1. С момента выхода в свет книги «Вскрытые вены Латинской Америки» прошло семь лет.

Эта книга была написана с целью затеять разговор. Автор, обычный человек, обращался к таким же обычным людям, стремясь раскрыть факты, которые официальная история, рассказанная победителями, скрывает или искажает. Самый вдохновляющий отклик пришел не из литературных колонок газет, а из некоторых реальных эпизодов на улице. Например, девушка, которая читала эту книгу своей попутчице, но в итоге встала и стала читать ее вслух для всех пассажиров в автобусе, пересекавшем улицы Боготы; или женщина, сбежавшая из Сантьяго (Чили) во время резни, с этой книгой, завернутой в пеленки ее ребенка; или студент, который в течение недели ходил по книжным магазинам на улице Корриентес в Буэнос-Айресе, читая ее по кусочкам в каждом магазине, потому что у него не было денег, чтобы купить книгу.

И самые благосклонные комментарии о книге поступили не от известных критиков, а от военных диктатур, которые похвалили ее, запретив к изданию и продаже. Например, «Вскрытые вены» запрещено распространять в моей родной стране, Уругвае, а также в Чили. В Аргентине власти обличили ее на телевидении и в газетах, уверяя, что моя книга развращает молодежь. «Они не позволяют увидеть то, что я пишу, – говорил испанский поэт Блас де Отеро, – потому что я пишу то, что вижу».

Думаю, что могу сказать без капли тщеславия: спустя годы мы видим, что «Вскрытые вены» – книга со своим голосом.

2. Я понимаю, что для некоторых это могло показаться кощунственным – использовать стиль любовного романа или приключений про пиратов, чтобы рассказать о политической экономике. Но признаюсь, мне нелегко читать некоторые важные работы социологов, политологов, экономистов или историков, которые пишут на «тайном» языке. «Герметичность» языка не всегда является неизбежной ценой глубины содержания. Иногда таким образом просто скрывают неспособность к коммуникации, возведенную в ранг интеллектуальной добродетели. У меня есть подозрение, что скука, охватывающая читателя, часто служит сохранению существующего порядка: она подтверждает, что знание – привилегия элиты.

Что-то подобное, к слову, часто встречается и в определенной литературе, ориентированной на уже убежденную аудиторию. Мне кажется, что язык, механически повторяющий одним и тем же слушателям одни и те же готовые фразы, эпитеты и формулы, консервативен, несмотря на всю возможную революционную риторику. Возможно, такая «приходская литература» так же далека от революции, как порнография от эротики.

3. Человек пишет книгу, чтобы попытаться ответить на вопросы, которые не дают ему покоя, не дают спать, словно назойливые мухи. Написанное может обрести смысл для многих, если каким-то образом совпадет с общественной потребностью в ответах. Я написал «Вскрытые вены» с целью распространить чужие идеи и собственный опыт, которые, возможно, хоть немного помогут пролить свет на вопросы, преследующие нас с давних времен: является ли Латинская Америка регионом мира, обреченным на унижение и бедность? Кем обреченным? Вина ли в том Бога? Природы? Душного климата, «низших» рас? Религии, обычаев? А может, наши беды – это результат истории, созданной людьми, а значит, и изменить эту историю тоже могут люди?

Поклонение прошлому всегда казалось мне проявлением косности и консерватизма. Правые выбирают прошлое, потому что предпочитают мертвых: мир статичен, время неподвижно. Сильные мира сего, которые легитимизируют свои привилегии через наследие, взращивают ностальгию. Изучение истории сродни посещению музея, где в экспозиции лишь коллекция мумий, – и это обман. Нам лгут о прошлом так же, как лгут о настоящем: маскируя реальность. Угнетенного заставляют принять память, созданную угнетателем, чужую, неживую, бесплодную. Так он смирится с жизнью, которая ему не принадлежит, принимая ее как единственно возможную.

Во «Вскрытых венах» прошлое приходит на зов настоящего, как живая память нашего времени. Эта книга – попытка найти ключи к прошлому, которые помогут объяснить настоящее, создающее историю, исходя из того, что первым шагом к изменению реальности является ее познание. Это не список героев в маскарадных костюмах, которые умирают в бою, произнося длинные торжественные фразы. Это рассказ о тех, чьи голоса мы слышим в прошлом, чья поступь предвещает наше настоящее и будущее. «Вскрытые вены» родились из реальности, но также из других книг, лучше этой, которые помогли нам понять, кто мы есть, чтобы узнать, кем мы можем стать, и откуда мы пришли, чтобы понять, куда мы идем. Эта реальность и эти книги показывают, что латиноамериканское отставание в развитии – следствие чужого развития, что латиноамериканцы бедны, потому что богата земля, по которой мы ходим, и что места, богато одаренные природой, прокляты историей. В нашем мире, мире могущественных столиц и подчиненных окраин, нет богатства, происхождение которого не вызывало бы неудобных вопросов.

4. За время, прошедшее после выхода первого издания «Вскрытых вен», история не перестала преподносить нам жестокие уроки.

Система умножила голод и страх; богатство продолжало концентрироваться, а бедность – распространяться. Это признают и документы международных специализированных организаций, чей стерильный язык называет наши угнетенные земли «развивающимися странами» и описывает «регрессивное перераспределение доходов» как беспощадное обнищание рабочего класса.

Международный механизм продолжал функционировать: страны обслуживают товары, а люди служат вещам.

Со временем методы экспорта кризисов совершенствуются. Монополистический капитал достигает высшей степени концентрации, а его международный контроль над рынками, кредитами и инвестициями позволяет систематически и все больше распространять противоречия: окраины платят цену за благополучие центров, которые почти не испытывают потрясений.

Международный рынок остается одной из главных движущих сил этой операции. Здесь установлена диктатура транснациональных корпораций – именно транснациональных, как говорит Свизи, потому что действуют во многих странах, но остаются полностью национальными, если говорить о собственности и контроле. Мировая организация неравенства не изменяется от того, что сейчас, например, Бразилия экспортирует автомобили Volkswagen в другие страны Южной Америки, на дальние рынки Африки и Ближнего Востока. В конце концов, именно немецкая компания Volkswagen решила, что выгоднее экспортировать автомобили на определенные рынки из своего бразильского филиала: низкая себестоимость производства – бразильская, дешевая рабочая сила – тоже бразильская, а вот огромные прибыли – немецкие.

Принципиальных изменений не происходит и тогда, когда какой-либо сырьевой товар вырывается из проклятия низких цен. Так произошло с нефтью после 1973 года[129]. Разве нефть – это не международный бизнес? Являются ли Standard Oil of New Jersey (теперь Exxon), Royal Dutch Shell или Gulf арабскими или латиноамериканскими компаниями? Кто получает львиную долю прибыли? Более того, показательно, как против стран – производителей нефти разразился скандал, когда они осмелились защитить ее цену, и их немедленно сделали козлами отпущения за инфляцию и безработицу в Европе и США. Когда это развитые страны спрашивали у кого-нибудь разрешения перед тем, как повышать цены на свои товары? В течение двадцати лет цена на нефть все падала и падала. Ее ничтожная стоимость представляла собой на деле гигантскую субсидию для крупных промышленных центров мира, продукция которых, наоборот, становилась все дороже. По сравнению с постоянным ростом цен на американские и европейские товары новая цена на нефть просто вернула ее к уровню 1952 года. Сырая нефть лишь восстановила свою покупательную способность, которую имела два десятилетия назад.

5. Одним из важных эпизодов этих семи лет стала национализация нефти в Венесуэле. Национализация не разрушила зависимость Венесуэлы от нефтепереработки и сбыта, но открыла новое пространство для автономии. Уже вскоре после создания государственной компании Petróleos de Venezuela (PDVSA) она заняла первое место среди пятисот крупнейших компаний Латинской Америки. Компания начала исследовать новые рынки, помимо традиционных, и быстро приобрела 50 новых клиентов.

Однако, как всегда в таких случаях, когда государство становится владельцем главного богатства страны, возникает вопрос: кто владеет самим государством? Национализация основных ресурсов сама по себе не гарантирует перераспределение доходов в пользу большинства и не обязательно угрожает власти или привилегиям господствующего меньшинства. В Венесуэле по-прежнему сохраняется экономика расточительства. В ее центре сияет, освещенный неоновыми огнями, класс мультимиллионеров, чья жизнь полна излишеств. В 1976 году импорт вырос на 25 %, значительная часть которого пошла на оплату предметов роскоши, обильно заполнивших венесуэльский рынок. Фетишизм товаров как символ власти, человеческая жизнь, сведенная к отношениям конкуренции и потребления: среди океана недоразвитости привилегированное меньшинство копирует образ жизни и моды самых богатых слоев наиболее состоятельных обществ мира. В шуме Каракаса, как и в Нью-Йорке, «естественные» блага – воздух, свет, тишина – становятся все более дорогими и редкими. «Осторожнее, – предупреждает Хуан Пабло Перес Альфонсо[130], патриарх венесуэльского национализма и пророк восстановления контроля над нефтью: – Можно умереть от переедания так же, как от голода» [1].

6. Я закончил писать «Вскрытые вены» в последние дни 1970 года.

В последние дни 1977 года Хуан Веласко Альварадо умер на операционном столе. Гроб с его телом до самого кладбища несли на плечах люди, и это была самая большая толпа, какую когда-либо видели на улицах Лимы. Генерал Веласко Альварадо, родившийся в скромной семье на засушливых землях северного Перу, возглавил процесс социальных и экономических реформ. Это была самая глубокая и значимая попытка перемен в современной истории страны. После восстания 1968 года военное правительство провело подлинную аграрную реформу и приступило к возвращению природных ресурсов, захваченных иностранным капиталом. Однако, когда Веласко Альварадо умер, похороны революции уже давно состоялись. Этот творческий процесс был недолговечным; он завершился под давлением шантажа со стороны кредиторов и торговцев, а также из-за слабости любого патерналистского проекта, лишенного организованной народной базы.

В канун Рождества 1977 года, пока сердце генерала Веласко Альварадо готово было остановиться в Перу, в Боливии другой генерал, совершенно на него не похожий, громко ударил кулаком по столу. Генерал Уго Бансер, диктатор Боливии (1971–1978), заявил категорическое «нет» амнистии для заключенных, ссыльных и уволенных рабочих. Тогда четыре женщины и 14 детей, приехавшие в Ла-Пас из оловянных шахт, объявили голодовку.

– Сейчас не время, – говорили знающие люди. – Мы скажем вам, когда это сделать…

Женщины уселись на землю.

– Мы не просим совета, – сказали они. – Мы просто вам сообщаем. Решение принято. Там, на шахте, голодовки – обычное дело. Мы голодаем с самого рождения. Там мы тоже умираем. Медленнее, но тоже умираем.

Правительство ответило репрессиями и угрозами; но голодовка всколыхнула давно спавшие силы. Вся Боливия вздрогнула и оскалила зубы. Десять дней спустя это были уже не четыре женщины и 14 детей: к голодовке присоединились 1400 рабочих и студентов. Диктатура почувствовала, как почва уходит из-под ног. И была вынуждена объявить всеобщую амнистию.

Так встретили переход от 1977 к 1978 году две страны Анд. Севернее, в Карибском бассейне, Панама ожидала обещанного завершения колониального статуса канала после трудных переговоров с новым правительством США[131]. А на Кубе народ праздновал: социалистическая революция отмечала свои первые 19 лет свободной жизни. Несколько дней спустя в Никарагуа разъяренная толпа вышла на улицы. Диктатор Сомоса, сын другого диктатора Сомосы, наблюдал за происходящим через замочную скважину[132]. Несколько предприятий были сожжены народным гневом. Одно из них, называемое «Плазмаферезис», специализировалось на выкачивании крови. Предприятие «Плазмаферезис», разрушенное огнем в начале 1978 года, принадлежало кубинским эмигрантам и занималось продажей никарагуанской крови в Соединенные Штаты.

(В бизнесе, связанном с кровью, как и в других сферах, производители получают лишь крохи. Например, компания Hemo Caribbean платит гаитянам три доллара за каждый литр, который затем перепродает на американском рынке за 25.)

7. В августе 1976 года чилийский дипломат и политик Орландо Летельер (1932–1976) опубликовал статью, в которой заявил, что террор диктатуры Пиночета и «экономическая свобода» узких привилегированных кругов – это две стороны одной медали [2]. Летельер, бывший министр в правительстве Сальвадора Альенде, находился в тот момент в эмиграции в США. Вскоре он погиб от взрыва бомбы, заложенной в его автомобиль [3]. В своей статье он утверждал, что абсурдно говорить о свободной конкуренции в чилийской экономике, находящейся под контролем монополий, которые произвольно манипулируют ценами. Также он называл нелепым упоминание прав рабочих в стране, где настоящие профсоюзы вне закона, а зарплаты устанавливаются указами военной хунты. Летельер подробно описывал целенаправленное уничтожение завоеваний чилийского народа, достигнутых в годы правительства Народного единства. Из национализированных Сальвадором Альенде монополий и олигополий[133] половина была возвращена прежним владельцам, а другая половина выставлена на продажу. Компания Firestone купила национальный завод по производству шин, а Parsons and Whittemore – крупное предприятие по производству целлюлозы. По словам Летельера, чилийская экономика сейчас более монополизирована и концентрирована, чем накануне прихода Альенде к власти. Бизнес, как всегда, свободен, люди, как всегда, заключены в тюрьму: в Латинской Америке свобода предпринимательства несовместима с общественными свободами [4].

Свобода рынка? С начала 1975 года в Чили свободно устанавливаются цены на молоко. Результат не заставил себя ждать: две компании монополизировали рынок. Цены на молоко для потребителей сразу выросли на 40 %, тогда как цены для производителей снизились на 22 %.

Младенческая смертность, существенно уменьшившаяся в годы правления Народного единства, резко увеличилась после прихода Пиночета. Когда Летельера убили на одной из улиц Вашингтона, четверть населения Чили не имела дохода и выживала только благодаря благотворительности или собственной находчивости.

Пропасть между благополучием меньшинства, бедствиями немногих и несчастьем многих в Латинской Америке намного шире, чем в Европе или США. Соответственно, и методы, необходимые для сохранения этой дистанции, здесь намного более жестоки. Бразилия располагает огромной и хорошо оснащенной армией, но тратит на образование лишь 5 % национального бюджета. В Уругвае половина бюджета уходит на нужды вооруженных сил и полиции: пятая часть трудоспособного населения занята наблюдением, преследованием или наказанием остальных.

Несомненно, одним из самых важных событий 1970-х годов в нашей стране стала трагедия: военный мятеж, свергнувший 11 сентября 1973 года демократическое правительство Сальвадора Альенде и ввергший Чили в кровавую бойню.

Незадолго до этого, в июне, в результате государственного переворота в Уругвае был распущен парламент, объявлены вне закона профсоюзы и запрещена любая политическая деятельность [5].

В марте 1976 года аргентинские генералы снова пришли к власти: правительство вдовы Хуана Доминго Перона, погрязшее в интригах, рухнуло без особой борьбы.

Теперь три страны Юга превратились в гноящуюся рану мира, источник постоянных плохих новостей. Пытки, похищения, убийства и изгнания стали повседневной нормой. Являются ли эти диктатуры опухолями, которые нужно удалять из здоровых организмов, или гноем, который выдает заражение системы?

Я считаю, всегда существует тесная связь между интенсивностью угрозы и жестокостью ответа. На мой взгляд, невозможно понять, что происходит сегодня в Бразилии и Боливии, не учитывая опыт правления Жуана Гуларта (1961–1964) и Хуана Хосе Торреса (1970–1971). Перед своим падением эти правительства осуществили ряд социальных реформ и проводили националистическую экономическую политику, процесс которых был прерван в 1964 году в Бразилии и в 1971 году в Боливии. Аналогично можно сказать, что Чили, Аргентина и Уругвай сейчас расплачиваются за грех надежды. Цикл глубоких изменений во время правления Альенде, знамена справедливости, мобилизовавшие аргентинский рабочий класс и поднятые высоко во время кратковременного правления Эктора Кампоры в 1973 году, а также ускоренная политизация уругвайской молодежи – все это стало вызовом, который система в состоянии кризиса и беспомощности не могла вынести. Резкий поток воздуха свободы оказался губительным для ее призраков, и преторианская гвардия была призвана навести порядок. Чистка превратилась в истребление.

8. В протоколах заседаний Конгресса США часто можно найти неопровержимые свидетельства об интервенциях в Латинской Америке. Очевидно, общественному сознанию империи не дают покоя угрызения совести. В последнее время, например, участились случаи официального признания ответственности США за различные катастрофы. Широкие публичные заявления доказали, среди прочего, что правительство США напрямую участвовало в политике Чили через подкуп, шпионаж и шантаж. В Вашингтоне была разработана стратегия преступления. С 1970 года Киссинджер и спецслужбы тщательно готовили свержение Альенде. Миллионы долларов были распределены между противниками законного правительства Народного единства. Именно благодаря этим средствам, например, владельцы грузовиков смогли поддерживать свою долгую забастовку, парализовавшую значительную часть экономики страны в 1973 году. Уверенность в безнаказанности развязывает языки. Во время государственного переворота против Гуларта США содержали в Бразилии свое самое многочисленное посольство, больше, чем где-либо в мире. Линкольн Гордон, занимавший тогда пост посла, через 13 лет признался журналисту, что его правительство уже давно финансировало силы, выступавшие против реформ. «Черт возьми, – сказал Гордон, – это было своего рода привычкой в тот период… ЦРУ привыкло использовать политические фонды» [6]. В том же интервью Гордон рассказал, что в дни переворота Пентагон разместил огромный авианосец и четыре танкера у берегов Бразилии «на случай, если силы, выступающие против Гуларта, попросят нашей помощи». Эта помощь, отметил он, «не ограничивалась бы моральной поддержкой. Мы бы предоставили логистическую поддержку, припасы, боеприпасы, топливо».

С тех пор как президент Джимми Картер инициировал политику защиты прав человека, стало привычным, что латиноамериканские режимы, установленные благодаря вмешательству США, делают яростные заявления против вмешательства США во внутренние дела.

В 1976 и 1977 годах Конгресс США принял решение о приостановке экономической и военной помощи нескольким странам. Однако большая часть иностранной помощи из США не проходит через фильтр конгресса. Таким образом, несмотря на заявления, резолюции и протесты, режим генерала Пиночета в 1976 году получил 290 миллионов долларов прямой помощи от США без парламентского разрешения. В первый год своего существования аргентинская диктатура генерала Хорхе Виделы (1976–1981) получила 500 миллионов долларов от частных американских банков и 415 миллионов от двух международных учреждений (Всемирного банка и Межамериканского банка развития), в которых США имеют решающее влияние. Специальные права заимствования Аргентины в Международном валютном фонде увеличились с 64 миллионов долларов в 1975 году до 700 миллионов через пару лет.

Озабоченность президента Картера по поводу кровавой бойни, происходящей в некоторых странах Латинской Америки, кажется искренней, но нынешние диктаторы не самоучки: они изучали методы репрессий и искусства управления на курсах Пентагона в США и в зоне Панамского канала. Эти курсы продолжаются и сегодня, и их содержание, насколько известно, ни в чем не изменилось. Латиноамериканские военные, которые ныне стали предметом скандалов для США, оказались прилежными учениками. Несколько лет назад, когда Роберт Макнамара был министром обороны, он выразился прямо: «Они – новые лидеры. Я не нуждаюсь в разъяснении того, насколько важно иметь на руководящих позициях людей, которые до этого хорошо узнали, как мы, американцы, думаем и действуем. Дружба с такими людьми бесценна» [7].

Выходит, те, кто сделал нас паралитиками, теперь предлагают в дар инвалидное кресло?

9. Французские епископы говорят о другом виде ответственности, более глубоком, менее заметном: «Мы, принадлежащие к нациям, которые считают себя наиболее развитыми, входим в число тех, кто получает выгоду от эксплуатации развивающихся стран. Мы не видим страданий, которые приносим целым народам. Мы способствуем укреплению разделения современного мира, где богатые господствуют над бедными, сильные над слабыми. Осознаем ли мы, что наше расточительство ресурсов и сырья невозможно без контроля над международной торговлей со стороны западных стран? Видим ли мы, кто получает выгоду от торговли оружием, ярким примером которой стал наш народ? Понимаем ли мы, что милитаризация режимов бедных стран – это следствие экономического и культурного доминирования, осуществляемого промышленно развитыми странами, где жизнь определяется жаждой наживы и властью денег?» [8]

Диктаторы, палачи, инквизиторы: террор имеет своих исполнителей, как почта или банки, и применяется, потому что необходим. Это не заговор злодеев. Генерал Пиночет может казаться персонажем из серии «Мрачных картин» живописи Гойи, лакомым кусочком для психоаналитиков или наследником кровавой традиции банановых республик. Однако клинические или фольклорные черты того или иного диктатора, которые часто придают красочность истории, не составляют саму историю. Кто бы сегодня осмелился утверждать, что Первая мировая война началась из-за комплексов кайзера Вильгельма, у которого одна рука была короче другой? «В демократических странах скрывается насильственный характер экономики; в авторитарных странах – экономический характер насилия», – писал в конце 1940 года немецкий драматург Бертольт Брехт в своем рабочем дневнике.

В странах юга Латинской Америки центурионы захватили власть в силу необходимости системы, и государственный терроризм начинается в тот момент, когда господствующие классы больше не могут вести свои дела иными способами. В наших странах не существовало бы пыток, если бы они не были эффективны; а демократия сохранялась бы, если бы можно было гарантировать, что она не выйдет из-под контроля власть имущих. В трудные времена демократия становится преступлением против национальной безопасности – то есть против безопасности внутренних привилегий и иностранных инвестиций. Наши машины для перемалывания человеческой плоти являются частью международного механизма. Все общество милитаризуется, режим чрезвычайного положения становится постоянным, а аппарат репрессий – доминирующим благодаря подкрутке гаек в центрах империалистической системы. Когда тень кризиса нависает, необходимо усилить разграбление бедных стран, чтобы обеспечить полную занятость, публичные свободы и высокие темпы развития в богатых странах. Это отношения жертвы и палача, зловещая диалектика: существует структура последовательных унижений, которая начинается на международных рынках и в финансовых центрах и заканчивается в доме каждого гражданина.

10. Гаити – самая бедная страна в Западном полушарии. Там больше мойщиков ног, чем чистильщиков обуви: дети за монетку моют ноги босым клиентам, у которых нет обуви, чтобы ее чистить. Средняя продолжительность жизни гаитян едва превышает 30 лет. Из десяти гаитян девять не умеют ни читать, ни писать. Для внутреннего потребления возделываются суровые горные склоны, а для экспорта – плодородные долины: лучшие земли отданы под кофе, сахар, какао и другие продукты, требуемые североамериканским рынком. В Гаити немногие играют в бейсбол, но эта страна является крупнейшим мировым производителем бейсбольных мячей. В стране не редкость мастерские, где дети работают за доллар в день, собирая кассеты и электронные детали. Конечно, это экспортная продукция; и, разумеется, прибыли также вывозятся за вычетом доли, причитающейся организаторам террора. Любой намек на протест в Гаити грозит тюрьмой или смертью. Как ни невероятно, но с 1971 по 1975 год зарплаты гаитянских рабочих потеряли четверть своей и без того ничтожной реальной стоимости. Примечательно, что за этот период в страну поступил новый поток американского капитала [9].

Я вспоминаю редакционную статью в одной из газет Буэнос-Айреса, опубликованную пару лет назад. Старая консервативная газета бушевала от гнева из-за того, что в каком-то международном документе Аргентина была обозначена как слаборазвитая и зависимая страна. Как может такая культурная, европейская, процветающая и белая страна быть измерена той же мерой, что и такая бедная и черная страна, как Гаити?

Различия, несомненно, огромны – хотя они имеют мало общего с категориями анализа высокомерной олигархии в Буэнос-Айресе. Но при всех своих различиях и противоречиях Аргентина не застрахована от порочного круга, который душит латиноамериканскую экономику в целом, и никакие интеллектуальные экзорцизмы не способны отделить ее от реальности, которую в той или иной степени разделяют все страны региона.

В конце концов, массовые убийства генерала Виделы ничем не цивилизованнее, чем расправы Папы Дока Дювалье[134] или его преемников, хотя репрессии в Аргентине и имеют более высокий технологический уровень. По сути, обе диктатуры служат одной и той же цели: обеспечивать дешевую рабочую силу для международного рынка, требующего дешевую продукцию.

Едва придя к власти, диктатура Виделы поспешила запретить забастовки и провозгласила свободу цен, одновременно заморозив заработные платы. Через пять месяцев после государственного переворота новый закон об иностранных инвестициях уравнял в правах иностранные и национальные компании. Так разрешилась «несправедливая» ситуация, в которой некоторые транснациональные корпорации, такие как General Motors (чей мировой объем продаж равен валовому национальному продукту всей Аргентины), находились в «невыгодном положении» по сравнению с местными компаниями. Также теперь практически без ограничений разрешены переводы прибыли за границу и репатриация инвестированного капитала.

Через год после установления режима реальная стоимость заработных плат сократилась на 40 %. Это стало возможным благодаря террору. «15 000 пропавших без вести, 10 000 заключенных, 4000 убитых, десятки тысяч изгнанников – такова голая статистика этого террора», – написал писатель Родольфо Уолш в открытом письме. Оно было отправлено 29 марта 1977 года трем лидерам хунты. В тот же день Уолш был похищен и убит.

11. Надежные источники подтверждают, что лишь малая часть новых прямых иностранных инвестиций в Латинскую Америку действительно поступает из стран происхождения [10]. Согласно исследованию, опубликованному Министерством торговли США, лишь 12 % средств поступает из головных офисов американских компаний, 22 % – это прибыли, полученные в Латинской Америке, а оставшиеся 66 % – это кредиты, взятые в местных и международных финансовых учреждениях. Аналогичная пропорция характерна для инвестиций из Европы и Японии. Часто эти 12 % от головных офисов – всего лишь стоимость старого оборудования или искусственно завышенная цена, установленная корпорациями на их технологии, патенты или бренды. Таким образом, транснациональные корпорации не только захватывают внутренние кредитные ресурсы стран, где они действуют, предоставляя взамен сомнительный капитал, но и значительно увеличивают внешний долг этих стран.

В 1975 году внешний долг Латинской Америки был почти в три раза больше, чем в 1969 году. Бразилия, Мексика, Чили и Уругвай направляли в 1975 году около половины доходов от экспорта на погашение задолженности и уплату процентов по долгам, а также на выплаты прибыли иностранным компаниям. В Панаме эти выплаты поглощали 55 % экспортных доходов, а в Перу – 60 % [11]. В 1969 году каждый житель Боливии был должен внешним кредиторам 137 долларов [12]. К 1977 году эта сумма выросла до 483 долларов. С жителями Боливии не советовались, когда брали эти кредиты, и они не видели ни одного цента из этих займов, которые словно накинули им на шеи удавки.

Citibank не появляется в списках кандидатов ни в одной из стран Латинской Америки, где еще проводятся выборы; и ни один из генералов, управляющих диктатурами, не носит имя Международного валютного фонда. Но чья рука исполняет, а чья совесть дает приказы? Кто дает в долг, тот и командует. Чтобы платить, нужно больше экспортировать, а больше экспортировать нужно для финансирования импорта и для покрытия утечки прибылей и роялти, которые иностранные компании выкачивают в свои головные офисы. Рост экспорта, покупательная способность которого падает, означает зарплаты на уровне голодания. Массовая бедность, ключ к успеху экономики, ориентированной на внешний рынок, блокирует рост внутреннего потребительского рынка в объемах, необходимых для гармоничного экономического развития. Наши страны превращаются в эхо, теряя свой голос. Они зависят от других и существуют, пока отвечают на нужды других. При этом перестройка экономики под внешние запросы возвращает нас к изначальной удушающей схеме: она открывает двери для грабежа иностранными монополиями и вынуждает брать новые и большие займы у международных банков. Порочный круг совершенен: внешний долг и иностранные инвестиции требуют увеличения экспорта, который они же и поглощают. Эту задачу нельзя выполнить вежливо. Чтобы латиноамериканские рабочие исполняли свою роль заложников чужого процветания, они должны оставаться в плену – внутри или за пределами тюремных решеток.

12. Беспощадная эксплуатация рабочей силы не противоречит интенсивному использованию технологий. Никогда не противоречила на наших землях: например, легионы боливийских рабочих, оставивших свои легкие в рудниках Оруро во времена Симона Патино, работали в условиях наемного рабства, но с использованием очень современной техники. Оловянный барон умело сочетал самые передовые технологии своего времени с самыми низкими зарплатами [13].

Сегодня импорт технологий из более развитых экономик совпадает с процессом экспроприации национальных промышленных предприятий в пользу всемогущих транснациональных корпораций. Централизация капитала происходит через «безжалостное выжигание устаревших уровней предпринимательства, которые неслучайно принадлежат национальным владельцам» [14]. Технологии поступают в виде вторичных решений, но за копии берут как за оригиналы. В 1970 году Мексика заплатила вдвое больше за импорт технологий, чем в 1968 году. Между 1965 и 1969 годами Бразилия удвоила свои платежи; то же самое произошло в тот же период с Аргентиной.

Перенос технологий увеличивает растущие внешние долги и оказывает разрушительное влияние на рынок труда. В системе, организованной для утечки прибыли за границу, рабочая сила традиционных предприятий теряет рабочие места. Взамен сомнительного стимулирующего эффекта на остальную экономику индустриальные островки современной промышленности жертвуют рабочими местами, сокращая время, необходимое для производства. Наличие обширной и растущей армии безработных, в свою очередь, облегчает уничтожение реальной стоимости заработных плат.

13. Даже в документах ЭКЛАК теперь говорится о международном перераспределении труда. Через несколько лет, надеются технические специалисты, Латинская Америка будет экспортировать промышленные товары в том же объеме, в каком она сейчас продает за границу сырье и продовольствие. «Разница в оплате труда между развитыми и развивающимися странами – в том числе и в Латинской Америке – может привести к новому разделению деятельности между странами, перемещая, по соображениям конкуренции, отрасли, в которых стоимость рабочей силы имеет большое значение, из первых во вторые. Например, затраты на рабочую силу в обрабатывающей промышленности, как правило, гораздо ниже в Мексике или Бразилии, чем в США» [15].

Это стимул к прогрессу или неоколониальная авантюра? Электрическое и неэлектрическое оборудование уже входит в число основных экспортных товаров Мексики. В Бразилии растут продажи автомобилей и вооружения за границу. Некоторые страны Латинской Америки переживают новую стадию индустриализации, во многом вызванную и направляемую иностранными потребностями и владельцами производственных мощностей. Не является ли это еще одной главой в нашей долгой истории «развития извне»? На международных рынках рост цен происходит не в целом на «промышленные товары», а на самые сложные и технологически насыщенные товары, доступные только экономически развитым странам. Основным экспортным товаром Латинской Америки, независимо от того, что именно она продает – сырье или промышленные изделия, остается дешевая рабочая сила.

Разве не является наша история непрерывным опытом насильственной деформации и раздробления, замаскированным под развитие? Столетия назад завоеватели опустошали почву, чтобы выращивать экспортные культуры, и уничтожали коренное население в рудниках и промывочных ямах, чтобы удовлетворить спрос на серебро и золото за границей. Питание доколумбового населения, которое смогло выжить после геноцида, ухудшилось ради чужого прогресса. В наши дни перуанский народ производит рыбную муку, богатую белками, для коров в США и Европе, но белок практически отсутствует в рационе большинства перуанцев. Филиал Volkswagen в Швейцарии сажает одно дерево за каждый проданный автомобиль, жест экологического уважения, в то время как филиал Volkswagen в Бразилии вырубает сотни гектаров леса для интенсивного производства мяса на экспорт. Все больше и больше мяса продается за границу бразильцами, которые сами редко его едят. Не так давно в разговоре Дарси Рибейру упомянул, что республика Volkswagen по сути ничем не отличается от «банановой республики». На каждый доллар, полученный от экспорта бананов, в стране-производителе остается только 11 центов, и из этих 11 центов только незначительная часть приходится на работников плантаций [16]. Изменяются ли пропорции, когда латиноамериканская страна экспортирует автомобили?

Уже нет кораблей с рабами, пересекающих океан. Теперь торговцы рабами работают прямо из министерств труда. Африканские зарплаты, европейские цены. Что представляют собой государственные перевороты в Латинской Америке, если не последовательные эпизоды грабительской войны? Сразу после переворотов новоиспеченные диктатуры приглашают иностранные компании эксплуатировать дешевую и обильную местную рабочую силу, безлимитные кредиты, налоговые льготы и природные ресурсы, находящиеся в непосредственной близости.

14. Сотрудники программы чрезвычайной помощи правительства Чили получают зарплату, эквивалентную 30 долларам в месяц. Килограмм хлеба стоит полдоллара. Таким образом, они могут позволить себе два килограмма хлеба в день. Минимальная зарплата в Уругвае и Аргентине сегодня равна стоимости шести килограммов кофе. В Бразилии минимальная зарплата достигает 60 долларов в месяц, но боияс фриас – сезонные сельскохозяйственные рабочие – зарабатывают от 50 центов до одного доллара в день на плантациях кофе, сои и других экспортных культур. Корм для коров в Мексике содержит больше белков, чем рацион крестьян, которые ухаживают за этими коровами. Мясо этих коров предназначено для немногих привилегированных ртов внутри страны и в основном для международного рынка. Под покровительством щедрой политики кредитов и официальных субсидий в Мексике процветает сельское хозяйство, ориентированное на экспорт, тогда как с 1970 по 1976 год количество доступных белков на душу населения снизилось, и в сельских районах только один из пяти детей имеет нормальный вес и рост [17]. В Гватемале рис, кукуруза и бобы, предназначенные для внутреннего потребления, фактически забыты, в то время как кофе, хлопок и другие экспортные культуры получают 87 % кредита. Из десяти семей, работающих на кофейных плантациях, которые являются основным источником валютных поступлений страны, лишь одна питается соответственно минимальным стандартам [18]. В Бразилии лишь 5 % сельскохозяйственных кредитов направляется на выращивание риса, бобов и маниока – основных продуктов питания для населения. Остальные средства идут на экспортные культуры.

Недавнее падение международных цен на сахар не вызвало, как это бывало ранее, волну голода среди кубинских крестьян. На Кубе больше нет недоедания. Напротив, почти одновременное повышение цен на кофе на международном рынке никак не облегчило хроническую нищету рабочих на бразильских кофейных плантациях. Увеличение цен на кофе в 1976 году – временный всплеск, вызванный морозами, уничтожившими урожай в Бразилии, – «не отразилось непосредственно на зарплатах», как признал один из руководителей Бразильского института кофе [19].

Фактически экспортные культуры сами по себе не противоречат благосостоянию населения и не исключают «внутреннего» экономического развития. В конце концов, экспорт сахара помог Кубе создать новый мир, в котором все имеют доступ к плодам развития, а солидарность является основой человеческих отношений.

15. Всем известно, кто обречен оплачивать кризисы, вызванные корректировкой системы. Цены на большинство товаров, которые Латинская Америка продает, неумолимо падают по сравнению с ценами на продукцию, которую она покупает у стран, монополизирующих технологии, торговлю, инвестиции и кредиты. Чтобы компенсировать эту разницу и выполнять обязательства перед иностранным капиталом, приходится увеличивать объемы экспорта, покрывая снижение цен. В этом контексте диктатуры Южного конуса сократили зарплаты рабочих вдвое, превратив предприятия в лагеря принудительного труда. Рабочие также вынуждены компенсировать падение стоимости своей рабочей силы, которая является их товаром на рынке. Они обязаны работать больше часов, чтобы компенсировать снижение покупательной способности своих зарплат. Международные рыночные законы воспроизводятся в микромире жизни каждого латиноамериканского рабочего. Для тех, кому «повезло» иметь постоянную работу, восьмичасовой рабочий день существует лишь на бумаге. Часто приходится работать 10, 12, а то и 14 часов, и многие работают и в выходной день.

В то же время участились несчастные случаи на производстве – человеческая кровь, принесенная на алтарь производительности. Вот три примера – эти несчастные случаи произошли в Уругвае в конце 1977 года:

– владельцы карьеров, в которых добывают камни и щебень для строительства железной дороги, удвоили прибыли. В начале весны 15 рабочих погибли при взрыве гелинита;

– у пиротехнического завода выстроилась очередь из безработных. На производстве заняты дети. Побиты все рекорды производительности. 20 декабря – взрыв: пять рабочих погибли, десятки ранены;

– 28 декабря, 7 утра. Рабочие отказались входить на консервный завод по переработке рыбы, почувствовав сильный запах газа. Им угрожали: если не войдут, потеряют работу. Они продолжали отказываться. Им угрожали снова: вызовем солдат. Компания уже не раз прибегала к помощи армии. Рабочие вошли. Итог: четыре погибших и несколько госпитализированных. Причина – утечка аммиачного газа [20].

Тем временем диктатура с гордостью провозглашает: уругвайцы теперь могут купить дешевле, чем когда-либо, шотландский виски, английский джем, датскую ветчину, французское вино, испанский тунец и одежду, сшитую на Тайване.

16. Мария Каролина де Жесус родилась среди куч мусора, в которых рылись стервятники. Она росла, страдала, много работала, любила мужчин, рожала детей. В тетради она записывала неразборчивым почерком свои будни и заботы. Журналист случайно прочитал ее записи, и Мария Каролина де Жезус стала известной писательницей. Ее книга «Фавела» (Quarto de despejo), дневник пяти лет жизни в грязном предместье Сан-Паулу, была прочитана в 40 странах и переведена на 13 языков.

Золушка Бразилии, феномен мирового масштаба, Мария Каролина де Жезус покинула трущобы, объехала весь мир, давала интервью, позировала для фотографий, получала награды от критиков, ее окружали вниманием кавалеры и принимали президенты.

Прошли годы. В одно воскресное утро, в начале 1977 года, Мария Каролина де Жезус умерла среди куч мусора, в которых рылись стервятники. Никто уже не вспоминал о женщине, которая написала: «Голод подобен динамиту, которым начиняют человеческое тело».

Этой женщине, всю жизнь питавшейся объедками, ненадолго разрешили стать избранной. Позволили сесть за стол. После десерта заклятие было снято. Но после десерта исчезло и волшебство. Пока длился ее сон, Бразилия оставалась страной, где каждый день сто рабочих становятся инвалидами из-за производственных аварий, а из каждых десяти детей четверо обречены стать нищими, ворами или уличными артистами.

Статистика улыбается, но люди страдают. В системах, организованных вопреки здравому смыслу, вместе с ростом экономики растет и социальная несправедливость. В самый успешный период бразильского «чуда» уровень детской смертности увеличился в бедных районах самого богатого города страны. Внезапное процветание благодаря нефти в Эквадоре принесло цветное телевидение вместо школ и больниц.

Города разрастаются до предела. В 1950 году в Латинской Америке было шесть городов с населением более миллиона человек. К 1980 году их будет 25 [21]. Огромные легионы рабочих разделяют на окраинах крупных городских центров ту же судьбу, которую система уготовила «лишним» молодым гражданам. Латиноамериканская изобретательность совершенствует формы выживания для тех, кто добывает средства случайными заработками. «Производственная система демонстрирует явную неспособность создавать продуктивные рабочие места, чтобы поглотить растущую рабочую силу региона, особенно многочисленные контингенты городской рабочей силы…» [22].

Недавнее исследование Международной организации труда указывало, что в Латинской Америке более 110 миллионов человек живут в условиях «крайней бедности». Из них 70 миллионов можно считать «неимущими» [23]. Какой процент населения ест меньше, чем необходимо? Согласно данным специалистов, «доходы, на которые невозможно обеспечить минимальное сбалансированное питание», получают «в Бразилии – 42 % населения, 43 % колумбийцев, 49 % гондурасцев, 31 % мексиканцев, 45 % перуанцев, 29 % чилийцев, 35 % эквадорцев» [24].

Как подавить взрывы восстаний среди обездоленных широких масс? Как предотвратить возможные вспышки? Как избежать расширения этих масс, если система не работает в их интересах? Если исключить благотворительность, остается только полиция.

17. На наших землях индустрия террора, как и любая другая, платит высокую цену за иностранное ноу-хау. Внедряется и широко применяется американская технология подавления, проверенная на практике в четырех уголках планеты. Однако было бы несправедливо не признать определенную тягу к творчеству в этом направлении у латиноамериканских правящих классов.

Наша буржуазия не была способна к самостоятельному экономическому развитию, а ее попытки создать национальную промышленность были кратковременны и не так уж эффективны. На протяжении всего нашего исторического процесса власть имущие также не раз доказывали отсутствие у них политической фантазии и культурную бесплодность. С другой стороны, они сумели создать гигантскую машину страха и внесли свой вклад в механизм истребления людей и идей. Недавний опыт стран бассейна реки Ла-Плата весьма показателен в этом смысле.

«На работу по дезинфекции у нас уйдет много времени», – сразу предупредили аргентинские военные. Вооруженные силы были последовательно вызваны правящими классами Уругвая и Аргентины для подавления сил перемен, искоренения недовольных, сохранения внутреннего порядка привилегий и создания экономических и политических условий, привлекательных для иностранного капитала: опустошенная земля, порядок в стране, послушная и дешевая рабочая сила. Нет ничего более упорядоченного, чем кладбище. Население мгновенно превратилось во внутреннего врага. Любой признак жизни, протест или простое сомнение становится опасным вызовом с точки зрения военной доктрины национальной безопасности.

А потому были созданы сложные механизмы предупреждения и наказания.

Под поверхностной хаотичностью скрывается глубокая рациональность. Чтобы репрессии действовали эффективно, они должны выглядеть произвольными. За исключением дыхания, любое действие человека может быть квалифицировано как преступление. В Уругвае пытки стали привычным элементом обычного допроса: жертвой может стать любой человек, а не только подозреваемый или виновные в оппозиционных действиях. Это порождает всеобщее чувство ужаса перед пытками, подобно парализующему газу, который проникает в каждый дом и в душу каждого гражданина.

В Чили жертвами охоты на людей стали тысячи человек, а вот в Аргентине граждан не расстреливают, а похищают. Жертвы исчезают. Невидимые армии ночи делают свое дело. Нет трупов, нет и преступников. Таким образом, резня – всегда неофициальная, и совершается безнаказанно, и потому коллективная тревога усиливается. Никто не привлекается к ответственности, никто не дает объяснений. Каждое преступление – это болезненная неопределенность для близких жертвы, а также предупреждение для остальных. Государственный терроризм направлен на то, чтобы парализовать население страхом.

Чтобы получить или сохранить работу в Уругвае, необходимо заручиться одобрением военных. В стране, где так трудно найти работу за пределами казарм и полицейских участков, это правило не только подталкивает к бегству значительную часть из 300 000 граждан, чьи имена значатся в черных списках левых, но и помогает угрожать остальным. Газеты Монтевидео часто публикуют публичные раскаяния и заявления граждан, которые, словно на всякий случай, бьют себя в грудь: «Я никогда не был, не являюсь и не буду…»

В Аргентине больше нет необходимости запрещать книги официальными указами. Новый Уголовный кодекс карает, как и прежде, автора и издателя книги, признанной опасной. Но теперь он также наказывает типографа, чтобы никто не решился напечатать сомнительный текст, и дистрибьютора, и продавца, чтобы никто не осмелился его продать. Более того, он карает читателя, чтобы никто не смел читать такие книги, а тем более хранить их. Читателю книги отводится роль, аналогичная потребителю наркотиков [25]. В обществе глухонемых, проект которого пытаются воплотить власти, каждый гражданин должен стать своим личным Торквемадой.

В Уругвае недонесение на других считается преступлением. Поступить в университет можно, только письменно поклявшись, что будешь сообщать о каждом, кто займется в университете «любой деятельностью, не связанной с учебой». Студент становится соучастником любого происшествия, произошедшего в его присутствии. В проекте общества лунатиков каждый гражданин должен быть полицейским для себя и для других. Однако система, вполне справедливо, не вызывает доверия. В Уругвае 100 000 полицейских и солдат, но также 100 000 информаторов. Шпионы работают на улицах, в кафе, в автобусах, на заводах, в школах, в офисах и в университете. Тот, кто вслух пожалуется на то, что жизнь так дорога и тяжела, попадает в тюрьму: он совершил «посягательство на моральный дух Вооруженных сил», что карается лишением свободы на срок от трех до шести лет.

18. На референдуме в январе 1978 года голос за диктатуру Пиночета отмечался крестиком под флагом Чили. Голос против, однако, отмечался под черным прямоугольником.

Система хочет слиться с образом страны. Система – это страна, утверждает официальная пропаганда, которая днем и ночью обрушивается на граждан. Враг системы – это предатель родины. Способность возмущаться несправедливостью и воля к изменениям считаются доказательствами измены. Во многих странах Латинской Америки те, кого не высылают за границу, живут в изгнании на своей земле.

Но в то же время, когда Пиночет праздновал свою победу, диктатура называла забастовки, которые вспыхивали по всей Чили, несмотря на террор, «коллективными прогулами». Подавляющее большинство похищенных и исчезнувших в Аргентине – это рабочие, которые занимались профсоюзной деятельностью. В неисчерпаемом народном воображении постоянно рождаются новые формы борьбы, «работа в печали», «работа – в гневе», а солидарность находит новые каналы, чтобы избавиться от страха. В 1977 году в Аргентине проходили массовые забастовки, когда опасность потерять жизнь была столь же реальной, как и риск утратить работу. Силу сопротивления организованного рабочего класса с его долгой традицией борьбы нельзя уничтожить одним махом. В мае того же года, когда уругвайская диктатура подвела итоги своей программы «опустошения сознания» и коллективного подавления, она была вынуждена признать, что «в стране все еще остается 37 % граждан, интересующихся политикой» [26].

В этих странах мы наблюдаем не дикое младенчество капитализма, а его кровавую дряхлость. Недоразвитость – это не стадия развития. Это его следствие. Недостаточное развитие Латинской Америки проистекает из развития других стран и продолжает его питать. Беспомощная из-за навязанной ей роли международного раба, больная с момента своего рождения, эта система стоит на глиняных ногах. Она провозглашает себя неизбежной судьбой и хочет казаться вечной. Любое воспоминание является потенциально подрывным, потому что оно отличается от идеала, как и любая проекция будущего. Зомби заставляют питаться несоленой пищей: соль опасна, она может его пробудить. Система находит свой идеал в неизменном обществе муравьев. Поэтому она не ладит с людской историей, которая так часто меняется. И потому, что в истории людей на каждое разрушение рано или поздно приходит ответ – созидание.