В 1940-х годах известный колумбийский экономист Луис Эдуардо Ньето Артета написал апологию кофе. Кофе добился того, чего в предыдущие экономические циклы страны не добивались ни рудники, ни табак, ни индиго, ни хина: установил в стране зрелый экономический порядок. Текстильные фабрики и другие отрасли легкой промышленности неслучайно появились в департаментах, производящих кофе: Антиокии, Кальдасе, Валье-дель-Кауке и Кундинамарке. Демократия мелких сельскохозяйственных производителей, занятых выращиванием кофе, превратила колумбийцев в «умеренных и благоразумных людей». «Самая мощная предпосылка, – писал он, – для нормального функционирования политической жизни Колумбии заключалась в достижении особой экономической стабильности. Кофе обеспечил ее, а вместе с ней – спокойствие и умеренность» [79].

Однако прошло немного времени, и в стране поднялась волна насилия. На самом деле прославление кофе не прервало в Колумбии волшебным образом долгую историю восстаний и кровавых мятежей. На этот раз в течение десяти лет, с 1948 по 1957 год, крестьянская война захватила мелкие хозяйства и крупные поместья, пустыни и посевные площади, долины, джунгли и андские плоскогорья. Она вынудила целые сообщества к массовому исходу, породила революционные партизанские отряды и банды преступников, превратив всю страну в кладбище: по оценкам, конфликт унес жизни 180 000 человек [80]. Кровавая бойня совпала с периодом экономической эйфории для правящего класса. Но правомерно ли принимать процветание одной социальной группы с благополучием целой страны?

«Виоленсия» началась как противостояние между либералами и консерваторами, но динамика классовой ненависти все больше подчеркивала его характер как социальной борьбы. Хорхе Элиэсер Гайтан, вождь либералов, которого олигархия его партии, в метаниях между презрением и страхом, называла «Волком» или «Негодяем», завоевал огромную популярность среди народа и угрожал установленному порядку. Когда его застрелили, разразился настоящий ураган. Сначала на улицах столицы возник неудержимый людской поток, стихийное «боготасо»[64], а затем насилие перекинулось в сельскую местность, где уже некоторое время сеяли ужас банды, организованные консерваторами. Долго копившаяся ненависть крестьян взорвалась, и, пока правительство отправляло полицейских и солдат, чтобы кастрировать мужчин, вспарывать животы беременным женщинам и подбрасывать детей в воздух, чтобы насадить их на штыки под лозунгом «не оставить даже семени», доктора либеральной партии укрывались в своих домах, не изменяя благородным манерам и не меняя джентльменского тона своих манифестов, а в худшем случае уезжали в изгнание. А крестьяне платили жизнью. Война достигла невероятной жестокости, подпитываемой жаждой мести, которая только росла по мере продолжения конфликта. Появились новые виды казни: при «разрезе галстука» жертве перерезали горло и в разрез вытягивали язык, оставляя свисать с шеи. Продолжались изнасилования, пожары, грабежи; людей разрубали на куски или сжигали заживо, сдирали кожу или медленно расчленяли; батальоны уничтожали деревни и плантации; реки окрашивались в красный цвет; бандиты разрешали жить в обмен на дань деньгами или грузами кофе, а карательные силы изгоняли и преследовали бесчисленные семьи, которые бежали в горы в поисках убежища: в лесах женщины рожали детей. Первые лидеры партизан, движимые жаждой мести, но без четких политических целей, бросались на разрушение ради разрушения, выплескивая гнев кровью и огнем без других намерений. Имена участников насилия (лейтенант Горилла, Дурная Тень, Кондор, Краснокожий, Вампир, Черное Крыло, Ужас Равнин) не наводят на мысли о революционной эпопее. Однако дух социальной борьбы отражался даже в песнях, которые пели банды:

И в конце концов, беспорядочный террор, смешанный с требованиями справедливости, проявился и в Мексиканской революции Эмилиано Сапаты и Панчо Вильи[65]. В Колумбии ярость вырывалась наружу всеми возможными способами, но неслучайно именно это десятилетие насилия породило впоследствии политических партизан, которые, подняв знамена социальной революции, сумели занять и контролировать обширные территории страны. Крестьяне, уставшие от насилия, уходили в горы и там организовывали сельскохозяйственные работы и самооборону. Так называемые независимые республики продолжали предоставлять убежище преследуемым даже после того, как консерваторы и либералы подписали в Мадриде пакт о мире. Лидеры обеих партий в атмосфере тостов за здравие решили поочередно брать власть в интересах национального согласия и затем, уже совместно, начали операцию по «зачистке» подрывных элементов. В одной из таких операций против повстанцев Маркеталии было выпущено полтора миллиона снарядов, сброшено 20 000 бомб и задействовано 16 000 солдат [81].

В разгар «Виоленсии» один из офицеров сказал: «Не рассказывайте мне сказки. Приносите уши». Можно ли объяснить садизм репрессий и жестокость войны клиническими причинами? Были ли они результатом природной жестокости их участников? Человек, который отрезал руки священнику, поджег его тело и дом, а затем разорвал его на куски и выбросил в канаву, кричал, когда война уже закончилась: «Я не виноват. Я не виноват. Оставьте меня в покое». Он потерял рассудок, но в каком-то смысле был прав: ужас насилия лишь выявил ужас самой системы. Ведь кофе не принес счастья и гармонии, как пророчил Ньето Артета. Правда, благодаря кофе оживилось судоходство по Магдалене, появились железнодорожные линии и шоссе, накопились капиталы, которые дали начало некоторым отраслям промышленности. Однако внутренняя олигархическая система и экономическая зависимость от иностранных центров власти не только не были нарушены процессом роста кофейной индустрии, но, напротив, стали для колумбийцев еще более тяжелым бременем. Когда десятилетие «Виоленсии» подошло к концу, Организация Объединенных Наций опубликовала результаты своего исследования питания в Колумбии. С тех пор ситуация ничуть не улучшилась: 88 % школьников в Боготе страдали от авитаминоза, 78 % – от арибофлавиноза, более половины имели недостаточный вес; среди рабочих авитаминозом страдал 71 %, а среди крестьян долины Тенса – 78 % [82]. Исследование выявило «серьезный дефицит защитных продуктов питания – молока и его производных, яиц, мяса, рыбы, а также некоторых фруктов и овощей, которые совместно обеспечивают организм белками, витаминами и минеральными веществами». Социальная трагедия проявляется не только в свете выстрелов. Статистика указывает, что уровень убийств в Колумбии в семь раз выше, чем в Соединенных Штатах, но также показывает, что четверть трудоспособного населения Колумбии не имеет постоянной работы. Ежегодно в Колумбии 250 000 человек безуспешно ищут работу. Промышленность не создает новых рабочих мест, а сельская структура латифундий и мелких хозяйств тоже не нуждается в дополнительных рабочих руках: напротив, она постоянно изгоняет новых безработных в пригороды городов. В Колумбии более миллиона детей не имеют возможности посещать школу. Однако система может позволить себе роскошь содержать 41 университет, считая государственные и частные учреждения, каждый из которых имеет различные факультеты и отделения, предназначенные для обучения детей элиты и небольшой части среднего класса [83].