[2], где он выкладывал свои шокирующие работы. Заметил ее среди лайкающих, изучил профиль: эффектная, кудри с рыжим отливом, крупные зубы, длинная талия – такую удобно рисовать – и слегка затуманенный взор зеленоватых глаз. Сперва он решил, что она просто считает такой взгляд соблазнительным, но потом Вера призналась, что у нее просто не очень хорошее зрение. Выразил симпатию в комментариях, обменялись сообщениями. Сережа уверенно шутил, рассказывал, что выставляется в «ГЭС-2» и так, по мелочи, слал умильные фотки с собакой. Переписка становилась отвязнее. Неожиданно для себя, раньше, чем позволяли пикаперские приличия, Сережа выпросил фотку обнаженной груди. Грудь была хороша, полна, мягка даже на глаз, заметные голубые вены ее ничуть не портили. Вера призналась, что она кормящая мать. Ну да, муж. Трое детей, все сыновья, младшему год и девять. В профиле же все написано… Но профиль художника не сильно интересовал.

– Меня покормишь? – в шутку спросил Сережа.

– Конечно, – ответила кормящая мать. – Где бы ты хотел, чтобы я тебя покормила?

– На эскалаторе Московского метрополитена, – продолжал деликатно шутить Сергей.

Вера оказалась женщиной слова. Взяла и покормила. Не на эскалаторе, конечно, а в номере отеля, где все стены и потолок были зеркальные.

– Сука ты. Тварь, – повторял Сергей и шлепал кормящую мамашу по ее молочной попке.

Она взвизгивала в ответ на шлепки и сжимала грудь так, что казалось, еще немного – и та лопнет. Но Вера выскальзывала из рук и члена, поворачивалась и направляла соски в его искаженный рот. Сергей послушно сосал. В лабиринте зеркал и разных ракурсах художник наблюдал за этим сакральным процессом. Вроде бы вот это он, а вроде и не он. И эмоционально включился. Когда после интимной встречи Сережа надумал по традиции изобразить труп любовницы, он не смог этого сделать. Возможно, потому, что молоко было слишком живым. Сладковатым на вкус и со странным забытым запахом бесконечного тепла. Он захотел еще, и встречи в зеркальной комнате стали регулярными.

– А ты в курсе, что все люди изначально женского пола? – спросила как-то Вера, осушив до дна бутылочку воды после очередного сеанса кормления.

– В смысле?

– Все эмбрионы женского пола. А потом у них отрастает пенис.

– То есть ты хочешь сказать, что мужик – это женщина с хуем.

– Выходит, что так.

Так бы они и продолжали нежить друг друга в зеркалах, он – глотать ее молоко, она – его сперму, если бы Вера не написала, что хочет каждый день просыпаться с ним в одной кровати. Сергей забеспокоился. Там же трое детей. Она что, их с собой притащит? Прямо в кровать? Дети – это очень страшно.

– Ну зачем я тебе нужен, – вздыхал Сережа, с облегчением вспоминая, что его адреса кормящая мамаша не знает. А то, чего доброго, еще явится сюда со своей оравой… – Я бедный, – с вызовом напоминал он.

Он говорил так всем любовницам, для которых становился крашем, и это всегда гасило костер их страсти – все же женщины ему попадались с мозгами. Зачем таким нищеброд?

– Мне не нужен ты. Мне нужна я. Рядом с тобой я обретаю себя.

Сережу эта мотивация бесила, потому что была запредельно пошлой, точно выуженной из бездарных психологических книжек, на которые, слава богу, тоже наложили эмбарго. Но и тешила его эго, все же не каждая женщина готова уйти от мужа, солидного государственного гражданина, к какому-то художнику-некрофилу. Нет, конечно, он не какой-то, художник он, Сергей Шмеле. Вообще-то он Шмелев, но Таня предложила выкинуть последнюю буквы фамилии. Вышло забавно и даже как-то по-французски. Или он не Сергей? Как же его зовут?

Нетерпеливые сообщения были не от Веры, а от ее мужа. Все девять штук. Последнее такое:

– Я убью тебя. Сука ты. Тварь.

Голова немного закружилась, внутри черепа Сережа вновь ощутил и шум, и пустоту, как это было, когда он увидел лежащую на полу мать и домашнюю тапочку. Сережа зацепился взглядом за холст с изображением вывалившегося из танка солдата, изо рта которого текла струйка крови (киноварь van Gogh номер 311, тысяча рублей за тюбик), и, почувствовав успокоение, открыл всю цепочку сообщений.

Стало очевидно, что об их связи и намерении кормящей мамаши просыпаться в одной кровати с сумасшедшим живописцем узнал меланхоличный, как следовало из ее рассказов, супруг. Прочитал, наверное, переписку, бедолага. Он явно не собирался сдавать свои матримониальные позиции. Сергей несколько раз прошелся взглядом по банальным фразам обманутого человека, лишенного художественного дара. В нем фигурировали такие выражение, как «женщина с низкой социальной ответственностью», «идиота делаете» и «художник хуев». И финальное – «Я убью тебя. Сука ты. Тварь». Сережа заблокировал контакт. Оно и хорошо – кормящая стала его чересчур уж допекать своими нежностями. Нежность могла сбить творца с проторенного пути служителя смерти, а что делать на стороне жизни, он совсем не знал.

Но тревога все еще выкручивала изнутри, сжимая внутренности так, что трудно было вдохнуть. Сережа вспомнил рекомендации психотерапевтки, сел на стул и сконцентрировался на дыхании. Один – вдох-выдох. Два – вдох-выдох. Три… Зена подошла почти неслышно и положила крупную голову ему на колени. Одно ухо загнулось, и хозяин его поправил. Погладил по бежевому пятну на теплом лбу. Под шерстью проступала розовая кожа. Зена зажмурила глаза. Сережа, стараясь не потревожить собачий кайф, свободной снова достал телефон, нашел ссылку на сеанс билатеральной стимуляции и включил терапевтическое видео. Серый шарик бегал по экрану в разные стороны. Влево, а затем вправо. И снова влево. Наверх. И вниз. Сережа следил за шариком, пока экран не расплылся перед глазами, как расплывалась его странная жизнь, которую у него выходило собрать, почувствовать и легализовать, лишь проведя кистью или мастихином по холсту.

⁂

Первой мыслью Сережи, когда он проснулся, было понимание, что его могут убить. И не в гипотетическом плену этюдов его фантазии, а по-настоящему. Его убьет муж любовницы. Как в бульварном романе. Отвратительно. Нет, такого с Сережей, необыкновенным маминым ребенком, Финистом-Ясным-Соколом, конечно, не произойдет. Это все его паранойя, которая на фоне стресса прорвалась сквозь увещевания психотерапевтки и выписанные психиатром таблеточки. Сейчас он полежит, коснется ногой спящей Тани, в кровать прыгнет Зена, и страх отступит. Но утро было до омерзения приветливым. Солнце пробивалось по периметру блэкаутов, бросая на старый паркет упрямые бежевые полоски. В такие утра Сережа чувствовал себя особенно тревожно, будто солнце беспощадно освещало не только город, делая его крыши ослепительно белыми, но и все его страхи. Лето он проживал, моля небо о грозах и дожде, немного передыхал в пасмурную погоду и ждал, ждал осени. Главное, чтобы без презренного им бабьего лета, а чтобы сразу в холод, морось, переходящую в снег, скрывающий обнаженный хрупкий мир. Зимой он расцветал. Ощущения обострялись, и ему казалось, что он волк, вынюхивающий опасность в хрустящей от мороза черной чаще. Волчок. Серый. Сережа. Сергей. Но до зимы далеко.

Вторая мысль Сережи была о том, что сегодня похороны Лозовского. В кровать действительно прыгнула собака и дыхнула на него тухлым мясом. Надо ее вывести проветрить. Сережа встал, налил в стакан воды, проглотил таблеточки от тревоги, надел иммерсивный шлем и открыл «Госчелобит». Сегодня на выбор было три медитации – успокаивающая, исцеляющая и программирующая на успех и «проявленность». Болеть вроде ничего не болело, от слова «успех» его коробило. «Проявленность»… как можно проявлять то, что больше не существует? Сережа кликнул на «Отпусти тревогу за 10 минут» и залюбовался водопадом, который шумел перед его глазами. Он поворачивал голову вправо и влево – кругом торжествовала природа, но благодаря тому, что водопад находился в ущелье, было довольно сумрачно. Тревога стала отпускать.

Проветрив собаку, он приготовил яичницу, половину съел сам, половину оставил для Тани, надел тонкую черную рубашку, которая должна была подтвердить его скорбь по Лозовскому. Жена осталась дома. Во-первых, она хотела спать. А во-вторых, ей на Лозовского было наплевать.

– Прогноз посмотрел? – напомнила Таня.

– Забыл.

– Так смотри. А то мало ли что.

Сережа включил телевизор. Женщина с выгравированным жезлом-кадуцеем на шее, за спиной которой маячила астрологическая карта со знаками зодиака, уже дошла до Стрельцов. Выходит, свой прогноз он пропустил.

– Плохо, – сказала Таня. – Без прогноза лучше из дома не выходить. А следующая трансляция только через час. Не успеешь посмотреть…

– Да что может случиться на похоронах?

– Всякое. Зачем тебе вообще это нужно, непонятно. – Таня зевнула и натянула одеяло до подбородка.

– Просто интересно посмотреть на Лозовского в гробу. Сделать фотки? Тоже посмотришь…

– Сделай. Действительно интересно посмотреть на человека в гробу, – согласилась Таня.

На кладбище в кронах жирных деревьев, вскормленных покойниками, шелестели и клокотали птички: жизнь, жизнь, жизнь. А Лозовский умер… Сергей испытывал от этого факта некоторое удовлетворение. Лозовский стяжал славу за рубежом и даже выставлялся в MoMA. Сергею повезло меньше. Его некротические красотки только начали набирать популярность и обживаться в частных коллекциях. Он просто не успел совершить экспансию на Запад. Тормоз. И родился поздно, его уже и не ждали, а он раз, и на тебе. Сереже было немного стыдно за свою зависть. Да и чему завидовать? Таланту? Ну, положим, таланта там особо и не было, так, умение оказаться в нужное время в нужном месте. Вот этим Сережа не обладал. Этому можно и позавидовать.

Пришедшие проводить Лозовского в последний путь вяло собирались у входа в прощальный зал столичного некрополя. Вот заплаканные женщины, наверное жена и дочь. Подошел приятель, мастер перформанса Утюг, который прислал ему намедни печальное сообщение, и отметил, что никакая это не дочь, а любовница. И аккуратно показал тонким нервным пальцем еще на нескольких печальных теток – мол, эти все тоже любовницы.

Сережа представил, как на его похороны придут все умерщвленные им на картинах телки. И Вика, променявшая его на иномарку и тосканские закаты, сейчас, поди, на белой «Волге» ездит… И девушка с горбатым носом, которая спрашивала его, нормальная ли у нее грудь. Он ответил, что грудь отличная, и она, благодарно выдохнув, сказала, что раз он так считает, то новую она, пожалуй, делать не будет. Хотя грудь была немного обвисшей. И нос горбатый. Но Сережу это не особенно смущало, он, наоборот, любил несовершенства. И та дама, которую на картине все приняли за крупную чиновницу, хотя это было просто совпадение. Таня тогда даже убрала свою обычную иронию, с которой она относилась к портрет-мортам, так она называла рисунки супруга, и ходила по квартире, недобро сверкая глазами и приговаривая:

– Доигрался. Дотрахался. Дорисовался.

Сережа даже не понял, на кого именно похожей оказалась Надежда или Светлана, он уж и не помнил, но вышел небольшой художественный скандал. И кормящая бы пришла, села бы в уголке и смотрела на его мертвое тело, как забытая в метро собака. Может, и на могилу бы потом приходила. Приносила бы конфеты, эклеры, он сладкое любил. Покорное существо…

Сережа так замечтался о собственных похоронах, что забыл про Лозовского. Он прошел в прощальный зал, протиснулся сквозь собравшихся, немного задерживая взгляд на любовницах, и подошел к гробу поближе. Батюшка начал отпевание, поводя кадилом то влево, то вправо. Сережа наблюдал за кадилом, вспоминая про сеансы с шариком. Преставившийся художник-неореалист выглядел в гробу стариком. Запавший рот. Узкие плечи. Только волосы остались – довольно длинные седые кудри. Нет, это даже не старик, а бабка. Точно, он и раньше на бабку был похож, как же Сережа не замечал. Странно, при жизни вроде был такой здоровяк. А сейчас один нос остался. Сколько ему было?

– Сколько ему было? – спросил он у тонкой, как египетский сосуд, женщины в прозрачном темном платочке.

– Сорок шесть.

– Молодой, – заметил Сережа. – А умер от чего?

– Никто не знает, – пожала плечами женщина-сосуд. – Умер и умер. Может, пил. Может, употреблял чего. Может, просто не выдержал.

– А вы его откуда знаете?

– Я с ним спала. А вы?

– Я нет… – растерялся Сережа.

Рядом с гробом он увидел и призрак Лозовского.

– Ну, ты чего? – кивнул ему Сергей. – Не выдержал?

– Не выдержал, – ответил призрак Лозовского и виновато улыбнулся. – Айда ко мне, – пригласил он.

– Мне рано. У меня собака.

– Ну, это ты так думаешь. – Призрак Лозовского вытянул губы трубочкой и пристально на него посмотрел.

– В смысле?

– Вперед! – рассмеялся фантом. – Сам знаешь, что недолго тебе осталось…

Изящно гарцуя, призрак Лозовского скрылся в толпе. Вот сука.

– Вы с Лозовским разговаривали? – почтительно спросила женщина-сосуд.

– С Лозовским.

– У вас некродар, – догадалась женщина. – У меня нет… Вы лучше его спросите, куда он деньги дел. А то умер, а денег нет. Жена всю квартиру обыскала, не нашла. Пришлось похороны на свои организовывать. И мы еще помогли.

Гроб закрыли бархатной крышкой и попросили провожающих подождать на улице. «Могли бы, конечно, и получше купить, из сосны, лакированный, а то пошлый какой-то, с бордовой каймой атласной, фу», – подумал Сережа.

К могиле шли по узкой тропинке. Приятель рассказывал про последние месяцы жизни Лозовского. Сереже даже показалось, что он смотрит передачу про какую-нибудь знаменитость по телевизору. Слава Лозовского прошла, и он канул в творческую Лету, из-за чего сильно страдал. Единственным его другом был говорящий попугай. А когда тот умер – алкоголь. Квартира превратилась в помойку, а ее хозяин, некогда известный творческий деятель, в замызганного одинокого пьяницу. О смерти художника узнали не сразу. Только через несколько дней соседи почувствовали запах…

– Господи, откуда вы берете все эти истории кончины русских гениев?

– А что?

– Они все будто под копирку.

– Ну, не расскажешь же про русского гения, что он умер в мраморном дворце, попивая кьянти и похлопывая по задницам юных афродит…

– Если бы труп лежал несколько дней в квартире, были бы видны следы разложения и Лозовский бы вонял на все кладбище. А он вроде ничего еще…

– Там семейное захоронение, – перебила их женщина-сосуд. – Лучше бы кремировали, урну проще в могилу подкопать.

– А Лозовский чего хотел?

– Никто не знает. Он распоряжения не оставил.

Сережа подумал, что надо бы в завещании написать, чтобы его кремировали. И тело никому не показывали. Впрочем, его и так могут сжечь. На войне. В плену. В сарае. Заживо.

– Ты на поминки-то пойдешь? – спросил Утюг. – Мы потом в кафе едем. Тут недалеко.

– Надо бы. Кто там будет?

Приятель перечислил несколько знакомых по цеху имен – реставратора Журина, иллюстраторку Коровину и графика Жмыду.

– И все?

– Так остальные сидят.

– Но Жмыда-то на свободе, – заметил Сергей.

– Так он всех и сдал.

Сережа засомневался насчет поминок. Из ярких представителей арт-тусовки никого не осталось, Жмыда вообще опасен. Он отказался, сославшись на занятость.

– И чем же ты занят, неужели картины пишешь? – усмехнулся Утюг.

– Нет, конечно, ты что. Я в пекарню устроился. Хлеб пеку.

– Я думал, хлеб пекут по утрам. А сейчас уже день, – засомневался Утюг.

Сережа не успел придумать, что ответить, – собравшихся пригласили подойти к гробу попрощаться с покойным. Деревья создавали над церемонией зеленоватый купол, скрадывали солнечный свет, отчего лицо Лозовского, открытое для финальных поцелуев в будто пластмассовый лоб, выглядело еще более серым, и пудра, заботливо нанесенная танатопрактиком, стала заметна. У Сережи зачесалось в носу, и он испугался, что чихнет и сдует ее ненароком. Он вспомнил, что так и не сделал фото новопреставленного, которые обещал Тане. Вынул из кармана телефон и навел на гроб, но оказалось, что стоял слишком близко – в кадр Лозовский во всем своем посмертном великолепии не помещался. Сережа сделал шаг назад и почувствовал, что нога его соскальзывает в могилу. Мгновение – и он уже съезжал вниз по коричневой влажной глине, неплохого материала для лепки, если добавить немного крахмала и масла… Он пытался удержаться за комья земли и куски дерна, но только утащил их за собой.

– Держите мужчину! – крикнул кто-то из провожающих. – Мужчина живой в могилу упал!

Сереже на помощь поспешили два худющих могильщика с невозмутимыми лицами. Они вытащили испачкавшего колени и локти в глине Сережу. Один бесстрашно сиганул в земную щель и достал его телефон. Утюг сочувственно хлопал художника по плечам, помогал отряхнуться, женщины охали, гроб с Лозовским тем временем закрыли крышкой, в которую стали вбивать гвозди. Сережа стоял как оглушенный.

– Я ж говорю, ты следующий. – За спиной снова появился призрак Лозовского.

– А не пошел бы ты на хуй, – ответил Сережа и быстрым шагом пошел с кладбища прочь.

⁂

Дома он первым делом снял грязную одежду. Таня подняла ее с пола, хотела засунуть в стиральную машину

– Не трогай! – закричал Сережа. – Она в кладбищенской земле. Надо сжечь. Или выбросить.

– У нас и так тут кладбище, – заметила Таня. – Ты что, упал в могилу? Это все потому, что астропрогноз не посмотрел.

Сережа ничего не ответил.

– Никуда тебя отпустить нельзя. Вечно в чем-то изваляешься. Как собака, ей-богу! Туфли-то хоть оставь, они новые совсем, дорогие, – взмолилась Таня.

Сережа оттолкнул жену, метнулся к ящику, где хранились большие пакеты из «Вайлдберриз», и стал запихивать туда оскверненные джинсы и рубашку. Туфли подумал и оставил. Правда ведь новые, недешевые. Закрылся в ванной и долго стоял под душем, пытаясь смыть с себя могильные миазмы.

– С гуся вода, с меня вся худоба, – вспомнил он мамину купальную присказку.

После душа Сережа, не одеваясь, полчаса провел в компании шарика, но облегчение не наступило.

– Лозовского хоть сфоткал? – спросила Таня в надежде, что фото мертвого человека все же приведет супруга в чувство.

Сережа полез в телефон, но вместо трупа Лозовского нашел только смазанное изображение сытых деревьев и прямоугольник неба, выхваченный из могилы. По-прежнему голый, он удалился в комнату, достал пастель, кусок ватмана и стал рисовать. Несколько росчерков – и на бумаге появились его ноги в джинсах с веревочкой. Еще немного – и проступили караковые глиняные стены, из которых торчали фрагменты корней кладбищенских крупномеров. О времени Сережа, поддавшись творческому экстазу, забыл, да и есть ли время в плутоновом царстве. Он уставал, засыпал прямо на полу, просыпался и продолжал. Добавлял чуть больше пурпурного и ржавого в грунт, графитовым прорисовывал мелкие камни. И добрался уже до неба, высокого и лазурного, как своды храма, как вдруг почувствовал, что на него навалились двое или все четверо и заломили руки за спину. «Вот и пришли меня убивать», – подумал Сережа. Что-то укололо его чуть ниже поясницы, а потом еще раз и еще. Тело стало тяжелым и чужим, в затылке он ощущал дыхание кого-то огромного. Похожее Сережа чувствовал, когда в детстве на него прыгнула игривая овчарка и повалила на землю. «Пусть убьют уже, пусть», – пронеслось в голове.

Последнее, что он услышал, был Зенин лай, переходящий в вой, и Танино «Сережа, прости».